Высшая степень обиды

Глава 21

Завести буржуйку… легко сказать – заведи буржуйку. Когда я жила здесь… тому назад, печку всегда топил дедушка – и эту и большую, которую потом снесли. В принципе, все это не должно быть слишком сложно – скомканная бумага, щепки мелкие, щепки чуть крупнее, а потом уже сухие, как порох, колотые поленца.

Огонь весело гудел за стеклянной дверцей, и я смотрела на него, не в силах оторвать взгляд. И при этом вся буквально сочилась тоской. Что еще, так же в ошметки рвущее душу, должно случиться, чтобы хотя бы на время вытеснить из головы проклятущего Усольцева? Эта поездка отвлекла, встряхнула, но одно наложилось на другое и сплелось, окрасив в итоге все вокруг в липкий и серый тоскливый цвет.

Мамины слова – от него не приму, а других не будет… Хорошо, что она тогда уснула и не видела моей реакции. И, Боже ж ты мой – замычала я даже сейчас, сжимая веки. Какой же страшной безнадегой потянуло от этих ее слов! Это что – и обо мне тоже, и со мной все будет так же? И что, на этом – все?! И как жить, чем заполнить эту яму, как не упасть на самое ее дно? Я же не смогу в этом сером!

Какой вообще во всем этом смысл? В детях? Уже нет, не сейчас. Это если бы они были маленькими! Все эти мои метания и страдания просто прошли бы темным фоном, а «смысл всего» настойчиво требовал бы внимания – пачкал подгузники, орал, болел, дрался, получал двойки… Я же помню, как это было – полное погружение в детей и их проблемы, и оно могло бы стать настоящим спасением. А сейчас я нужна им уже только номинально, просто по факту – знать, что я есть.

Так в чем тогда смысл вот такого… существования? Смысл-то в чем?! Просто выжить? Как-то тянуть и тупо доживать свой век, уже выполнив основную и главную миссию – родив и вырастив детей? А зачем, что в этом радостного? И у меня ведь еще не как у мамы – я еще много чего хочу, и чтобы много!

Дверь стукнула, и по ногам потянуло сквозняком. Я подняла глаза. Мама собралась к Тасе, но почему-то вернулась. А вот почему…

– Держи. Ты ждала это письмо. Обязательно нужно почитать, Зайка. Всегда нужно давать человеку шанс объясниться, без этого – никак, – протягивала она мне конверт.

– То-то ты дала его папе, – ответила я, отстраненно глядя на кусочек бумаги, который сейчас должен был окончательно лишить мой мир красок. Потому что стало уже понятно, что мне все равно на его причины. Но не все равно, что впереди ничего уже нет. Усольцева – в любом случае.

Мама сунула конверт мне в руку и терпеливо объяснила, заставив меня опомниться и устыдиться:

– Неправда твоя – я выслушала его, он со мной объяснился. А ты еще не слышала, но с плеча уже рубанула. Читай, думай, не буду тебе мешать. Схожу к Тасе, вернусь и будем ужинать.

– Ладно, – опустилась я обратно на пуфик у печки. Сплошные косяки... я постоянно срываюсь. А она терпит, она все терпит. Мама мне нужна. А я нужна ей, вся надежда в старости у них на меня – она сама это признала. Значит, будем доживать.

– Молодец, – похвалила мама, взглянув на огонь: – Хорошо горит, уже и тепло пошло.

Опять стук двери…

Адрес написан Пашкиной рукой. Значит, это то самое письмо из-под вазы с розами, что я не стала читать. Дадим шанс объясниться? Дадим шанс… надорвала я конверт, доставая бумажный лист.

«Родная моя, я очень-очень сильно тебя люблю! То, что ты видела… Я же знаю тебя! Ты только дочитай, Зойка, прошу тебя, ради всего дорогого – просто дочитай до самого конца!…»

Нет… не могу – наверное, нервы ни к черту! Истерично всхлипнув, судорожно смяла в ладони разлинованные листы. Из тетради у мальчишек выдрал… Кто вообще сейчас пишет на бумаге?! Бушующее в печке пламя жадно заглотило бумажный ком, почерневшие ошметки мгновенно скукожились и сразу рассыпались, развеянные потоками раскаленного воздуха. Сжалось в груди, заныло тоскливо… будто там сгорело что-то живое, корчась в огне и вступая в резонанс с тем, что у меня внутри. Захлопнула дверку и уткнулась лбом в ладони, ожидая, когда отпустит…

Потекли, навалились мысли… Вот оно – то самое, чего я так боялась… больно-то как! Какая же дрожь противная внутри, как от холода – до озноба, и руки все в мурашках.

