Высшая степень обиды

Глава 41

Наверное, мне стоило успокоиться и просто понять, что сейчас происходит.

Этот январь лечил меня безо всяких Темкиных препаратов, хотя и о них я не забывала. Лечили разговоры с Усольцевым и его прилеты раз в неделю, с которыми после первого нашего свидания я смирилась. Лечили букеты, в которых каждый раз были новые цветы. Они носили какие-то дикие названия, но пахли всегда бесподобно… Я специально зашла в цветочный и зачитала название по бумажке. Оказалось – это какой-то кустарник и в этот магазин его не завозили. Не иначе, Усольцев отыскал где-то цветочный Клондайк, или специально заказывал экзотические букеты – чтобы обязательно с приятным запахом. К цветам после севера у меня было особое, трепетное отношение. Поэтому, получив их в руки, я быстро возвращалась домой и отдавала папе, чтобы поставил в воду. Усольцев никогда не поднимался в квартиру – я не хотела сейчас их встречи и разговора, сама не готова была к этому.

Лечили наши такие же дикие, по большому счету, наскоки то в океанариум, то в зоопарк – совсем не место для свиданий двух совсем уже взрослых людей. Фанатичные какие-то прогулки по Питеру – часами, убивая ноги даже в удобной обуви, а потом блаженно отсиживаясь в случайных кафе или кофейнях. Он никогда не оставался ночевать в гостинице – не бывало на службе двух выходных подряд, я знала об этом. Провожал меня до дома и улетал ночным рейсом... Еще лечила работа, где дружбы не получилось, да и не могло, но отношения наладились ровные и доброжелательные. Родители будто бы нашли себя… Мама – в няньках у Гриши, со своим фитнесом, подругами и Тасей. Папа – в работе на удаленке и в заботе обо мне. И вот – этот звонок… Наверное, нужно не паниковать, а посмотреть на него немного иначе? Как на повод еще раз переосмыслить свое отношение к Усольцеву? Нынешнему Виктору? Взвесить еще раз на своих раздолбанных всеми этими потрясениями нервах и весах – за или против?

Мы прожили вместе двадцать лет... И это были хорошие годы, несмотря на неустроенность, переезды и часто – одиночество. Но эти тяготы я несла осознанно и добровольно, так что на подвиг декабристки они точно не тянули. Да и там… просто женщины не мыслили себя без своих мужчин. Появилась возможность быть рядом, и они ею воспользовались. Любить это, как дышать, а какой подвиг в дыхании?

Сейчас я лежала на диване, смотрела в потолок и собирала себя в кучку после телефонного разговора с Саней.

Думала дальше... Я знала, что до сих пор люблю своего мужа. Даже после измены, которую он сам признал, ненависти, как таковой, не было. Или я не успела взлелеять и выпестовать ее – вначале сильные эмоции гасили Пашины препараты, потом неосознанным бальзамом пролились на душу слова Давлятовны о том, как страшно переживал за меня Усольцев. Потом – выхваченные из письма слова о его любви… Все это я услышала, хоть особо и не приняла во внимание, захваченная своей обидой. Сильно чувствовать я умела, вот и она стала для меня сильной и страшной, просто удушающе…

Сейчас он тихонько гасил ее – осторожно, чтобы не раздуть, не напомнить лишний раз. Очень осторожно и бережно – совсем не по-мужски, а словно… чувствуя. Это сложно объяснить даже самой себе, но Виктор, казалось, считывал даже не мысли, а мои ощущения. Знал и понимал, что и когда сказать или сделать, и можно ли это вообще? Касался, приручал, ждал… Осознавал всю огромность своей вины и хотел прощения.

Эта встряска изменила его. Вот этот человек никогда не ушел бы без предупреждения из ресторана, и никогда… ладно, сейчас не время вспоминать все его косяки. В каждый из них я тыкала его носом, и само действие больше не повторялось, но потом были другие. Отсылала мальчишек и тихо скандалила, требуя считаться с собой. И странное дело – это тоже подпитывало наши чувства, как и расставания. Усольцев готов был разумно уступить, но только разумно и почти всегда шел на компромиссы. Значит, дорожил мною? Не просто же любил мириться? Я и так не отказывала. А сейчас я просто не представляла себе ситуацию с его участием, которая вызвала бы скандал. Хотя… еще, как говорится, не вечер.

Что еще…? Мы многого достигли вместе. Именно – вместе. Я делила его службу и делилась им со службой. Служила вместе с ним. Усольцев, флот и я – было одно целое и неделимое. Я и сама понимала, и он сказал, что всегда ценил мою поддержку, а я уважала его в профессии...

