Высшая степень обиды

Глава 20

Ночевала я в своей бывшей комнате. В ней давно уже сделали «взрослый» ремонт, а мою маленькую кровать поменяли на двуспальную. Когда мы приезжали в гости, это было очень кстати.

Я не стала вечером задергивать шторы – побоялась проспать до обеда. Поэтому, как только открыла глаза, сразу увидела сизые тучи за окном – пока без дождя. Серый свет ненастного дня проникал в комнату и делал ее очень уютной. За закрытой дверью что-то стукнуло, я приподнялась на локте и прислушалась. Наверное, папа готовил завтрак – для меня. На душе стало тепло и... тесно, что ли? Я не знала названия тому, что чувствовала сейчас. Взгляд нечаянно упал на телефон, и вдруг вспомнилось, что сегодня воскресенье. А в воскресенье у курсантов выходной, а чего доброго, еще и увольнение!

– Нет, мамуль, – печально объяснял мне Ромка, – мы даже не на территории – завезли... Чумной форт в Кронштадте. Не то экскурсия, не то занятие… Пока не ясно.

– Мама, – успокаивал меня Сережка, – у нас пока никаких увольнений. Но в конце октября обещали – я говорил тебе. Мы рвались на закрытие фонтанов – не пустили даже классом. Ты сообщи только заранее, как соберешься, и я попытаюсь отпроситься. Мы на хорошем счету, должны отпустить. Ты же хочешь в Александрию? Я очень хочу. И Ромулька тоже… тык… идиот…

– Вы что – деретесь? – удивилась я.

– Ромулька тут… ты! Нет, мам, ну он совсем! Он теперь Ромулька. Девчонки его так зовут, а он психует.

– А у вас там есть девочки? – удивилась я опять.

– Конечно, мама! Ну, ты даешь!

– Рома, прозвища это ужасно обидно, но эти девочки просто глупо заигрывают с тобой. Если не хочешь, чтобы тебя так звали, то просто игнорируй тех, которые обзываются. Сделай вид, что их не существует для тебя – это обязательно подействует.

– А ты, Сережка, за кого – за своих или чужих?

Я еще напомнила им номер телефона деда и попросила звонить ему хотя бы изредка. Сказала, что сейчас нахожусь у него, что вызвало довольный возглас… В общем, я узнала много нового. Но главная новость – моими мальчиками интересуются девочки, и они там есть. Почему-то вспомнилась красавица Катя. Я сразу же открестилась – Боже упаси, ее даже показывать им нельзя, обязательно влюбятся оба. Наши с ними вкусы во многом совпадали. И если уж я – женщина, оказалась под таким сильным впечатлением, то моим мальчикам сам Он велел. Нельзя… рассорятся.

Умывшись, заглянула на кухню. В той же одежде, что и вчера и фартуке, повязанном на пуловер, папа помешивал на сковороде уже зарумянившийся лук. Тихо и уютно гудела вытяжка над плитой, вкусно и аппетитно пахло жареным луком, какао и еще чем-то из детства.

– Доброе утро, пап, – подошла я к нему и потерлась лбом о его плечо. Он склонил ко мне голову.

– П-прос…нулась? А я… т-тебе ка-ашу – гурь-рь...

– Правда – гурьевская? – заинтересовалась я.

Открыв крышечку на кастрюльке, сунула туда нос и покачала головой:

– Мухлюешь? Упрощенный вариант? Без слоев пенок? – и засмеялась, увидев его пристальный ласковый взгляд: – Да я и сама так делаю – из готового уже топленого молока и тоже с изюмом. А это что у нас будет?

Он аккуратно высыпал лук в утятницу, кивнул, отворачиваясь к мойке:

– Гуля-аш. Со сла-ад…ким перцем и к-кра-асным вином.

– Здорово, – прошептала я и села за стол. Почему-то подумала, что ему будет приятно поухаживать за мной. Довольно улыбаясь, папа поставил передо мной плоскую тарелочку с растекшейся по ней быстро остывающей кашей и кинул сверху кусочек масла. Я ела манную кашу, а папа внимательно наблюдал за этим.

