Высшая степень обиды

Глава 34

Папу грузить по поводу встречи с Виктором я тоже не стала, как и маму. Одно дело, когда сил не было держать в себе то, что наболело, вот и вываливала на них... Вроде как делила надвое, получая хоть какое-то облегчение. Не самое лучшее дело, понятно... по отношению к ним особенно. Но как-то понимаешь это всегда задним числом. И другое дело… когда уже странным образом не болит. Щемит, ноет… боится обмануться и хочет верить, вспоминает еще, гадство… это внутреннее мое «я». Вспоминает и видит. И пока оно будет стоять перед глазами, не помогут никакие оправдания и объяснения, потому что это было. И как я смогу поверить, что не повторится, если он сам не может понять – как оно случилось? Значит, нет никакой гарантии, что не случится опять…

К папе я ввалилась в субботу вечером. Само собой, предупредив о приезде. В квартире было тепло, чисто и опять очень вкусно пахло. И от этого хотелось плакать. Лучше бы он на работу ходил.

– Папа? Ты, кажется, говорил, что собираешься консультировать какой-то новый препарат? Или сорвалось? – выясняла я после того, как разделась, разгрузила гостинцы – молоко и домашние яйца, купленные у соседей, и вымыла руки. Мы спокойно ужинали, у папы было хорошее настроение, он кормил меня. Вопрос казался мне безобидным…

– Я-а уже работаю – дистанционно, – опять затянул он, меняясь в лице.

– Та женщина с твоей работы… – поняла я.

– Да, – обреченно кивнул он, – я-а плохо поступил с ней. И с мамой. Я не трушу и не прячусь – просто не хочу возвращаться в это, даже вспо-оминать. Работать дистанционно удобнее. Платят же?

– Ну да…

Улыбалась, доедала, хвалила и папа отвлекся, заговорил о работе… Но как же у них по живому еще, как хрупко и как больно. Не лезть бы в это – пусть бы уже, как есть, а я всунулась опять.

Хотя сейчас он выглядел неплохо и чувства жалости, как раньше – неконтролируемого, инстинктивного уже не вызывал. Похудел, конечно, так это почти всегда только на пользу. Зато больше не выглядит неухоженным – чуть волнистые волосы аккуратно подстрижены, цвет лица живой – смуглый без прозелени (по Пашке). Глаза больше не прячет… и чувство такое, что они тоже немного ожили.

– Ты придумал, чем будешь кормить мужиков? Может, нужна помощь? – напомнила я.

– Замариновал на ночь свиные отбивные, – с готовностью отчитался он, – острый соевый соус с чесноком, домашний майонез, взбитое яйцо, перец и пригоршня сухой мелиссы.

– Соль? – напомнила я с умным видом.

– Соевый соус… – улыбался он.

– Сдаюсь, – подняла я руки.

Мальчишки прибыли на следующий день к десяти часам утра.

Я не видела их… июль, август, сентябрь и половину октября – давно, очень давно не видела. И не то, чтобы тосковала – нет, я же знала, что они в порядке, но скучала сильно. Поэтому и обнимала очень крепко, кинувшись открывать дверь вперед папы.

Ромка стиснул меня в ответ, чмокнул в щеку и отстранился, шагнув к папе и протягивая руку:

– Здравствуй, дед!

А Сережка обнял меня и стоял так, пока я не отлипла от него сама. Потом потянул носом...

– Ого, как у вас тут пахнет!

– Вот это не я, это ваш дед, его и хвалите, – радовалась я, – разувайтесь скорее, мойте быстренько руки…

У них была красивая курсантская форма – синее полупальто, идеально отутюженные брюки, начищенные до блеска ботинки, шапка…

– Ребята, а шапки еще не рановато?

– Объявлена форма зимняя – значит зимняя, – недовольно проворчал Ромка, приглаживая рукой чуть влажные, такие же черные и густые, как у деда, волосы.

– Жарко, конечно, но в машине и парке снимем, можно будет и так… – отмахнулся Сергей.

Потом мы уже вдвоем с дедом сидели и с удовольствием смотрели, как шустро наши мужики уничтожают отбивные и запеченную картошку, хрустят малосольными огурцами…

– Завтрак скудный был? – посочувствовала я, а Ромка засмеялся и весело взглянул на меня.