Рядом с ним всегда было хорошо и надежно, мы умели уютно молчать семейными вечерами, делать вместе кучу дел и сплоченно, в одном ключе воспитывали детей. По большому счету, нам никто больше не нужен был в нашем маленьком счастливом мирке – даже Паша. Но он был…

Нашел отраду в мальчишках, когда у него отняли Лешку, привязался к ним, оказывал помощь, когда в ней возникала острая необходимость. А мы с Усольцевым старались, чтобы его душевная неприкаянность и потерянность тогда перестала быть такой сиротской, и в ответ тоже давали, что могли. Осознанно оттолкнуть его, указать разумное расстояние? Я не видела его неразумным, нас всех годами все устраивало.

Я знала, что у него случались женщины, но к нам в дом он привел только Саню. Мы с мужем приняли ее, как неотделимую от Паши часть его, и перенесли на нее то отношение, которое он заслужил за годы нашей дружбы, став для меня почти родным человеком, которому прощаются и резкие словечки, и не совсем корректные выпады. Но Паша – ладно, там все очень спорно. Что мне делать с Виктором?

Хорошо, что папы не было дома, когда она позвонила и просто сказала:

– Привет, Зоя.

– Привет… – ожидала я продолжения.

– Уезжаю домой. Больше точно никогда не увидимся. Извини, если что…

– А «если что» – это что, Саша?

– Зацепило тебя сильно. Я не хотела так… – подыскивала она слова, – чтобы так ударило по тебе. Не ожидала.

– А должно было как – не очень сильно? Ладно, езжай с Богом… Пускай у тебя сложится хоть там, – собралась я уже нажать отбой, а потом вдруг спросила: – А почему ты не сказала, что хочешь взять маленького? Мы вдвоем уговорили бы, убедили Пашу.

– Ты хоть поняла сейчас – что сказала? – вздохнула она, – он должен был меня услышать – свою жену. И с чего это мне говорить не мужу, а тебе?

– Их нужно иногда подталкивать, мужики – тугодумы, Саня. Он уже жалеет, что не согласился тогда – сам сказал.

– А вы про меня говорите… По душам, да?

– Да, Саша, а ты хотела, чтобы тебя сразу забыли? И я не понимаю – зачем ты дала себя оболгать, почему не объяснила все Паше сама?

– А смысла не было, – вздохнула она опять, – я еще раньше поняла что так, как хочу, не будет, хоть наизнанку вывернись. А с ребенком... только убедилась. Но его я любила, так что все зло тебе досталось. За это извини – это сейчас я понимаю, что была немного не в себе.

– Ты рассказывала о нас…

– Алине? Ничего страшного я не сказала, так… накипело, а она – как отдушина. Высказалась, негатив сбросила и легче стало. Мне твоего Усольцева всегда жалко было... Слова ласкового от тебя не слыхал.

– Так ты что – правда его в добрые руки хотела пристроить? – поразилась я.

– Ничего я не хотела! И ничего не делала специально. Как уж получилось... Говорю же – прощалась уже, наверное. Вот нечаянно и всколыхнула ваше дружное болото. Не кляни меня только, Зоя, я сама уже жалею – раньше уехать надо было, а не тянуть и не срываться на тебя. Да не так сильно я и виновата. Никто силой его не тащил. А мы с тобой обе никому не нужные... И Паша... быстро найдет себе бабу.

– А ты уже и надумала себе – кого... – понимала ее я, по себе зная, какие страшные фантазии рождает обида.

– Да все равно ему – кого! И всегда будет все равно! – взорвалась на том конце связи Санька, – ты таки дура или блаженная! Держись подальше от него и его баб, если счастья ему желаешь!

– Саша, твоя ревность – глупая, она ничем не оправдана, – поразилась я, – может, я и делала что не так – ты могла мне указать. Или ему, если тебя что-то не устраивало.

– Что? Чтоб забыл про тебя или чтобы ты поняла, наконец, почему он таскается к вам? А с тобой – такой заумной, я вообще старалась молчать – дурой себя чувствовала… Ладно, не держи зла, – передохнула она, – пожалей лучше – ничего у меня не осталось. Я, может, тоже тебя жалею – твой каждую свободную минуту в Мурманск мотается – быстро тебя забыл. Они все быстрые...

– А ты что – следишь за ним? – выдавила я из себя.

