XX век. Уроки истории. 1900-1939

Так называемая «интервенция» стран Антанты была точечным вмешательством союзников России в Первой мировой войне с целью недопущения захвата немцами и пронемецкими силами стратегических материалов в российских портах. Всерьез заниматься свержением большевизма страны Антанты не были намерены и их помощь белым, особенно после ноября 1918, была крайне ограниченной. Напротив, в 1919 году они пытались усадить Колчака за стол переговоров с большевиками на Принцевых островах.

Соответственно, никакими защитниками суверенитета России большевики не были, они были сателлитами Германии, сумевшими удержаться и после её падения (представим, для сравнения, что режиму Виши во Франции удалось удержаться после падения гитлеровской Германии и, мало того, расстрелять генерала Де Голля и прочих лидеров французского Сопротивления). И Колчак не был никаким пособником интервентов, напротив, он был защитником суверенитета и целостности Российского государства как члена международной антигерманской коалиции. Защитником, увы, проданным и преданным, и принявшим мученическую смерть за единую и неделимую национальную Россию.

Адмирал Колчак заслуживает от нас, потомков, самой доброй памяти.

Это был один из величайших полярных исследователей ХХ века, настоящий полярник. Результаты экспедиций на шхуне «Заря» в 1900-1902 гг. и Гидрографической экспедиции Северного Ледовитого океана (1910-1915) в которых Колчак был ключевой фигурой, главным гляциологом, имели огромное научное и геополитическое значение — исследование и перевод под суверенитет России арктических островов, исследование ледового режима Северного Морского пути, отработка ледокольных плаваний. Результаты экспедиций могли бы быть еще более значительными, если бы не систематическое забвение их результатов вследствие слепой ненависти к Колчаку. В частности, катастрофы парохода «Челюскин» в 1933 году могло бы не быть, если бы были своевременно учтены исследования Колчаком ледового режима арктических морей.

Это был отважный и умелый воин, великолепный артиллерист и настоящий ас минной войны, проявивший себя и на море, и на суше во время русско-японской войны в ходе обороны Порт-Артура и нанесший немалый урон германскому флоту на Балтике во главе минной дивизии Балтфлота. Соотношение немецких и русских потерь на Балтике, благодаря минной войне Колчака, было 3,4:1. Приняв командование Черноморским флотом, Колчак сразу же загнал столь досаждавшие доселе немецкие крейсеры «Бреслау» и «Гебен» за Босфор, затем смог заминировать сам пролив и начал готовиться к десантной операции по занятию Константинополя, сорванной революции. «Ни одно неприятельское судно больше не появлялось на Чёрном море». Не обошлось, впрочем, и без трагедии — стал жертвой взрыва (вероятней всего немецкой, не без соучастия революционеров диверсии) флагман «Императрица Мария» — эта трагедия была как бы предвестием дальнейших ужасов революции.

Это был верный слуга России и престола, при известиях о мятеже в столице разославший своим подчиненным телеграмму: «Приказываю всем чинам Черноморского флота и вверенных мне сухопутных войск продолжать твёрдо и непоколебимо выполнять свой долг перед Государем Императором и Родиной». Удалось ему и сбить накал революционных страстей на флоте. Фактически Колчак единственный из первостатейных русских военачальников не соблазнился в феврале-марте 1917 прямым или косвенным соучастием в военном заговоре против монархии и именно незапятнанность его «грехом Февраля» и сделала для него возможным с чистой совестью принять служение Верховного Правителя России.