– Лично я могу завтракать пять раз подряд. Забыла, мам?

Я радостно кивнула и тоже заулыбалась – помнила, как в пятнадцать они резко пошли в рост. Тогда я не успевала готовить и наполнять холодильник – из него постоянно торчали две одинаковые задницы. Да и потом тоже… Но сейчас недокормленными они точно не выглядели. Еще часок побеседовав с дедом и рассказав ему про учебу и жизнь вообще, мальчишки засобирались и стали торопить меня:

– Пора, мам.

И вот тут почувствовалась неловкость. Ее не уловил дед, который давно не видел их и знал не так хорошо, но я-то…? Они, конечно, были в курсе, что в Александрии будет ждать или уже ждет отец. И как же мне хотелось знать – что такого он сказал им, если они фактически приняли его сторону? Это же понятно. Может и не совсем так, но точно помогли ему встретиться со мной и дали возможность объясниться. Что же он мог сказать и как…?

Когда мы уже ехали в маршрутке – один впереди, а второй рядом, я осторожно спросила:

– Отец сказал мне, что говорил с вами.

– Да, – коротко ответил Роман.

– И… что?

– Мы никогда так не сделаем, мам, – кивнул он.

И все. Я не знала – что на это сказать, поэтому промолчала. Похоже, что этот мужской разговор так и останется для меня тайной. Я не представляла себе Усольцева, плачущего и посыпающего голову пеплом, тем более – перед сыновьями. Скорее это могло быть похоже на общий отчет и скрупулезный анализ того, что случилось. Тут я могла только гадать… и о том, что он сейчас скажет мне – тоже.

– Ребята, пока мы будем разговаривать с папой, где будете вы?

– Мы? А мы покатаемся в вагончиках, – обернулся Рома к Сергею, – ты как? Нарежем пару кругов, а потом будем у залива… возле бескозырки, ладно?

– Там всегда ветер и холодно, наверное, – забеспокоилась я, – зайдите хоть под деревья, за камыши.

– Мам, ну! Ветра сегодня нет. Солнце… ладно, пройдем дальше и посидим на лавочке. Ты хоть об этом не думай. Думай о том, что мы тут, – замялся Сережка.

– И вы не переживайте, все будет хорошо. Мы с папой умные взрослые люди, – вздохнула я.

– Ну да… – из уст Романа это прозвучало непередаваемо. Я сделала вид, что не услышала – обсуждать с ними Усольцева не собиралась, давать оценку его действиям – тоже. Пускай и дальше выкручивается сам… как может.

Вскоре маршрутка притормозила на нужной остановке в Петергофе. Мы вышли и замерли втроем, глядя на пышные кроны желтеющих уже парковых деревьев. Оттуда остро тянуло осенними запахами – больше почему-то дубовым листом… или желудями, а еще дождевой влагой. Почти месяц лило, канавки, наверное, все переполнены.

– Пошли.

Мы не спеша прошли по улице Аврова мимо Дворцовых, или Императорских конюшен, где снимали «Три толстяка»… Стены и башни из яркого красного кирпича, так похожие на средневековые крепостные, сейчас были красиво оттенены белой лепниной и выглядели непривычно аккуратно. Роман даже остановился, внимательно разглядывая их.

– Отреставрировали недавно. Красиво… жаль, что только фасад. И не весь… – сделал он вывод, пройдя чуть дальше.

Справа за решеткой уже виднелись лужайки, деревья и малые канавки парка. А меня начинало потряхивать… Немного не доходя до входа, остановилась и попросила:

– Сходите за билетами, а я пока здесь постою. Идите-идите. Деньги нужны?

– Обижаешь, мам, – проворчал Роман. Ромка-ворчун… Старается выглядеть солиднее и старше, а Сережа этим не заморачивается. Мои мальчики… смуглые копии молодого Усольцева. Вечно загорелые его копии…

Когда они скрылись за поворотом, я достала из сумки таблетку и маленькую бутылочку воды. Открутила крышечку, запила… Заодно заглянула в зеркальце – серовато-бледновата от волнения и не накрашена… принципиально. И одета так, как мне удобно – в легкий пуховик по колено, темные джинсы на байке и теплые ботинки. Я не наряжалась и никак не готовилась к этой встрече – только морально. Все равно мне уже не переплюнуть всех молодых и красивых, которые ходят вокруг. Смысл? Тогда я всегда была при параде, а результат… Так что, какая уж есть.