Скрипнула входная дверь, снова потянуло холодком по ногам…

– Что ты там притихла, греешься?

– Ничего… да, греюсь, мама. Иди сюда, посиди со мной.

– Зайка-Зайка… – обняла она меня со спины, подняла и повела на кухню. Усадила за стол и села напротив.

– Сожгла, что ли?

– Все очень плохо, мама, – тупо бубнила я, – что он мог мне сказать… «то, что ты видела…» Видела и что теперь? Настолько мерзкое, мама, это вранье! Какое-то изощренное издевательство, просто чистый садизм какой-то. Хоть бы здесь уже…! Зачем – непонятно. В общем – пусть лучше так! Греем гуляш, – встала я из-за стола и подошла к микроволновке, заглянула туда.

– Уже погрела? Я положу тебе немножко?

– Можно и множко, – протянула мама, – так что там было?

– Сожгла…

– Я же просила тебя… – смотрела она мне в глаза, с укором смотрела.

– Правды там не было. И того, что оправдало бы его – тоже. Я не знаю – чего я ждала. Уже все равно. Лучше бы я умерла тогда… – прошептала я, удивленно глядя на маму. Как мне не пришло в голову раньше, почему не пожалела об этом до сих пор ни разу? И правда – насколько все было бы проще… и лучше.

– Зоя… папа очень старался, рано встал, готовил – поешь хоть немножко, – подсовывала мама тарелку.

– Да он не мне готовил! Тебе! Он тебя любит – по-настоящему! Тебе есть для чего жить, ты понимаешь? Он честен с тобой – тогда был и сейчас. Все остальное – просто глупость! Это очень страшная, но просто ошибка, по нему же видно, что он только тобой и живет!

– Да-да… я и сама уже подумала, – пробормотала мама, вставая.

Я насторожилась и прислушалась, выставив ухо. Мне не показалось? А то шумит в голове...

– Мама, ты извини, пожалуйста. Я – в себе, я в норме. Просто одной таблетки снотворного сегодня будет маловато, выпью парочку, только и всего. Ты не переживай, ладно? – бодро успокаивала я ее. Вот же дура! Испугала. Зачем? Не нужно было. Все хорошо, все нормально…

– Ты сама разберешься. Я не буду больше лезть, ладно? Ну, вот и все! Норма. Давай…

Хлоп! – обожгла мое лицо пощечина… Я замерла, мотнула головой и попыталась встать.

– Села, освободила руку, – расправляла мама манжету тонометра, – быстро!

Какое-то время на кухне было тихо. Тихо и пусто было в голове, будто ватой набито. Пикал прибор, громко дышала мама. Дышала ли я? Не знаю…

– Ну, вот… наистерила, засранка, – отложила она аппарат и зашуршала облатками таблеток. Протянула их на ладони, дала запить водой. Вздохнула:

– Ты как? Мне что – привязать тебя на ночь, чтоб вешаться не полезла?

– А я разве собиралась? – поморщилась я – побаливала передавленная манжетой рука.

– Нет, таблетками вроде травиться… – отвернулась она, – я убью твоего Усольцева. Отца не стала, а твоего убью! Так и скажешь – чтобы на глаза мне не попадался – просто уничтожу. Тогда еще нужно было…

– Как же я скажу ему это? – со смешком спросила я, растерянно касаясь щеки. Не то, чтобы больно… Но меня ни разу в жизни не били, только любили до одурения – папа и мама, дедушки и бабушки. И сейчас ведь тоже… Что же я творю?