Это был мужественный защитник идеи Русской государственности и в дни революционного распада призывавший к восстановлению дисциплины (именно за это ставший неугодным Временному правительству), и во время гражданской войны, когда он возглавил попытку восстановления Русской государственности. О том, что эта попытка была во многом успешной говорил сам Ленин, когда он выступал «без пропаганды»:

«Довольно неумно порицать Колчака только за то, что он насильничал над рабочими и даже порол учительниц за то, что они сочувствовали большевикам. Это вульгарная защита демократии, это глупые обвинения Колчака. Колчак действует теми способами, которые он находит… Колчак держится тем, что, взявши богатую хлебом местность, — называется ли он Колчак или Деникин, мундиры разные, сущность одна, — он там разрешает свободу торговли хлебом и свободу восстановления капитализма», — говорил вождь большевиков в мае 1919 года (В.И. Ленин. Полное собрание сочинений. Т. 38 с. 355). Иными словами, Колчак был занят восстановлением на подчиненной ему территории законности, нормальной экономики и государственности.

К сожалению, несмотря на крупные успехи, одержать победу Колчаку не удалось. Слишком сильны были центростремительные силы (например, прорыв колчаковского фронта большевиками предопределил мятеж «Украинского куреня им. Тараса Шевченко), слишком слаба была дисциплина. При этом Колчаку приходилось опираться на менее населенные и транспортно менее связанные регионы Сибири, Урала и Заволжья, причем население вело себя как пассивный потребитель колчаковской нормализации, не стремясь жертвовать собой ради Отечества. Были, конечно, и исключения — достаточно вспомнить рабочие Ижевскую и Воткинскую дивизии или корпус Каппеля. Противостояли же Колчаку большевики, железом и кровью сковавшие перенаселенную центральную Россию. Однако даже в этих условиях воины Колчака совершили немало славных подвигов и несли знамя белого движения с той же честью, что и Добровольческая Армия — вспомним Великий Сибирский Ледяной поход генерала Каппеля.

Видный антибольшевистский политик Н.И. Астров откликнулся на известие о гибели адмирала Колчака, еще не зная всех подробностей трагедии, в частности того, что у Адмирала нет даже безымянной могилы, такими пронзительными стихами .

Предательство и убийство адмирала Колчака были не просто предательством и убийством частного лица или вождя одной из групп в гражданской войне. Это было именно осознанное уничтожение символа Российской государственности, попыткой уничтожить суверенитет исторической России. И потому память о Колчаке это не только память об ученом, воине, герое, но и вопрос государственного значения. И памятники ему должны стоять не только как борцу и жертве, но и как символу борьбы за Единую и Неделимую Россию, если мы и в самом деле хотим, чтобы она осталась единой и неделимой.

В ПЛЕНУ КРАСНОГО ЧИНГИСХАНА

Современная Россия одержима поиском оправдания для большевистской революции. Обвиняют «проклятый царизм», рассказывают о том, что большевики царя не свергали, а лишь отобрали власть у февралистов, пугают комбинированными походами Антанты, стремившейся, якобы, расчленить Россию, и говорят о необходимости индустриализации, которую могла, якобы, обеспечить, только большевистская партия. Предпоследним аргументом оказывается полет Гагарина, которого при царизме, якобы, не случилось бы. Последним – трогательная история о том, что в советском троллейбусе все сами честно клали монетки в кассовый аппарат – такие все были честные. Я, кстати, точно помню, что если в троллейбусе было пусто, многие откручивали себе билет без всяких денег, а ещё – что ходили по маршрутам довольно злые контролёры.

Причины этого поиска оправданий вполне понятны. За революционное столетие русские пережили чудовищный исторический шок. Распад государственности. Гражданская война. Несколько волн голода. Жестокое разрушение традиционного уклада. Коллективизация. Уничтожение или изгнание целых сословий – интеллигенции, офицерства, духовенства. Взорванные и оскверненные храмы. Разрушенные памятники царям и национальным героям. Кровавые репрессии – от списываемых на гражданскую войну чекистских до обычной логикой не объяснимых – энкавэдэшно-гулаговских. Жизнь в полунищете. Идеологические проработки и доносы. Денационализация русского самосознания и ленинско-сталинская национальная политика, включая украинизацию южнорусского крестьянства и создание, иной раз за счёт русских земель, союзных республик, которые благополучно уплывут в свободное плавание в 1991-м. Никакими позитивными достижениями этот груз негатива просто так перешибить нельзя.