– Мама, пойдем, – осторожно подхватил меня за руку Роман. С другой стороны пристроился Сережа.

– Вы, как под конвоем меня… – неудачно пошутила я.

– Если ты хоть немного против, – остановился Сергей и чуть повысил голос: – Мы прямо сейчас уедем отсюда!

– Ну, что ты? Это я так... Ну все, дальше я пройдусь сама. Как вы считаете – отец уже там?

– Там. А мы тут – рядом, мам. Как ты решишь, так и будет, – процедил Роман и всучил мне пакет: – На, тебе нужнее, таскай его сама…

Ох, нелегким был этот разговор для Усольцева – думалось мне. Очень нелегким… От волнения срывало дыхание. Нужно успокоиться и не спешить… это мой выбор – никто меня туда не гонит и не заставляет, так же?

Он заметил меня издалека. Наверное, еще раньше, чем я, потому что когда я увидела его, он уже шел навстречу. И я остановилась, вглядываясь. Черное форменное полупальто и кашне, фуражка в руке… вот уже можно разглядеть лицо. Не так похудел, как осунулся. Стали острее скулы, отчетливее прорезались носогубные складочки, и седина… белые виски, а раньше – с проседью… все так. Пожалуй, сейчас я выгляжу намного лучше ... рассматривала я его уже в упор.

– Спасибо, что пришла, – качнул он головой, стоя напротив и так же жадно вглядываясь в мое лицо.

– Почти под конвоем доставили, – хрипло призналась я и прокашлялась. Да что меня…?

– Куда пойдем? – спросила уже спокойнее.

– Прямо?

Пошли прямо. Я машинально перешла на левую сторону. Усольцев согнул руку и тихо предложил:

– Цепляйся?

Я уцепилась. Мы шли и смотрели прямо перед собой. Нужно было что-то говорить и срочно. Я мучительно соображала – что…? Но первым заговорил он, накрыв мои пальцы своей рукой в кожаной перчатке:

– Невыносимо стыдно, Зоя… ужасно стыдно перед тобой, – его голос звучал глухо и сдавленно, – никаких оправданий тут нет и быть не может. Я не сильно верю в подсознание – всегда был реалистом. Виноват уже потому, что допустил… то, что с тобой случилось, допустил. Спроси, пожалуйста… – что еще? Я старался, чтобы после письма вопросов не осталось. Но если есть – спрашивай.

Я и спросила… первое, что пришло в голову:

– Ты знал про Андрея Зацепина? Что он… неравнодушен?

– Знал, конечно, – с готовностью ответил он, выдохнув с облегчением – не иначе.

– Тогда почему не сказал? Зачем разрешал? – не понимала я. Волновалась. И почему, на самом деле?

– Давай тут сядем. Здесь плед? – потянулся он забрать у меня легкий пакет.

– Да, как всегда.

– Я сам… давай, – расстелил он флиску на лавочке и сел первым. Я потопталась и грамотно прицелилась, но он притянул меня и усадил вплотную к себе, обнимая за плечи. И ничего… ни ощущения близости, ни какого-то отклика соскучившегося тела… только напряглась вся.

– Пожалуйста… – прозвучало тихо и хрипло, – посиди так… теплее. Я объясню, Зоя… только получится издалека.

– Давай, как получится, – у меня тоже вышло тихо. Постаралась отпустить себя и расслабиться. Действительно – так было и теплее и даже уютно. Захотелось забыться хоть на время – совсем чуть-чуть. От Усольцева пахло его туалетной водой и еще формой. Это был особый… совсем не противный, но узнаваемый запах лодки, а если вперемешку с парфюмом, то этот запах ощущался знакомым и даже родным.

– Я долго не понимал, во что втянул тебя. С самого начала мало знал о флотской службе – видел со стороны, мечтал… красиво. Те книжки, что давал тебе… они меня воспитали, можно сказать – Колбасьев, Соболев... Я всю глубину задницы понял только на Большом севере. До этого было трудно, не то слово... но только для меня. Дошло, когда встретил вас в Мурманске. Пока нес тебя, когда ты падала с ног, а мальчишки висели на руках у Пашки, я чуть с ума не сошел – утром меня должен был ждать катер до Рослякова. А еще я знал тогда… знал куда везу тебя – в оборванные стены, обшарпанное… все. Некогда было, на самом деле некогда, а стыдно за это… просто не передать, Зоя. Я совсем не так хотел для вас... Ну, хоть выспаться тебе тогда дали, – горько улыбнулся он.