– Ты опять? – с беспокойством уставилась на меня мама и, облегченно выдохнув, объяснила: – Когда явится, тогда и скажешь. Не думаю, что письмом все ограничится – не его стиль. Он же напорист, он же целеустремлен, если уж решил – обязательно добьется. Вот тогда и скажешь, что я видеть его не хочу.

– Не явится. Я подам на развод через соц.сети, как ты.

– Нет, Зоя, не поможет – готовься к разговору. Хотел бы избавиться от тебя по-тихому, то не писал бы вообще – ни хорошего, ни плохого. Но если уж Усольцев взялся! Ты закатай ему! Закатай вот как мне сейчас – самое то будет.

– Извини, конечно, мама, – прошептала я, – но с чего ты решила, что знаешь его лучше, чем я?

– Я сразу его поняла, – отрезала она, – еще до свадьбы. Отец с ним говорил, и я говорила, что не вовремя все. Просили подождать, рассказали о том потрясении, что ты перенесла, об операциях… кризис еще жахнул... Какой брак? Тебе девятнадцати не исполнилось! Ты тогда еще не осознавала себя.

– Виктор… он знал все время? Он знал про все…

– Какая разница – кто сказал первым? Да, мы с отцом и фото твои показали – детские. Боялись и не хотели еще одной трагедии для тебя. Пускай бы и этот отвалился, если гнилой, пока ты опять не втрескалась по уши.

– Даже фото? И что?

– Сказал, что ты дурочка и что очень жаль, но ты ему и так нравишься и он так и быть – согласен на упрощенный вариант. Отец вскипел... А он добавил, что сразу все с тобой решил и целенаправленно делал тебе ребенка.

– А папа? – онемевшими губами спросила я, – Витю бил?

– Тут и я не понимаю – сразу успокоился. Вышли говорить, но уже мирно. А потом вы пришли вдвоем. Так что… если он решил, что ты должна что-то знать, то информацию эту он в тебя вложит. Просто смирись. И это не единственный раз, когда я…

– Я думала... с ума мы сошли тогда, что это просто случилось...так...

– Не исключаю такого, Зоя. Вот только полностью терять контроль над ситуацией не в характере твоего мужа. Еще тогда это в нем было – когда молоко толком на губах не обсохло.

– Нет… – покачала я головой, – ты не все знаешь – он пил когда-то и я даже…

– Зоя! Да, Боже ж мой! Пил – значит, нужно ему было. Попил бы и перестал.

– Подожди, мама, давай потом – чуть позже, ладно?

– Да? – быстро взглянула на меня мама, – ну ладно… Так как ты?

– Не знаю уже. Наверное, пойду спать. Я лишнего наговорила – забудь. Я жалею, мам.

– А я – нет. Нужно будет – получишь еще. Из-за какого-то идиота…

– Хорошо. Я – в душ. И поставлю будильник – завтра процедуры.

– Я разбужу, не нужно. На вот, – протянула она мне таблетку, – хватит тебе и одной. Пора уходить от них, Зоя.

– Пока нет.

– Да! И не разлегайся там, я сегодня сплю с тобой – ты сама виновата.

– Хорошо. Извини, мама.

– Да хватит тебе! Не делай, чтобы извиняться не пришлось, – огрызнулась она, – так и не поела.

– Утром. Обязательно.

В ванной я сделала себе «душ» – развела в тазике теплой воды. До душевой лейки вода не дотягивала, не хватало давления. Мама будто бы собиралась поставить насос…

Виктор знал обо мне все. Ну, так-то ничего особенного в этом нет. Молчала я, молчал и он. Это тоже нормально – думал, если мне неприятно вспоминать, то и не стоит. Там и обсуждать-то нечего, по большому счету. И неприятно – да.

Делал мальчиков специально… Не был уверен во мне и моих чувствах? Он старше меня на четыре года, и судя по всему… тому, у него были женщины до меня. Почему я решила, что он тогда был чуть ли не невменяемым? Потому что сама такая… если уж дорвусь до этого дела. Неважно… Может, тогда я и была дорога ему настолько, что боялся упустить из рук.

Мама сейчас пыталась отвлечь меня и успокоить. Не настолько меня накрыло, чтобы не понимать этого. Но она не читала письмо… И мои выкладки тоже были основаны на серьезности принимаемых Виктором решений. Единственное, что могло оправдать его в моих глазах, это любовь, с которой невозможно бороться.