При этом советская власть длилась 73 с лишним года. За это время успело родиться и умереть в преклонном возрасте целое поколение, жизнь трёх-четырёх поколений была определена советским опытом почти полностью. Людям элементарно больно думать о том, что жизнь их дедушек, родителей, а частично и их самих прошла среди бессмыслицы, за которой, к тому же, наступил либеральный ад 90-х, оправдывавший сам себя «преодолением коммунизма». Поэтому проще всего оказывается поиск оправданий всему произошедшему с нами в коммунистический период.

Парадоксально, но в этих оправданиях реже всего звучит мотив светлого коммунистического завтра, который обещала «руководящая и направляющая» сила КПСС. Согласно марксистской догматике пролетарская революция обязана была произойти в любой промышленно развитой стране, а, овладев машинами, пролетарии должны были начать строить общество всеобщего счастья, коммунизм. России несказанно повезло, что революция случилась в ней, а не где-то ещё.

Однако в эту сказку не верил даже сам советский агитпроп и, тем более, никто не верит сегодня. Уже сразу после захвата власти большевиками, тема революции как «прорыва в будущее» стала уступать (в оправданиях революции) теме наказания за проклятое прошлое России. Революции в развитых капиталистических странах не случилось, а значит то, что она произошла у нас, объяснялось ленинской теорией «слабого звена» капиталистической системы – мол, царская Россия была слишком отсталой, а потому капитализм в ней не выдержал народного напора.

По всей логике изложения агитпропа выходило, что революция была проклятьем, наложенным на Россию за отсталость. И в соответствующем ключе учебники трактовали всё прошлое нашей страны – едва ли не с Рюрика и князя Владимира накапливалась «вековая русская отсталость», сгущались «свинцовые мерзости жизни» и, чтобы избыть их, неотменимо требовалась революция, которая позволила бы сбросить путы старого строя и строить новую жизнь. За вопрос: как же отсталая страна сможет первой построить коммунизм? – расстреливали как за пораженчество.

Фактически наследником этой апологетики «от отсталости» является и современный неосоветский агитпроп, оперирующий такими понятиями как «советский Большой проект». Иногда, впрочем, он дается в щадящей форме – мол, Россия могла бы развиваться и без коммунизма, но тогда она превратилась бы в обычную скучную буржуазную страну без таких сверхдостижений, как прорыв в космос. Революция придала энтузиазм и импульс необыденности: люди голодали, но спутник в космос забросили.

Была ли обыденной буржуазной страной Россия начала ХХ века, осуществившая единственный в истории удавшийся глобальный железнодорожный проект – Великий Сибирский Путь – и канонизировавшая преподобного Серафима Саровского, учившего, что цель жизни – стяжание человеком Духа Святого, – предоставляю судить вам.

На самом деле, в апологии большевистская революция не нуждается и заниматься ею абсолютно бессмысленно. Точно так же не нуждается в апологии типа фантазий о «русско-ордынском союзе» чудовищное татаро-монгольское иго.

И то и другое страшное явление было вызовом русскому народу и русской истории, которые следовало пережить и преодолеть, чтобы победить. А вот прославлять большевиков так же, как и прославлять ордынцев, восхвалять Ленина и Сталина так же, как и восхвалять Чингисхана и Батыя – не нужно.

Это было зло, которое нас не миновало, так же как не миновала чаша смерти Спасителя, но чудом стала не Его смерть, а его воскресение, и прославлять Иуду, Каиафу, Пилата как творцов нашего спасения было бы богохульно.

В чем состояла сущность того зла, которое принес в ХХ веке русским большевизм? Прежде всего в том, что у русского народа попытались отобрать то огромное и могучее государство, которое он строил предыдущее тысячелетие своей истории. 1917 год и последовавшие за ним события были колоссальным восстанием против русских всех тех социальных, этнических, культурных сил, которые стремились к центробежному сепаратизму, разрыву с русской империей, и ощутили, что их время подходит к концу.