– Вообще не понимаю – к чему это? Вообще не в тему! Мы постепенно все там сделали, – глядя на него, честно пыталась я вспомнить хоть что-то плохое из того времени. Вспоминалась только сбитая коленка Сережки.

– Тысделала. Я из доков тогда не вылезал. И только вы там привыкли, только обжились... я представлял все вообще не так! Дурная романтика быстро схлынула, и стало понятно, что вся она только за ваш счет – за счет жен. Потому что в море ее нет. Есть только работа и ожидание встречи – до трясучки, до дрожи! Вот и вся романтика... Я вообще жил и служил за твой счет и твоими силами – переезды, безденежье, ответственность за детей, вечные коробки, неустроенность, невозможность для тебя работать по любимой специальности, потом нелюбимая работа… Я всегда очень ценил и ценю это, Зоя.

– Не то, чтобы я не любила школу… просто я не учитель. Не мой талант, – и сама призадумалась я, – но вроде справлялась.

– Ты со всем справлялась, – плотнее прижал он меня к себе, – а я за двадцать лет ничего не дал тебе за это… побрякушку. Только заставлял без конца справляться. А потом ты устроилась в Дом офицеров и засветилась... Тебе стало интересно. Как я мог запрещать? То малое, что, наконец, радовало тебя? И Зацепин отлично знал, что я все про него понял. Хотя ему и не нужно было ничего знать, он никогда не позволил бы себе лишнего.

– Почему ты так уверен? – совсем успокоилась я.

– Человек такой, – пожал плечами Усольцев, – я насмотрелся на всяких. Разбираюсь немного.

– Он подарил мне на память кулон – сердце, прибитое к якорю.

– Сунул как-то? – невесело кивнул Виктор.

– Да. Откуда ты знаешь? – удивилась я.

– Что ж ты так удивляешься все время? – улыбался он, – сама ты не взяла бы. Это же ясно. И целоваться с ним не стала бы на виду у всех.

– Ты же ничего там не отчебучил? – забеспокоилась я.

– Обижаешь, – улыбнулся он уголком рта, – ему только посочувствовать... Но прекратить нужно было, тут ты права. Хотя бы ради него. Не переживай – там все в порядке. А я даже почти и не ревновал, только немного завидовал ему – красиво танцевали.

– Мог бы и сам научиться.

– Так, как он? Нет, Зоя, так я точно никогда не смог бы, а жалкое подобие ты бы хвалила, конечно... А вот у тебя выходит замечательно. Партнер должен быть на уровне.

– Саня говорила – трусами в сорок лет сверкаю, – вспомнила я.

– Балерины постоянно сверкают – и ничего. Забудь, – посоветовал он. Ну и ладно тогда.

Усольцев помолчал, а потом отвернулся, отпустив меня. Сцепил перед собой руки и расстроено попросил:

– Давай...спрашивай еще… – и вдруг повернулся ко мне, будто только что вспомнив: – Ты же молишься, когда мы в море? Я еще раньше видел у нас молитву на листочке. Писала не ты. Ребята говорили, что молитва ходит… И иконка у нас была. Молилась?

– Переживала за вас, – неохотно призналась я.

– Я понял, – кивнул он.

– Что-то случилось? – вспомнила я вдруг, – что там у вас за ремонт?

Он повернулся ко мне, очень внимательно посмотрел, очень… и обнял опять.

– Не мерзнешь? Нет десяти градусов – соврали. Шесть от силы… Пожалуйста, спрашивай! – вырвалось у него, – мне так легче, спасай уже до конца.

Я пошевелила ботинком листья – дубовые желто-коричневые и еще мелкие какие-то... Золотая осень пришла в Питер раньше, чем в Новую Рузу. У нас она проявлялась еще так… выборочно. А здесь и прохладнее, и влажность сильно чувствуется, и воздух такой целебный… настоянный на запахах осени... Говорить сейчас про Сысоеву было смерти подобно.

– Мама проговорилась – ты знал, что я делала пластику, – решила я выяснить еще одно, – почему ни разу не проговорился, не дал знать?

