Высшая степень обиды

Глава 43

Двигаться не хотелось. В теле чувствовались сразу и приятная усталость и уютная легкость. Я лежала на плече мужа, тесно прижатая тяжелой рукой к его телу, и чертила ноготками узоры на мерно вздымающейся мужской груди. Мы расслабленно молчали… Все было так, как всегда. Все, как годы до этого – ощущение двух сложенных вместе, наконец, половинок. И невыразимое удовольствие от идеального их совпадения. Но никогда еще я не слышала столько признаний и обязательно с наречием «очень». И смеялась, и плакала от этого, а сейчас успокоилась, расслабилась, пригрелась… И так захотелось забыться! Лежать бы вот так… совсем бездумно. А не получится, нельзя.

– Витя... здесь серьезный разговор не получится, давай вставать. Иди в душ, и буду кормить тебя…

День клонился к вечеру, мы сидели на кухне по разные стороны стола и смотрели друг на друга. Обед сильно припозднился, скоро пора уже было собираться на вокзал. И поговорить, наконец, по существу – сейчас, когда ничего уже не отвлекает и не мешает.

– Полдня прошло… – напомнила я, – мама там ждет. Сегодня вечером нужно ехать, завтра похороны.

– Поедем вместе. Расскажи мне про мальчика, – попросил он, и я растерянно покачала головой.

– Мальчик… маленький. Ты сам увидишь. Я не знаю – справимся мы или нет? Боюсь наломать дров... Помочь хочется, а вот уверенности, что смогу быть такой мамой, как Света, нет. Что делать, если он начнет вредничать? А я же, как фельдфебель… когда ты был в море, а у мальчишек – переходные бзики…

– Зоя… – прошептал Виктор так, что у меня дрогнуло сердце: – Чего ты хочешь сама?

– Помочь, я же говорю! – рассердилась я... на себя, наверное, – ну его же не в тюрьму заберут, Витя! И я не уверена, что мы с тобой – лучший вариант. Могут усыновить по-настоящему хорошие люди.

– А мы с тобой – не самые.

– Ой, далеко не самые – оба, – признала я, – ты и сам это знаешь. Сначала даже в голову не пришло усыновление. А когда пришло – испугалась, только теперь уже ни о чем другом думать не могу.

– Испугалась ответственности… Такое же, наверное, чувство… Я не уверен, Зоя – неожиданно... – потер он седой висок, – никогда не думал о таком, и мальчика этого не знаю. Дай подумать, хорошо? Ты вот увидела его, и что почувствовала?

– Жалела, что не решилась родить второй раз. Хотела же… – вздохнула я, – даже собиралась поговорить с тобой, но помешало что-то, а потом очередной переезд…

– И я хотел, но даже просить не посмел, – серьезно кивнул он, – давай сначала посмотрим и решим каждый для себя – сможет он стать родным или нет? Иначе не стоит и начинать.

– Согласна. Но там такая процедура… и сначала его отберут. Вот этого я больше всего и боюсь.

– Есть такая услуга – бесплатная юридическая консультация онлайн, – улыбнулся он, – если мы с тобой сумеем убедить органы опеки, то мальчика отдадут нам в гости… Не помню точно – на бегу говорили, но, чтобы не травмировать ребенка, предусмотрен такой «гостевой» режим проживания, пока собираются документы на усыновление. Все решаемо... Мы подходим по всем требованиям – я смотрел список документов. Теперь нужно решиться, оценить свои силы и желание. И помни самое главное – никто не заставляет нас это делать. На все наша добрая воля, так?

– Так, – кивнула я, как под гипнозом.

– И ты самая лучшая мама. Для Сережи и Ромы – точно.

– И ты тоже. У нас хорошие дети – тут правда… А у них спросить нужно? – вспомнила я вдруг и пожаловалась, прикрывая веки: – Я так туплю со вчера, Витя – страшное дело...