Изначально Россия строилась как национальное государство русского народа – одно из самых передовых в Европе. «Россия является старейшим национальным государством Европы», – отмечал выдающийся русский публицист и политический мыслитель И.Л. Солоневич.

Русские вошли в число старейших наций Европы, образовавшихся в X–XI веках, в связи с принятием христианства варварскими народами. Имея в Библии идеальный образец народа, стоящего перед Богом на своей земле, эти этносы создавали первые государства-нации – Францию, Англию, Польшу, Чехию, Испанию, Португалию и т. д.

Среди этих, возникших в библейской парадигме, наций была и русская. «Именно в IX–X вв. формировалась новая политическая и этническая карта Европы, существующая в основных чертах до наших дней. И, следовательно, формирование Руси было составной частью этого общеевропейского процесса», – подчеркивает российский историк А.А. Горский. «О, свѣтло свѣтлая и украсно украшена, земля Руськая!» – так осознавала себя Русь уже в XIII веке.

Несмотря на монгольское нашествие и его чудовищные последствия, русские не утратили своего национального самосознания, а необходимость самосохранения перед угрозой из Степи потребовала ранней выработки единого государства, которое не могло не носить национального характера. «Национальное своеобразие русской культуры XIV–XV вв. выражено отчетливее, чем национальные черты культуры Англии, Франции, Германии того же времени. Единство русского языка гораздо крепче в этот период, чем единство национальных языков во Франции, в Англии, в Германии и в Италии. Русская литература гораздо строже подчинена теме государственного строительства, чем литературы других народов…», – отмечал академик Дмитрий Лихачев.

Россия от Василия II и Ивана III до Ивана Грозного и Федора Иоанновича была классическим ранним национальным государством: название по имени народа; стремление объединить вокруг себя все свои земли – ирредента («Русская Земля вся, с Божьей волею, из старины, от наших прародителей»); национальная церковная организация (автокефалия Церкви); поиск субъектности на мировом рынке (торговая протекционистская политика); начало национальной представительной системы (Земские соборы); национальная идеология (Третий Рим); неприятие власти иностранцев.

Особенно ярко последняя черта выразилась в период Смутного времени.

«В то время на Москве русские люди возрадовались и стали меж себя говорить, как бы во всей земле всем людям соединитись и стати против литовских людей, чтобы литовские люди из всее земли Московские вышли все до одново», – писали в 1611 году из осажденного Смоленска.

А Хронограф 1617 года показывает восстановление единства нации с избранием Романовых. Хронограф: «От предела российской земли и до её окраин народ православный, малые люди и великие, богатые и нищие, старые и юные обогатились богатым разумом, от всем дающего жизнь и светом добромысленного согласия все озарились. Хотя и из разных мест были люди, но в один голос говорили, и хотя несогласны были удаленностью житья, но собрались на единый совет как равные».

К сожалению, развитие России к концу XVII века столкнулось со следующим печальным фактом. Доминирующей экономической и военно-технической силой на планете стала западная цивилизация, устроенная по определенным культурным образцам. Чтобы участвовать в жизни этой цивилизации на равных, требовалось принять её культурные правила. И Пётр Великий принял роковое для России решение – добиться «евроинтеграции» за счёт культурного раскола самой России.

Большинство русской нации было оставлено в прежнем состоянии, а значительная часть ещё и была погружена в бесправие ужесточившегося крепостничества, меньшинство было европеизировано и стало превращаться в обычную европейскую нацию, которая, однако, была сильна стоявшим за нею многомиллионным самобытным народом и огромными, почти бескрайними пространствами Империи, которая продолжала расширяться.

Однако расширение империи теперь не имело того органического характера, который носило в XVI–XVII веках – тогда рост Русского царства сопровождался принятием русского культурного стандарта в качестве высшего. Теперь русский стандарт был понижен в звании, высшим стал стандарт общеевропейский (по большому счёту – немецкий).