– Зачем? – улыбался Виктор, – мне было все равно. В самом начале я вообще не в лицо влюбился.

– А куда… Господи, – закатила я глаза, – а во что тогда?

– Не нервничай, пожалуйста, – сжал он мою кисть, которая непонятно как оказалась в его руке. Снял свои перчатки и протянул их мне.

– Надень... Увидел тебя с подружками... Тогда включали трансляцию, помнишь? Музыку на территории? Ты пританцовывала на месте – переступала, попой вертела... в белых шортиках. Пока шел – сердце в голове лупило, как бешенное. Первый раз так боялся, что могут послать.

– А когда увидел?

– Понял, что повезло еще больше – хорошенькая. А потом… после уже – понял, что мне мало... и нужно брать тебя в постоянное пользование, – осторожно гладил он мою руку в перчатке.

– Не смешно. Дети могли унаследовать негроидные черты, – потянула я ее к себе.

– Ну… – улыбался Усольцев, – тогда я точно знал бы, что они от тебя.

– А сейчас? – улыбнулась нечаянно и я.

– Что мои – знаю точно, потому что похожи…

Раньше я толкнула бы его шутя, или полезла бы обниматься, или за поцелуем… Сейчас мы просто смотрели друг на друга и улыбки медленно таяли… исчезали. Стояло между нами... Это не замолчать. Наверное, не стоит откладывать?

Сбоку послышался шум, и мы дружно оглянулись. По широкой дорожке катил экскурсионный паровозик всего с парочкой вагончиков. Голубенький с белым, очень нарядный – настоящий привет из лета. Однажды мы катались на таком всей семьей, а потом, когда мальчишки подросли, уже решались отпускать их одних.

– Я думал – только летом катают, – тихо сказал Виктор.

– Было объявление – пустили пока теплые дни, бабье лето все-таки… есть желающие. Там Сережа и Рома, сказали – нарежут пару кругов.

Мы смотрели как, не спеша, приближается паровозик. Кроме наших ребят, в последнем вагончике ехала еще пара с двумя детьми. Те шумели, родители успокаивали их, а наши дети внимательно смотрели на нас с Виктором. Проезжая совсем рядом, дружно вглядывались в мое лицо. Отметили, наверное, как близко друг к дружке мы сидим. Я улыбнулась им и крикнула:

– Не проголодались еще, орлы?!

Сережка засмеялся, а Ромка показал – сыт по горло и погладил животик. Я помахала им рукой. Вагончик проехал дальше и две одинаковые головы склонились друг к другу – обсуждают нас…

– Профессия медика – уже защита, – вдруг сказал Усольцев, глядя им вслед: – Не переживай за них.

– Ты о чем? – не совсем поняла я.

– Профессия уважаемая, – объяснил он, – я командир, но медика воспринимаю равным себе – не по должности, а по статусу. Мужики над ними стебутся – бездельники, в штатном режиме почти ничем не заняты. Но уважение есть всегда. Даже если наших распределят в плавсостав, прессовать их там не станут – сработает внутренний ограничитель.

– Ты мог убедить их поступить в подплав. Мог… – кивнула я своим мыслям, – но давить не стал?

– Решали сами, я только рад за них… – помолчал он, а потом заглянул мне в глаза: – Скажи мне, пожалуйста – я могу хотя бы надеяться? Может не сейчас, не по живому… Или еще что-то…? Ты хочешь еще что-то знать?

Я глубоко вздохнула… Замолчать вещи неприятные не получится, как ни откладывай – не за этим мы здесь. Точно не для того, чтобы вспоминать и говорить о хорошем. Его письмо, конечно, многое объяснило, что-то разъяснила Роза, но мне и правда нужно было вот так – глаза в глаза. Поговорить и понять для себя. А потом я очень сильно постараюсь спихнуть Сысоеву на самое дно памяти, в самую глубокую и вонючую яму. Сделаю это в любом случае, забуду, как страшный сон – как бы у нас ни сложилось. Время поможет.

Ну, значит… Алина Сысоева? Имя царапало... Имя делало ее живее и человечнее, будто давало право на жизнь... или даже на что-то большее. Да, я хочу объяснений – не приглаженных, не продуманных, как в письме, а сумбурных и искренних , на нервах – его нервах и моих…