Моя каша была вкусной. А гуляш он готовил для мамы. Раз уж услышал вчера, что она придет, то понятно, что старается только для нее. И не понимает, совсем не понимает, что она не станет есть. И ничего уже не примет от него – ни его еды, ни его заботы. Неужели невозможно сообразить это, понять ее хоть чуть-чуть? Неужели они не способны просчитывать элементарные вещи, чтобы потом не разочаровываться и не жалеть? Сдавило переносицу... я машинально запрокинула голову и прикрыла глаза, пережидая слезы.

– Так вк-кусно? – улыбался, похоже, папа.

– У-у-у…гум, – склонилась я опять над тарелкой. Нет, не понимает. Или понимает, но все равно на что-то надеется. Так, наверное, и надо. А я с ними с ума сойду. Сердце сжалось в нервном предчувствии – я же не вытяну на себе все это…

Мама позвонила ближе к двенадцати. И я услышала, как замерло все на кухне – наверняка ведь прислушивался и даже почти не дышал сейчас.

– Зоя, может нужно что-нибудь купить? Я как раз иду мимо магазина.

– Папа… нужно что-нибудь из продуктов? – обернулась я в сторону кухни.

– Н-нет… п-пускай сама…

– Хорошо… Зоя, спустись вниз минут через пять, пожалуйста, – попросила вдруг мама, – оденься только…

– Ты не поднимешься? – замерла я в ожидании ответа. На кухне тоже было тихо-тихо.

– Чуть позже, ладно? Хочу сказать тебе кое-что… между нами – по-женски.

Я заглянула к папе. Он сидел на диванчике, положив руки на стол, и смотрел перед собой. На плите булькал гуляш.

– Мы сейчас подойдем, папа.

– Д-да…? – поднял он голову.

– Конечно.

Мама сидела в беседке на детской площадке и чистила банан. Улыбнулась и похлопала по скамейке рядом с собой.

– Садись. Хочешь? Я тут купила… К Васильевой не стала вчера ехать, сняла номер. Думала-думала весь вечер, да так и уснула голодной, а не ела со вчерашнего утра. Так ты будешь? Еще есть, – вгрызлась она в банан.

– Папа накормил. Сейчас готовит венгерский гуляш… Мама, просто попробуй, хорошо? Чисто символически. Он очень старается, встал рано…

Мама грустно улыбнулась, похлопала меня по коленке, дожевала банан и заговорила:

– Вот об этом самом… ты сейчас изо всех сил будешь стараться помирить нас, так же?

– Нет, что ты?! Я отлично тебя понимаю. Дело не в этом.

– В этом самом, Зайка – в нем. У тебя уже прорывается – нечаянно, просто из жалости… Я тут подумала… расскажу-ка я тебе все, как оно есть чтобы ты лучше ориентировалась. Это не долго, не нервничай, ничего страшного – папа подождет, – вздохнула она опять.

– Я где-то даже могу понять его… не простить – понять. У меня климакс с пятидесяти, либидо тает, как снег…, а он еще орел – да. Я никогда не отказывала в близости, даже желание было, но это – желание сделать ему приятно, это была нежность, благодарность за то, что все еще желанна, потребность в ласке…

Всего этого уже нет. И нет уже того, чего ждешь от человека, готовясь шагнуть вместе с ним в старость – уважения, тепла, чувства опоры рядом. Как тебе объяснить? С ним ты привыкла быть собой и его принимаешь таким, какой он есть – со всеми привычками, болячками и доверяешь бесконечно… во всем. Ладно, – хмыкнула она, – грязненький пример: вот станешь ты старой и нечаянно пукнешь, а тебе вдруг скажут – будь здорова. Без иронии и издевки, а просто с улыбкой. Потому что тобой не брезгуют и в этом случае, и не побрезгуют в любом другом – любят. Вот такое чувство полного и безоговорочного доверия, почти родства душ – оно ушло, Зоя. Ты хоть немножко ловишь мысль, или я совсем сумбур несу?