Разумеется, при таких условиях невозможно было убедить немцев в Прибалтике, поляков в отвоеванной Западной Руси, даже отторгнутых от Швеции финнов, принять русский стандарт, русифицироваться. Ведь русификация означала бы понижение в ранге. Требовалось создавать для инородцев всевозможные автономии и специальные статусы, причём за «европейцами» к особому статусу потянулись и прочие народы.

Ненормальность положения русских как культурных париев в собственной империи и опасность культурного раскола была осознана при императоре Николае I. Самодержец решительно потребовал русифицировать образование дворянства, добиваться «умственного слияния» с русскими высших классов окраин. Под эгидой графа Уварова начался процесс «русификации русских». Касался он, прежде всего, высших классов Империи, которые стремительно превратились в современную нацию с выраженным собственным самосознанием и гордостью, при этом часть этой нации, равнявшейся на славянофилов, ещё и видела идеал в «допетровском» укладе и сохранившем его народе.

К антирусским проявлениям инородческого начала русское общество стало нетерпимым во время польского мятежа в 1863 году, жёстко подавленного войсками под руководством выдающегося русского государственного деятеля Михаила Николаевича Муравьёва.

На попытки препятствовать русским осуществлять свои цели патриотическое сознание устами Достоевского отвечало так: «Хозяин земли русской — есть один лишь русский (великорус, малорус, белорус — это всё одно) — и так будет навсегда». Поводом для этого высказывания стали заявления, что России не следует сражаться с турками за свободу славян, так как это, якобы, может обидеть татар.

Русская монархия мыслилась русскими патриотами не как наднациональное, а как национальное и национализирующее всё население империи начало.

«Русский государь родился, вырос на русской земле, он приобрел все области с русскими людьми русским трудом и русской кровью. Курляндия, Имеретия, Алеутия и Курилия суть воскрылия его ризы, полы его одежды, а его душегрейка есть святая Русь. Видеть в государе не русского, а сборного человека из всех живущих в России национальностей, это есть такая нелепость, которую ни один настоящий русский человек слышать не может без всякого негодования», — подчеркивал в 1864 году историк-панславист Михаил Николаевич Погодин

К царствованию Александра III русские обладали уже столь высоким уровнем культурного развития и национального самосознания, что проведение политики массированной русификации под девизом «Россия для русских и по-русски» казалось чем-то само собой разумеющимся. Даже остзейские немцы, лютеране по вероисповеданию, превращались в пламенных русских патриотов. Всё больше носителей русского самосознания становилось даже среди поляков.

К сожалению, процесс интеграции между собой верхушечной «постпетровской нации», усвоившей передовой русский национализм, и, оставленной Петром за бортом, многомиллионной крестьянской нации продвигался недостаточно быстро. Виноваты тут были и лютейшая борьба интеллигенции против самодержавия, и ошибки самого правительства, в том числе и объясняемые патриотическим прекраснодушием.

В отсталости крестьянина, в архаичности общины многие чиновники, в частности знаменитый Константин Петрович Победоносцев, видели не угрозу, а «истинную русскость», которая делает мужика природным монархистом и патриотом, поэтому вместо того, чтобы быстрыми образовательными реформами привести основную массу граждан России к национальному самосознанию «верхушечной» нации, а экономическими реформами – к самоощущению собственников, и общину и недообразованность слишком долго консервировали.

Однако процесс интеграции двух русских наций в одну тем не менее шел. Его подхлестнула начатая в 1891 году царская индустриализация, строившаяся на философии национальной политической экономии. Нация должна была стать единым хозяйственным, культурным и политическим организмом. И этот стапятидесятимиллионный организм культуры Пушкина, Достоевского и Чайковского, просто ассимилировал бы без остатка прочие нации империи, оставив им память о своём наследии, но покончив с любыми призраками сепаратизма.