– Это понятно, ты всегда сильно переживаешь. Дед и бабушка… – погладил он меня по руке, мягко сжал пальцы и кивнул невесело: – И сразу же, как ломом по голове – Света. Любой бы растерялся. Мальчишки? Я тоже думаю, что нужно будет их официальное согласие, они же члены семьи? Ну, это потом… если решимся.

– Да… потом. Собираемся? Похороны, Витя… там еще нужно будет помочь Артему… финансово.

– Мы все решили. Хоть про это не думай.

– Ага, – слабо улыбалась я, вспоминая, что даже не поплакала, как следует по Свете – все еще не верилось, воспринималось отстраненно… трудно.

– Слушаюсь, мужчина, – согласилась я и напросилась на очередное напряженное признание:

– Соскучился… очень.

– У нас вся ночь впереди, – пообещала я, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Опять отвыкла и глупо стесняюсь, что ли? Отвернулась…

Он как-то быстро оказался рядом, прижал к себе и сдавлено зашептал в волосы, вздрагивая то ли от волнения, то ли от возбуждения: – Иди сюда, – разворачивал к себе, – ну, не краснела бы… с ума сойти …

Потом мы долго вызывали такси, ждали, нервничали, что не пошли на метро. Но пройти даже сто метров по такой круговерти… занесло бы, превратило в два ходячих сугроба. Потом оттаяли бы, вымокли. Я перестала дергаться только в поезде – явно ведь проводятся мероприятия по борьбе со снегом, должны работать снегоочистители, а дальше по курсу следования везде леса, там пути заносит не так сильно.

Подходили к дому в тишине и по глубокому снегу. Уже возле самого дома Виктор провалился в сугроб, ругнулся и растерянно посмотрел на меня, а я засмеялась:

– Полные ботинки?

– Давно уже. По колени сырой, а тут канавка, что ли? И руки мокрые – полные перчатки. Высушусь… ничего.

Перед тем, как войти в дом, стукнула в то окно, где светилось, чтобы опять не испугать маму. На крыльце мы смели веником снег с обуви и одежды, потопали еще в прихожей, чтобы не нанести…

Вошли, и я быстро прикрыла за собой дверь, чтобы не тянуло холодом, включила свет. В распахнутых комнатных дверях стояла мама и смотрела на Усольцева. А он на нее.

– И у вас тоже, Тамара Платоновна, я прошу прощения, – напряженно прозвучал его голос.

– Заходите, – кивнула она, пристально взглянув на насторожившуюся меня: – Прохладно тут.

В комнате я поискала взглядом и спросила:

– А где же Гриша?

– Набегался и уснул. Мы почти весь день были на улице – лепили снеговика. Здесь метель часов в десять стихла. Вас сейчас кормить?

– Нет, мам, мы поели перед самым выходом, – нетерпеливо отчиталась я, – дай, пожалуйста, мужские носки, и можно мы посмотрим Гришу?

– Посмотрите… – перевела она взгляд на Усольцева и тот кивнул.

– В моей комнате… только не разбудите.

Помыв руки и немного согревшись, мы поднялись наверх. Мамина кровать стояла ровно посреди комнаты. Так что, постояв немного возле нее, мы присели около мальчика с разных сторон. Смотрели молча, стараясь даже дышать тихо, а потом я протянула руку и осторожно поправила светлую прядку, что упала ему на лоб. Он шевельнулся и прошептал, не просыпаясь:

– Ма-а…

Я отдернула руку и замерла, чувствуя, как резко сдавило в груди, а в глаза поплыли слезы. Сжала рукой горло и подхватилась, испугавшись, что разбужу мальчика, всхлипнув или шмыгнув носом. Усольцев кивнул на выход. Мы вышли за дверь, и он обнял меня. Постояли так, пережидая, пока я успокоюсь.

– Да-а… Решаемся, родная? – спросил вдруг.

– Ты же не узнал его… как хотел. Не познакомился даже, – изумилась я.

– Познакомлюсь. А тебя уже захватило без возврата – понятно же. Значит, так положено. Справимся.