– Ловлю. Причин ложиться с папой в постель не стало, как и желания встречать с ним старость.

– Есть еще долг. Но он снял его с меня, когда отказался от своего долга по отношению ко мне. Уже нет страсти, нет доверия и нет уважения. Зачем он мне, Зоя? Он сильно меня обидел и ушло еще одно важное – потребность и желание заботиться о нем, хранить, беречь… Не старайся это склеить, Зайка, не нужно. Я тоскую – да, но уже не по нему, а по тому, чего он лишил меня – ощущению надежного плеча рядом. Да… хочется теплых слов, ласки, но от него не приму, а от кого другого не нужно и это уже навсегда. Поэтому все так грустно…

– Он очень сильно жалеет, мама.

– Верю. Но помочь ничем не могу – за любое удовольствие нужно платить.

– Он не помнит толком, что говорил тогда, не может отвечать за те слова – они говорились в полубреду.

– И тут верю. В его возрасте уже противопоказаны большие нагрузки, а тут – ослепительное соитие с мечтой, выложился, бедный, на все сто… Не зли меня, Зоя! – подхватилась она со скамьи, – он же пришел прямо от нее, духами ее провонялся, вот и сказал то, что думал… это, как у пьяного… Не может за слова – пускай отвечает за дела. Все на этом, я постаралась объяснить тебе и надеюсь – ты прониклась. У меня есть кое-какие предложения, их обсудим уже вместе. Это все, что я хотела. Обещаю держать себя в руках. И даже поесть. А почему – нет?

Как только мы вошли в квартиру, мама спросила:

– Говорят – здесь кормят и неплохо? Я бы не отказалась, хотя еще и не время обеда.

– Я-а не з-завтракал, могу с то-обой, – тихо ответил папа. Фартук он снял и даже переоделся – сейчас на нем были джинсы и легкий летний джемпер. Светлый – он очень шел ему.

Мама кивнула и прошла мыть руки. А папа как-то напряженно вглядывался в мое лицо.

– Пап, – растеряно улыбнулась я, – а я не могу – некуда.. Я же только поела!

– П-просто по-осидишь, – широко улыбнулся он и, кивнув каким-то своим мыслям, прошел на кухню. Мне показалось, или он уже стал говорить если и не лучше, то немного свободнее?

Мама и правда сильно проголодалась. Потому что хорошая порция гуляша с картошкой-пюре улетела в нее вмиг. Посмотрев на это, я и себе решила попробовать и потянула вилкой из папиной тарелки. Он, шутя, шлепнул меня по руке, и мама отметила:

– Реакция хорошая, речь даже со вчерашнего дня стала свободнее… Доедай, я посижу в гостиной. Вкусно, кстати, готовишь – правильной дорогой идете, товарищ. Спасибо, – встала мама и ушла в комнату.

А папа заулыбался и стал быстро доедать. Кивнул мне на утятницу – поешь, мол. Я опять потянула из его тарелки. Он засмеялся.

– Значит так, – объявила мама, когда все мы устроились в гостиной, – ты вполне дееспособен и Зоя не обязана обеспечивать тебе реабилитацию. Дело в том, что она сама сейчас проходит лечение. С ней случился почти твой инсульт, Игорь, это был гипертонический криз и тяжелый, – ровно говорила она, выпрямив спину и сложив руки на коленях.

– Дело к старости… и со своей стороны я делаю все, что могу, чтобы мои старческие проблемы обрушились на Зою как можно позже. Зая, пиши список…

Я послушно достала из стола форматный лист и карандаш, и приготовилась записывать.