Глашатаем именно такой национальной программы был П.А. Столыпин. Крестьянин-собственник, ведущий своё хозяйство и заселяющий Сибирь, должен был стать экономической опорой стремительно развивающейся промышленности и носителем национального патриотического самосознания. К прочим же народам Столыпин обращался с призывом: «Признайте, что высшее благо – это быть русским гражданином, носите это звание так же высоко, как носили его когда-то римские граждане».

Принимая закон о земствах в Западном крае, закреплявший приоритет русских, Столыпин подчеркивал: «В этом законе проводится принцип не утеснения, не угнетения нерусских народностей, а охранения прав коренного русского населения, которому государство изменить не может, потому что оно никогда не изменяло государству и в тяжелые исторические времена всегда стояло на западной границе на страже русских государственных начал».

Но нарастали и силы, противостоявшие этому ходу истории. Против русской национальной монархии сплотились все элементы, отрицавшие необходимость формирования единой нации – польские и финские сепаратисты, закавказские сепаратисты, еврейские сионисты и «бундовцы», сторонники украинизации Малороссии. И в самой России и особенно активно врагами за её пределами придумывались всевозможные проекты, возбуждавшие сепаратизм у народов Поволжья и Средней Азии.

Силы смуты искусно использовали объективно имевшиеся противоречия в русском обществе – между крестьянами и помещиками, между промышленниками и рабочими, между интеллигенцией и правительством. Однако глубинное разделение проходило между «великорусскими шовинистами» (которых с началом войны было немало даже в революционных партиях) и «подлинными интернационалистами», выступавшими за разрушение империи, за дерусификацию окраин, отрицавшими патриотизм как таковой.

Представителям же «верхушечной нации» внушалось, что она может обойтись без русской монархии; что она созрела, чтобы управлять Россией самостоятельно, без могучей соединяющей силы в лице Государя. Именно эта ошибка столичных элит и стала причиной верхушечного февральского переворота (а без верхушечного переворота никакой народной антимонархической революции попросту не было бы, она была бы подавлена гораздо быстрее, чем революция 1905 года). Этот переворот в короткий срок показал, что его устроители ничем управлять не могут – были запущены грандиозные центробежные процессы в Империи, которые оседлала самая радикально антипатриотическая, самая свободная от русского чувства сила. О феврале 1917-го мы уже с вами говорили, а о пути вниз от февраля к октябрю – надеюсь, ещё поговорим.

Именно стопроцентный национальный нигилизм делал большевиков безупречной машиной для достижения власти. Он позволил Ленину заключить соглашение с военным противником – Германией – и получить его всестороннюю поддержку. Он позволил вождю большевиков исчерпывающе полно опираться на силы сепаратистской Финляндии, непосредственно соседствовавшей с Петроградом. Во внутриполитических маневрах у Ленина не было ограничения в виде опасения ухудшить положение на фронте, поскольку этого он и желал. Усиленная агитация среди солдат, желавших дезертировать с фронта, создала ударный кулак большевизма для переворота и ослабила силы порядка.

Успех большевиков в 1917 году был успехом всех, не желавших русифицироваться, сил в Российской Империи, воспользовавшихся моментом слабости и сконфуженности русских, основная масса которых уже была втянута в политический процесс, но попросту не успела обрести стойкое национальное самосознание.

Одним из первых документов советской власти стала «Декларация прав народов России», где провозглашалось «Право народов России на свободное самоопределение, вплоть до отделения и образования самостоятельного государства». Почти сразу же большевики признали независимость Финляндии (Ленин расплачивался за помощь) и Польши. Причём очень важно помнить, что никакой «независимой Польши» в этот момент не существовало. Польша была оккупирована Германией и именно права оккупационного правительства и признали большевики.

Одним из первых декретов советской власти «Совет Народных Комиссаров постановил передать военные трофеи, взятые русскими у украинцев, главным образом, при Екатерине, украинскому народу»; это сопровождалось следующим обращением: «Братья Украинцы! В хранилищах Петербурга ваши знамена, пушки и булава свидетельствуют о вашем угнетении — именем великорусского — угнетателями этого народа».