На Светиных похоронах я увидела Юру Михальчика, который был отмечен в ее телефоне, как «сыщик». Кроме нас, там было еще много народа – с работы, соседи, те одноклассники, что проживали в Новой Рузе, священник, который приехал на кладбище даже после отпевания в церкви… Перенервничавший и переволновавшийся Тема (иначе я не смогла объяснить себе его вопрос), тихо спросил его:

– Света… могла быть ангелом среди людей?

– Нет, все мы люди… – серьезно ответил пожилой батюшка, – смерть ей дали легкую – понять не успела. Но вы обязательно молитесь за нее. И я помолюсь. Возьмите… возьмите… – раздавал он желающим листы с нужной молитвой, – каждый этот день… всем миром…

Многие спрашивали про Гришу, и я объясняла, что он сейчас в порядке и с моей мамой. И что мы сделаем все, что положено для него – как нужно.

В кафе «Березка», где Артем заказал поминальный обед, мы не остались – ничего в горло не лезло. Посидели чуть и собрались домой, и они с Юрой вместе с нами. Артем вел машину и всю дорогу молчал, посматривая на нас с Виктором. До этого они только разговаривали по телефону, а теперь познакомились по-настоящему.

Возле дома мы познакомились, наконец, и с Гришей – румяным от мороза и веселым. Мама передала его нам, а сама пошла доить Тасю. Потом собиралась кормить нас, пригласив и Артема с Юрой.

Когда я наклонилась отряхнуть от снега Гришкину одежду, он спросил тихим шепотом:

– Ты плакала? Много, да?

– Плакала, – виновато призналась я, только сейчас вспомнив, что глаза у меня опухшие и красные.

– Ты замерзла, – сделал вывод ребенок и, повернувшись к мужчинам, тихо, но весомо заявил: – Пошли мы домой – Зоя замерзла. До слезок.

Все проходило как-то просто и обыденно – и решение пришло, будто само собой, и общаться с Гришей получалось легко и без напряга. И Юра, который «сыщик», оказался полицейским и присоветовал нам хорошего юриста. И мама молчаливо одобрила – будто так и надо было. А Артем все больше молчал, и только когда уходил, отозвал меня поговорить. Помолчал, глядя в сторону…

– Помнишь, я говорил тебе – задумал, что у нас с тобой все будет похоже? Видно, что вы с Виктором уже вместе. Ты же решила в тот день? Когда Светы не стало, – трудно говорил он. Что там было за опознание? Я могла только догадываться. И все равно, что он врач… А Тема глубоко вдохнул и продолжил:

– У Зоэ на базе института сейчас симпозиум… она не ожидала моего приезда и остановилась в нашей квартире, и мы с ней поговорили. Меня туда тянуло, Зоя, ты помнишь? Вот просто нужно было и все тут!

– Вы поговорили… – напомнила я ему.

– Был у нее… мужик. Еще до того, как я решился появиться. Так получилось... и она решила оставить ребенка даже когда уже поняла, что они не пара – возраст уже и ждать непонятно чего не имело смысла. А теперь слушай, – блеснули его глаза, – вы миритесь в этот день и у вас Гриша. Я в этот день говорю с Зоэ и… у нас точно есть шанс. Теперь я понимаю это – после того, как вы решили с Гришей. Я хочу, значит – смогу. И вы – тоже. Но лучше бы она жила! Да, Зоя?

– Лучше бы жила, это точно, – согласилась я, вытирая слезы.

– Но тогда все было бы иначе… или позже, или… вообще никак. Я в мистику не верю и поп сказал… Но Светка точно была, как ангел – ничего никогда за ней такого... Вот только ребенок не вписывается, но это ее осознанное решение – с горя. И я почему-то уверен, что и там зла не было. И не с женатым она – точно. Гриша – Александрович?

– И она, и мама ее. Отчество красивое – по бабке.

– Да… я не верующий, хоть и крещеный. А за нее молиться буду – как положено, по этому листочку.

– И я тоже, Тема, – пообещала я.