А в свете того, что я успела прочитать… место имела так себе интрижка. И еще попытка оставить все, как есть. Не знаю зачем – удобнее так ему или проще? Или хочет подправить социальный статус? Бездарно засветившийся в таком вот моральном падении всегда вызывает усмешки. Вернись я, и опять он орел, а я... мокрая курица. Слабая попытка, я видела как минимум – его желание и не ко мне, а к посторонней женщине. Это глупо, но то, что Сысоева блондинка, ранит как-то особенно сильно. А все оттуда еще, с тех пор… Странно, когда полностью осознаешь такой затык, а поделать с собой не можешь ничего.

Нет, мама его не знает. Так же, как не знаю и я. Прожила рядом с чужим человеком, так и не сняв розовые очки до последнего, пока их не сорвали с меня. Сколько их было – таких блондинок? Если он так цинично и совершенно спокойно пишет страшные вещи, так легко и бессовестно врет о самом святом? После того, что было там… отрицая очевидное. И помутнением рассудка для него это точно не было. Тут мама права.

Как происходит становление офицера на флоте? Приходит на лодку молодой лейтенант, окончивший один из факультетов подплава. У Усольцева был торпедный. Занимает, к примеру, должность командира торпедной группы. Если проявит себя грамотным специалистом, то через несколько лет его могут назначить командиром боевой части. Дальше ему «выходит должность» и приходит время задуматься – двигаться на повышение по специальности (а это одна-две должности на дивизион или дивизию и их можно ждать годы и годы) или же пойти «на классы». Классы это годовая учеба, которая дает возможность переучиться и занимать командные должности. Окончив их, офицер должен в очередной раз исключительно положительно зарекомендовать себя, и конкуренция при этом очень высокая. Дальше – академия. И на классы и в академию посылают далеко не всех желающих.

Все это Усольцев прошел. Его сила воли, его внутренний стержень… он несгибаем. Значит, это был только его выбор – поступить так, как он поступил. И этого человека я не знаю. Я его просто не знаю. И знать не хочу.

Машинально вымывшись, я так же заторможено вытерлась и влезла в теплый махровый халат. Дошла до спальни и нашла в маминых вещах ночнушку с длинным рукавом – всегда раскрывалась ночью и мерзла.

Когда она подошла, я еще не спала и, собравшись с силами, максимально спокойно спросила:

– Как ты думаешь – у меня что-то не то с психикой? Могла я сломаться от всего этого?

– Нет, тогда бы ты не спрашивала. Просто ты сильнее чувствуешь – яростнее. Темперамент отца и во многом – мой характер, а это адская смесь, Зоя. Тебе нужно быть в мире с окружающим миром… извини уж за каламбур, а то ты просто разнесешь его или себя. И то, что ты сожгла письмо – это глупо. Но я уверена, еще будет возможность расставить все точки. Прояви тогда, пожалуйста, выдержку и притормози свои гены. То, что хорошо в постели и оживляет серый быт, неважно смотрится, когда речь идет о важных вещах. Постарайся как-нибудь... достойно.

– Пока только – недостойно, – трудно уже ориентировалась я в смысле ее речи. Будто бы с чем-то и согласна, а с чем-то – категорически нет. Таблетка туманила мозг.

– Иди ты… – ворчала рядом мама, – вечно все перекрутишь.

Последняя яркая мысль, промелькнувшая, всколыхнув сознание – позвонить как-нибудь Пашке и спросить прямо – знал он о жизненных принципах Усольцева или они новость не только для меня? Он вообще – знает своего друга? А может, он такой же и тогда все просто – два сапога…

Уже засыпая, привычно повторяла слова молитвы. И лилась она мягко и гладко, а я будто проваливалась при этом в мягкий колодец, а надо мною было чистое и свободное небо. И совершенно ничего не мешало моим словам стройными рядами подниматься туда – наверх. Первый раз я испытывала такое чувство, будто вот сейчас меня точно слышат. Или это были мысли сквозь сон? А скорее – уже сам сон.