Гражданская война в России показала, что огромное количество людей не принимает большевизма и не желает ассоциироваться с новым строем. Достаточно сравнить упорность сопротивления защитников «старого порядка» после российской революции с упорством защитников старины в ходе английской или французской революций, чтобы признать – именно в России революционные радикалы получили серьёзный отпор. Более сильным он был только в Испании, где националистам удалось победить левых, правда с внешней помощью (в то время как белых в России после окончания мировой войны союзники из Антанты фактически бросили на произвол судьбы).

Чтобы навязать свою власть русским рабочим (сражавшимся под началом Каппеля в Ижевском и Воткинском полках); русским крестьянам, бунтовавшим в Тамбовской губернии; русским интеллигентам, шедшим в Добровольческую Армию, большевикам пришлось использовать и пленных врагов – немцев и венгров, отлично понимавших, что, сражаясь за коммунистов, они сражаются за своё дело: за партию Брестского мира. Было привлечено к борьбе за большевизм даже огромное число китайцев. По сути, Россия столкнулась с масштабным внешним завоеванием.

Если подавляющее число участников белого движения составляли сторонники «единой и неделимой России», русские националисты и патриоты, то большевики активно использовали лозунг равноправия народов и поддержку сепаратистски настроенных сил в среде народов Поволжья и Северного Кавказа. Большевистская политика в этих регионах была окрашена в откровенно антирусские тона. В отделившихся от России новообразованиях советские режимы при их отвоевании оформлялись как отдельные национальные рабочие правительства против национальных буржуазных правительств. Этнический раскол России и русского народа был для лидеров большевиков самоочевидной данностью.

Большевистский наркоминдел Чичерин гордился усилиями в деле расчленения России: «Мы отдали Эстонии чисто русский кусочек, мы отдали Финляндии – Печенгу, где население этого упорно не хотело, мы не спрашивали Латгалию при передаче её Латвии, мы отдали чисто белорусские земли Польше. Это всё связано с тем, что при нынешнем общем положении, при борьбе Советской Республики с капиталистическим окружением верховным принципом является самосохранение Советской Республики как цитадели революции… Мы руководствуемся не национализмом, но интересами мировой революции» .

В создании конструкции СССР большевистские лидеры, с одной стороны, заложили политически увековеченное разделение малороссов (переименованных в украинцев) и белорусов от великороссов, к которым теперь в одиночку стало применяться понятие «русские». С другой, была отвергнута идея создания «Русской республики», подразумевавшая выделение из состава РСФСР Татарии, Башкирии и т. д. СССР превратился в неравноправную ассиметричную конструкцию, главный ущерб от которой был связан с фиксацией украинского сепаратизма. В 1924 году в Киев был возвращен ведущий идеолог украинизации М.Н. Грушевский, чтобы заложить теоретические основы введения украинского языка и украинской идентичности с помощью массовой советской школы.

В основе национальной политики первых десятилетий большевистского правления лежала системная русофобия. Русский народ рассматривался как нация «великая только своими насилиями, великая только так, как велик держиморда» (выражение Ленина). Вождь большевиков настаивал на всемерной зачистке управленческого аппарата от «моря шовинистической великорусской швали».

Характерным примером такой «философии» национальных отношений может служить следующая формула из преамбулы Конституции Крымской ССР, принятой 7 ноября 1921 года, через год после кровавого геноцида оставшихся в Крыму белых: «Автономные и независимые Республики Советского Союза, выросшие из бывших колоний царского режима, утверждая фактическое равенство народов, населяющих территории бывшей России, являются вместе с тем прообразом межнациональных отношений для народов всего мира, изнывающих под ярмом международного империализма» . «Бывшая Россия» — вряд ли можно было высказаться откровенней.