– Да. Похороны за ваш счет, а памятник или крест… крепкий, дубовый, я сам по весне ставлю. И маме ее тоже.

– Хорошо, Тема, как скажешь. Ты оставайся ночевать у нас. Выпей сейчас рюмочку и ложись – тут есть где.

– А давай… – устало согласился он. И остался.

Обнимаясь ночью с Усольцевым, мы тихо бубнили в темноте:

– Я, Зоя, в это не верю. Хотя все и правда выглядит странно. Не помню его тогда – в юности, даже случая этого не помню, нашего с ним разговора… Но сейчас совпадение и не совпадение совсем, а наше с тобой решение. И его – тоже. Если это что-то для него значит, то пускай – каждый ищет помощь, где может.

– Завтра – в опеку… потом Юрин юрист…

– Будем собирать, и отсылать ему нужные документы…

– Через месяц у меня отпуск, в мае – контракт…

– Разрешат пока Гришу оставить с мамой? Я буду ездить каждый выходной. Не могу подвести людей. Потом уволюсь.

– Зачем? – удивился Виктор, – не нужно. Наши мальчишки ходили в садик, и он тоже пойдет. Выберем самый путевый, если нужно будет – частный. Человек должен расти в социуме.

– Начнет болеть, могут обижать, – жалела я.

– Прекрати, – шептал мне на ухо Усольцев, – это иммунитет, это характер и опыт. Не дам делать из него бабу. Наши и дрались и болели.

– Ты учил их… это ужасно.

– Не бить, а защищаться – не путай. У Гриши есть характер, как он скомандовал – пошли в дом, Зоя замерзла, а? – восхищался Усольцев, – и говорит для своего возраста просто отлично.

– Бабушка когда-то была учительницей младших классов.

– А мама?

– А сейчас поступить на бюджет почти нереально… Она бы училась. Но Света талантище… я покажу завтра – еще сохранилось. Ох, Витя...

Мы проговорили почти до утра. И эта ночь в обнимку – планы шепотом, обсуждение сложностей и путей их решения, сближала больше, чем самый жаркий секс и наши признания в любви. Мы опять были одна семья – с заботами и ответственностью, и даже хм-м… со своеобразной гарантией. Все крепче прижимая меня к себе, Усольцев шептал:

– Если ты сомневаешься… боишься, что опять что-то такое… и ты останешься одна с ребенком... других женщин просто нет, Зоя. Для меня их нет.

– И как это понять, Усольцев – ты вдруг ослеп или тепло в паху отменяется? – горько хмыкнула я.

– Понять, как факт, – спокойно отвечал он, – это мои ощущения. И все меня устраивает.

***

– Я представляла себе не совсем так, – с легким разочарованием отметила Лиля, окинув взглядом опустевшее помещение Клуба. Уже выключены были телевизионные панели, и не плескалось больше за фальш-окнами Карибское море. Исчезал запах сигар, вытесненный морозным воздухом из форточек, открытых для проветривания. Двое кухонных рабочих быстро убирали со столов.

– Зоя сразу озвучила концепцию джентльменского мужского клуба по интересам, – хохотнул довольный вечером Савойский, – а ты хотела ресторан, Лиля – с цыганскими… кубинскими плясками и потными репетициями онлайн. Я потому и держал тебя на расстоянии. Невозможно обсуждать дела и полноценно отдыхать, если рядом прыгают и пыхтят чужие бабы, еще и претендующие на внимание – это нереально! Но вот что я тебе скажу – вторая половина этажа твоя – женская. И делайте там, что хотите.

– Можно будет приглашать мужчин к себе и наоборот. Устраивать приемы, – предложила я.

– А еще членские взносы будут платить и муж и жена, – хохотал Савойский.

Лиля задумалась, накручивая на палец локон… улыбнулась.

– Зоя, так вы на их стороне? Вот не ожидала.