– Прогулки в любую погоду – у тебя плохой цвет лица. Логопед – найди в интернете или лучше спроси у своего лечащего. Реабилитация… что-то тебе советовали – обязательно, но ты не воспользовался. Это может быть профилактический центр или санаторий – я не знаю. Но, пожалуйста – не в Новой Рузе. Займись собой, Игорь, и сделай это для Зои – просто пожалей ее. Она у нас одна и все наши проблемы неминуемо свалятся на нее. Пусть это будет позже, чем раньше. Ты уже что-то делаешь – готовишь просто замечательно. Не ожидала – честно... Но этого мало, тебе не просто хобби свое нужно найти, а снова стать здоровым.

И последнее – лучше всего тебе было бы сойтись со своей мечтой. Если она умная женщина, то будет мирно кормиться от тебя, а заодно и побережет донора.

– На то, что-о т-ты м-мен…

– Рассчитывать не стоит – да. Сам понимаешь – в постель с тобой я больше не лягу…

– А я-а и не оч-ч…

– А вот это как раз понятно – с мечтой мне не сравниться, но и сиделкой для тебя на старости я быть не желаю. А вот она, думаю, согласится – у тебя есть деньги. Это, кстати, большой плюс во всей нашей ситуации. Иногда людям не на что даже лекарства купить.

– Я-а не про то! Я-а не оч-ч…

– Так научись говорить, чтобы понятно было чего ты там не очень хочешь.

– Не рассчи-итываю…

– И правильно делаешь, – встала мама, – Зоя, у нас через два часа поезд.

– Ух, – с облегчением выдохнула я, растерянно глядя на папу. Гроза прошла стороной… пощадила, а по ощущениям – даже полечила. Или нет?

– Мама пра-ава, – кивнул он, – я-а – все сам.

– Спасибо, папа, – поцеловала я его в щеку.

В пакете, который он всучил мне в дорогу, в большой пластиковой банке поместился весь гуляш, что еще оставался в утятнице и еще картошка в плоском судке с крышкой.

– П-прие-едете – р-раз-зо-огреее… – запнулся он и умолк. Крепко обнял меня у двери, а смотрел на маму – все время смотрел.

На поезд мы успели вовремя. Когда он тронулся, пошел дождь и мама заметила:

– Надо же… будто ждал. Только выехали из-под навеса, а он тут как тут.

– Ты хорошо с ним поговорила. У меня бы так не получилось.

– Не знаю, Зоя, – устало ответила она, прикрывая глаза: – Я страшно злилась и держала себя в руках – тебе же обещала. Если бы отпустила себя… Пускай тебя благодарит.

– Ничего не осталось, кроме ненависти, да, мама?

– Память избирательна, Зайка, – ответила она тихо, – за все наши годы было много всего – и хорошего и плохого. Но когда человека любишь, хочется, чтобы он был хорошим и память услужливо стирает плохие воспоминания. Все прошлые годы помнятся, как счастливые. Конечно же, осталась благодарность за них, но она не перевесит…

– Странно…, а у меня вспоминается только плохое…

– Так ты Черножопик у нас, – улыбнулась мама, – а Черножопики вообще мыслят нестандартно и загадочно.

И я тоже улыбнулась. Почему-то улыбнулась… Все зависит от того, кто говорит и – как. Может, и правда – не было в этом прозвище ничего оскорбительного для меня?

– Не переживай, Зайка, – похлопала меня по руке мама, – ему нужно шевелиться, нужно двигаться и действовать – он мужчина. Провести остаток жизни на кухне – оно может и интересно, но глупо – согласись. Вычухается в конце концов, куда он денется. А то ты вроде опять приуныла?

– Возвращаться как-то… – отвернулась я.

– Хотела погулять по Питеру? Так погода, вроде… не о том шепчет.

– Нет… боюсь – там уже ждет письмо, мама. Что мне делать с его письмом?

– Читать. А я вот возвращаюсь с радостью, хотя только сейчас в голову пришло – нам бы с тобой пробежаться по магазинам, побаловать себя, а я сразу тащу тебя обратно. Соскучилась за Тасей. И пойдут дожди… чтобы дом не отсырел, уже сейчас нужно будет завести буржуйку. Люблю это дело – запах дров в углу, даже дыма… Я посплю немного – ночь почти не спала. Толкнешь, ладно?