– Заело что ли? Ты ж сама его бросила, – удивилась она, – знаешь же – тут все на виду. Сейчас он тоже на катере был, потому и вспомнила про тебя. Решила позвонить – повиниться уж разом…

– Так просто… куснуть еще раз, яд ввести и извиниться? – пробормотала я, – ты ненормальная, Саня?

– А то, – горько хмыкнула она, – нормальная столько ждала бы у моря погоды? Устала я от вас всех. Будь здорова…

Какое-то время я еще смотрела на телефон в руке. Потом отложила его и сходила, умылась. Сейчас должен был вернуться папа с сумками, и пора будет ужинать.

А пока легла полежать и подумать… Я многое могла бы сказать в свое оправдание. Что мои ласковые слова были только для мужа, а не для того, чтобы их слышал кто-то еще. И что если бы Паша действительно чувствовал ко мне что-то особенное, то это обязательно заметила бы если не я, то мой муж – точно. Но это сейчас неважно.

Что мне делать с Виктором – вот вопрос? Сделать вид, что ничего не слышала? Наверное, это было бы мудро, если бы целью было просто вернуть. Вера в него пошатнулась – это правда. Но опять вызывать то, чтобы встало между нами, и выспрашивать, унижая себя и его? Мне достаточно услышать его голос…

– Зоя! Я хотел звонить позже, – быстро отозвался он, – иду сейчас по проспекту Ленина. Я в Мурманске. Тут красота, до сих пор не сняли иллюминацию, никакой экономии, – хмыкнул, – хочешь – скину снимки?

– Давай, – расслабилась я и удобнее улеглась на диване: – А где именно на проспекте?

– Сейчас иду мимо Бредова. Только не спрашивай – куда, – коротко засмеялся он, – в следующие выходные – синее платье, ладно? И сразу в машину, а то обещают морозы и здесь и у вас. Ну, созвонимся еще. Как там наши?

– Звонят... говорим.

– Готовься к сюрпризу, не бойся только – он хороший. Ну, все – я почти пришел.

– Тогда – пока? – отключилась я.

Поседевший, дурной, служба – коту под хвост, здоровье под вопросом, ходит там… все про всех знают, следят, обсуждают. Сама цепенела под чужими взглядами – помню, как это. Но он мужчина, а еще так он отбывает свою кару… и готовит сюрприз... с ума сойти! Сюрприз точно должен быть хороший – слышно по голосу. Седой мальчишка… они все...

Когда пришел папа, я не успела убрать слезы. Улыбнулась, отмахнувшись… Жаль было дурочку-Саньку. Две женщины, у которых одна и та же святая и даже не очень, цель – это всегда сила, а еще и Виктор помог бы. Мы все уломали бы Пашку, и не так важно – как и с чьей помощью, но у нее сейчас уже был бы ребенок. Они вместе покупали бы памперсы, коляску и кроватку... кормили бы из бутылочки и вскакивали по ночам и Паша полюбил бы его – обязательно. Если что у них и не ладилось до этого – ушло бы в прошлое. Он очень любит детей – такой мужик. Такой… генетически, наверное, замечательный отец. Не зря его так любят мои мальчишки.

Все вместе встречали бы этот Новый год, и я бы тоже потискала и понюхала крохотного мальчика… или девочку. И тоже любила бы его… или ее. Дурочка-Санька… Глупый Паша… Виктор... И у меня тоже рыло в пуху. И уже не важно – права Саша или нет, но расстояние держать я теперь стану. Просто так… чтобы ей было спокойнее. Глупо, наверное, но хоть так…

В следующие выходные Усольцев встречал меня возле такси в форме и с одинокой розой в руке.

– А куда мы едем? – быстро села я в машину, потому что ноги в тонких замшевых ботильонах сразу почувствовали зиму.

– Туда, где танцуют и кормят, – ответил Усольцев. А я, мысленно покачав головой, промолчала.

В незнакомом уютном ресторанчике действительно звучала музыка и на довольно просторный танцпол время от времени выходили пары. После того, как мы съели салат и выпили по бокалу вина, Усольцев встал и протянул мне руку. Нервно дернул шеей и почти прошептал:

– Пойдем?

– Может, снимешь китель? – предложила я.

– Надеюсь, форму не опозорю, – улыбнулся он.

– Просто жарко, – неловко пожала я плечами, вслушиваясь в мелодию и высокий женский голос, – это финское танго, Витя.