Я пожала плечами – Савойский сказал правильно. Великолепный же прием! С красной лентой, небольшим салютом и прочим-прочим-прочим… Пальмы в зале и мулатки в прибое, ром и сигары, колибри за стеклянной стеной и портреты экзотичных стариков-кубинцев и собак, кизомба в неплохом исполнении четы Савойских. А еще любимая еда для каждого – на сорок мужских персон. В том числе – почти все Кубинское посольство из Москвы, торговые представители, нужные Савойскому люди… И только четыре дамы – Лиля, Катарина – работник посольства и еще жена одного из бизнесменов, которая принимала живое участие в его делах. Я – только, как администратор.

И да – общение исключительно в джентльменском формате. Когда все-таки прорвется и возобладает наше – исконно русское, я не знала. Но совсем такого не исключала, надеясь, что это будут только эпизоды.

Лиля и еще две дамы в умопомрачительных нарядах купались в мужском внимании. Я была одета в униформу, которую установила для себя сама – свободный брючный костюм и удобные туфли, и носилась, как заведенная в одно место. Улыбаясь и принимая комплименты. Все было уважительно и корректно… планку поднял Савойский, обращаясь ко мне по имени-отчеству и своим тоном задавая формат общения. Это поднимало мою самооценку и давало понять, что он и гости всем довольны. Омываемая сейчас волнами мужского внимания, провожаемая заинтересованными взглядами, общаясь на русском, английском и испанском, я как никогда понимала то, о чем сказал тогда Усольцев. Мои глаза и уши были в полном порядке, а вот других мужчин, кроме него, для меня не было, их просто не существовало.

Ничего в этом не изменил даже пакет, который передал мне охранник перед началом мероприятия, извинившись за вскрытие:

– Зоя Игоревна, прошу прощения, но письмо прибыло на адрес Клуба, и я вынужден был проверить вложение.

Пакет был от Альваро Лара и, скорее всего, он и был приурочен к этому приему в Клубе. Я успела только взглянуть на колье из двух рядов жемчуга, с застежкой в виде пантеры из мелких черных камней. Короткое колье, такое носят на самой шее. Жемчужины были крупными и ровными, глубокого молочного цвета – мягко мерцающие, таинственные… Сейчас настоящий тяжелый жемчуг, а не бусины с напылением перламутра – редкость. Добыча натурального жемчуга запрещена.

Читать письмо было некогда – начали прибывать гости. Благодаря компьютеру, я знала каждого в лицо и по имени, и в числе моих обязанностей было встречать, приветствовать и провожать к месту за столиком. Савойские царили где-то там… показывая свой Клуб уже в подробностях и тонкостях. Открытые полки постепенно заполнялись статуэтками и сувенирами, все это оживленно обсуждалось, вспоминались разные истории, гости дегустировали новую марку рома, обживали курительную…

– Спасибо, Зоя, хорошая работа. Поварам выдадим премию. Для вас отдельный презент от нас с Лилей, но это потом. Вам обязательно понравится, – довольно улыбался, собираясь домой, Савойский.

– Верю, – ответила я. Их зарплата устраивала меня безо всяких презентов.

– Всего доброго. Поехали, Лиля?

Они ушли, а я присела, аккуратно поправив брюки. Ноги тихо гудели, нет – они отпадали. Ничего… такие приемы, скорее всего, будут случаться редко. И посетители в будние дни в самом начале – тоже. Скорее всего, основная работа для меня будет в выходные, и это было не очень хорошо. Хотя зарплата была сопоставима с половиной северного оклада Усольцева.

Я взглянула на рабочих, охранника в дверях – еще час – не меньше. Время было. Вытащив из широкого накладного кармана письмо, я расправила его и начала читать:

«Зоэ, я должен объяснить – неприятности на службе вывели меня из себя настолько, что тогда я сорвался. Прошу прощения и очень сильно надеюсь, что мое «ведьма» все же понято вами правильно… Вам всего лишь нужно было посмотреть на меня тогда – не вскользь, а как на мужчину… Просто посмотреть. И это дало бы мне сил пережить все мои неприятности.