– Я знаю… сам заказывал, – прижал он меня к себе, делая первое неторопливое и уверенное движение – длинный шаг. Соприкоснулись бедра, моя грудь оказалась прижата к его, а висок – к его щеке.Этот танец предполагал тесный контакт. Длинные и короткие шаги, повороты и вращения, медленные зависания… почти тот же медленный фокстрот, и если в самом начале я замирала от беспокойства, то потом расслабилась и подчинилась ему полностью…

Слушала его дыхание, сдерживала свое, остро чувствуя его запах… знакомый, вместе с тесной близостью вызвавший привычную реакцию – ожидание и предвкушение. Захотелось, и я потерлась лбом о чуть влажную щеку – волнуется, и оказалась очередной раз вжата при осторожном вращении в мужскую грудь. Выдохнула, чувствуя не то, как скручивается внизу голодный клубок, а благодарное, почти до слез тепло в груди. Уже предчувствовала очередную ночку – они случались и безо всякого повода, а тут… Он чуть прогнул меня, заглядывая в глаза, словно хотел о чем-то спросить или сказать… и тут музыка закончилась. Мы еще миг постояли, глядя друг на друга и у меня вырвалось от души:

– Спасибо!

Нам немного аплодировали, пока мы проходили к столику. Он оказался сервирован уже на четыре персоны. И я не успела даже спросить, как он сел возле меня и взял за руку:

– Сейчас должны подъехать мальчишки. У них увольнение. Это и есть сюрприз, – перебирал он мои пальцы. Его чуть дрожали.

– Рассказывай.

– Да особо и нечего, – достал он и протянул мне свой смартфон, включил воспроизведение, и я увидела наш с Ларой танец.

– Еще в декабре нашел на сайте.

– Я не знала, что выложили – не моя парафия. Там всем занимается бывшая помощница Ортиса. И что?

– И понял, что раньше был неправ и что многое теряю. Что танец может… сближать, – прямо взглянул он мне в глаза.

– Ты не ревновал меня к Андрею, – напомнила я.

– Ты не смотрела на него так, – блеснули его глаза.

– Со злостью?

– Да, со злостью, – согласился он и предложил уже с улыбкой: – А теперь это…

Мы смотрели, как симпатичная сухопарая дама громко отсчитывает такты, а Усольцев в насквозь пропотевшей футболке делает длинные и короткие шаги, повороты... а потом ведет ее уже в футболке другого цвета – в другой день? И под фельдфебельские окрики опять же: «медленный-медленный, быстрый-быстрый». Я широко улыбалась… Улыбался он.

– Смешно тебе?

– Вылитая ВаВа – Валентина Валерьевна из детства. А снимал Паша? Я слышу – он ржет... как пьяная лошадь.

– Ну да – Паша повеселился... Когда у меня получалось, мотался два раза в неделю – по два часа, а еще в дороге... Сажал на ремонт старшего офицера и отбывал «решать вопросы».

– Будешь учиться еще чему-то? – успела спросить я.

– Нет, – кривовато улыбнулся он, – таким идиотом себя еще не чувствовал… если только ты потом научишь. Так что... правда – не разочаровал? А вот и наши… – посмотрел он на вход. Оттуда подходили мальчишки – в отутюженой выходной форме и, скорее всего, голодные, как всегда.

Хороший ход, Усольцев... думала я. Замечательный просто ход... и как же жаль, что я никогда не узнаю – каким был тот разговор по скайпу между ними? И какие он тогда нашел слова, если сейчас они вот так – крепко и по-мужски здороваются за руку?

В тот вечер мне было и приятно просто до невозможности... и ужасно грустно – что-то мы с Виктором потеряли, а что-то нашли... но пока намного меньше. А танцем я не была разочарована. С мастерством Альваро это, конечно, несравнимо. Но та кизомба совсем ничего ему не стоила, а вот то, что было сейчас, настолько не похоже на Усольцева! Он должен был по-настоящему ломать себя, или же так сильно ломало его – от ревности. Хоть на что-то сгодился Лара.... Настроение тихонько ползло вверх.

В тот день сдвинулось что-то в моей голове, и ночью ожидаемо снились дурные сны. Сны, которые последнее время мучили частенько, и после которых приходилось помогать себе. И все равно днем после этого я раздражалась и нервничала…

Это была последняя наша встреча с Виктором в мирной и спокойной обстановке. А дальше случилась то ли наука мне… Хотя большой грех так говорить, но наукой для меня это точно стало – я научилась сравнивать и сопоставлять жизненные ситуации по их важности и ценности согласно истинного масштаба. Потому что случилось то, по сравнению с чем наши с Усольцевым обиды и потрясения показались вдруг просто мелкой суетой и дуракавалянием, как говорил бесконечно уважаемый мною бывший начальник Саныч.