Это не любовь и даже не влюбленность. Но, вспоминая вас, я чувствую острое сожаление, не понимая сам – в чем оно, а еще тоскую об упущенной возможности, так же не представляя себе – в чем она? Потому что вы такая – единственная. Не моя мечта – я не idiotic, чтобы сходить с ума по несбыточному. Но! Я благодарен вам уже за то, что знаю теперь – всю жизнь искал не там и не то.

Примите подарок, как благодарность за это знание. Не вы первая отказали мне, но так яростно, так дико, Зоэ?! Я завидую вашему мужу – по-хорошему и без ревности, на которую не имею права. И немного понимая вас, прошу – не спешите избавляться от этого сувенира. Это старинный жемчуг из пиратского клада, если захотите найти – колье есть в перечне «Искусство и антиквариат». Но дело не в его цене – это моя совесть, пожалейте ее. А еще черная пантера… я увидел в ней вас. Такая вещь не может принадлежать кому-то другому.

Примите мое восхищение, Зоэ! И благодарность.

Альваро Лара»

Ничего странного в этом письме я не увидела. Может и его жена тоже вся в неудержимом поиске – кто их знает? Перед устройством на эту работу я ознакомилась с традициями и привычками, в том числе и кубинских мужчин.

Для кубинского мачо заинтересовавшая его женщина в поле зрения – внешний раздражитель, на который обязательно нужно отреагировать – присвистнуть, причмокнуть, проводить долгим взглядом или отвесить комплимент. Куба – лучшее место для того, чтобы повысить женскую самооценку. И, наверное, все же не стоило обзывать мужика сукой за почти невинное, в общем-то па, а просто сделать вид, что не заметила или же скупо улыбнуться – оценила, мол подкат, но не нуждаюсь. И не посылать матом торгового представителя, а вежливо указать на пометку (устар.) возле слова ведьма и пускай бы уже он, сука, рвал на себе волосы…

Но что случилось, то случилось – это наука и для меня тоже. А может быть – в первую очередь для меня. Я взглянула на часы – меня уже ждали дома, чтобы отметить настоящее начало моей работы – боевое крещение сегодняшним приемом.

Что касается колье, сначала я хотела посоветоваться с мамой. Но Виктору все-таки рассказать придется. Вместе и решим, как быть.

Поглядывая на часы в ожидании такси, я представляла, как скоро войду в квартиру, а навстречу обязательно выбежит Гриша, разведет ручками, как он любит, и расстроено скажет:

– Снова не мама…

Но с каждым разом он говорит это со все меньшим огорчением. А еще охотно идет ко мне на руки и сам цепляется на прогулке за палец Усольцева, а особенно любит своих будущих братьев. Сегодня они в увольнении и уже пришли, наверное, проводив своих девочек. Приехала мама. Это означало только то, что она поддерживает с папой мирные родственные отношения. И наверное, это предел того, на что она может пойти. То слово – «мечта», оно не просто ранило, а что-то убило в ней и, к сожалению – безвозвратно. Я не лезла к ним, надеясь все-таки на лучшее.

При каждой встрече с мужем я подпитывала и латала наши отношения, он – тоже. Мы расстаемся с большим сожалением, часто пишем и звоним друг другу, но по прошлому опыту я знаю, что когда он будет рядом, страсти эти поутихнут. Меня это устраивает – нельзя гореть постоянно. И совсем не хочется быть дурной пантерой – это выматывает и меня тоже. Мечтается о надежном и удобном спокойствии, а может это говорит во мне «умный» возраст? Или я уже достаточно повысила свою самооценку, переосмыслила что-то в жизни и чему-то, наконец, научилась? Я все чаще ловлю себя на том, что хочется быть ласковой кошкой, а еще хочется свой кошкин дом, и Усольцев обещал его мне.

Но и он, и я отлично знаем, что дурная дикая животина просто спряталась глубоко внутри меня и лучше не дразнить ее, а потихоньку гладить по шерстке.