Правда, вскоре оказалось, что у приветствуемого большевиками сепаратизма есть свои границы. Большевистскими лидерами была подвергнута обструкции и разгромлена «султан-галеевщина», предполагавшая выделение из РСФСР татарски-башкирско-чувашского государства в Поволжье («на совершенно равных с Украиной правах»), формирование в Средней Азии Республики Туран. Эти проекты Султан-Галеев обосновывал тем, что «это страшно для русского национализма, а для революции это не страшно».

Недомыслие Султан-Галеева проявлялось в следующем. В своих сепаратистских фантазиях он не думал, как и за счёт кого будут жить отделившиеся народы.

ЦК партии большевиков подошел к этому вопросу более глубоко. Нужно сохранять единое, пусть и с автономиями, государство, чтобы освобожденные народы могли жить за счёт русских. В форме СССР, построенного на месте Российской Империи, был создан механизм эксплуатации русской нации прочими. При этом национальное самосознание русских должно было подавляться, а всех остальных – развиваться. Вместо банального роспуска империи большевики придумали, казалось, более работоспособную модель Красного Чингисхана, который берет обильную дань с «урусов».

«Мы, — говорил Н.А. Бухарин, — в качестве бывшей великодержавной нации должны поставить себя в неравное положение в смысле ещё больших уступок национальным течениям». Фактически СССР мыслился его создателями как тюрьма для русского народа, где он отбывает наказание за Российскую Империю, объявленную «тюрьмой народов».

Произошла консолидация режима эксплуатации русских новым государством. Красный Чингисхан брал с «уруса» дань во всех её формах, что не устраивало даже многих русских партийцев. Глава советского правительства Рыков был уволен со своего поста после заявления, что «считает недопустимым, что другие народы живут за счёт русского мужика».

Разумеется, идеологическая мысль русской интеллигенции работала над восстановлением национального единства, пыталась навести мосты между расколовшимися русскими мирами.

Популярна была в Советской России и эмиграции идеология «сменовеховства», призывавшая всех патриотов работать на СССР не как на большевистскую диктатуру, а как на общую Родину, дом русской нации, ожидая постепенной национальной трансформации, коренизации большевизма. Эта идеология удерживала значительную часть русских кадров от эмиграции и поддерживала их желание трудиться на Родине, надеясь на лучшие времена.

«Национализм русский стал нарастать, усиливаться, родилась идея сменовеховства, бродят желания устроить в мирном порядке то, чего не удалось устроить Деникину, т. е. создать так называемую “единую и неделимую”. В связи с нэпом во внутренней нашей жизни нарождается новая сила – великорусский шовинизм, гнездящийся в наших учреждениях, проникающий не только в советские, но и в партийные учреждения, бродящий по всем углам нашей федерации… Местные шовинизмы, конечно, не представляют по своей силе той опасности, которую представляет шовинизм великорусский», – предостерегал однопартийцев Иосиф Джугашвили (Сталин) на XII съезде РКП(б).

В 1929–1930 гг. Сталин мощно ударит по этим «сменовеховцам». Национальная интеллигенция будет уничтожена или запугана в ходе «академического дела», «дела славистов», шахтинского процесса, процесса Промпартии, дела «Трудовой крестьянской партии», дела против военспецов «Весна». Больше уже никто не будет надеяться, что СССР – это всё та же Единая и Неделимая Россия.

1920-е – начало 1930-х – период максимального расцвета русофобской пропаганды под большевистскими лозунгами. В порядке вещей были публикации в «Правде» (13 августа 1925 г.): «Русь! Сгнила? Умерла? Подохла? / Что же! Вечная память тебе. / Не жила ты, а только охала / в полутёмной и тесной избе», – писал некий Александровский. «Устои твои / Оказались шаткими, / Святая Москва / Сорока-сороков! / Ивану кремлевскому /Дали по шапке мы, / А пушку используем / Для тракторов», – это уже некий Иван Молчанов.

В 1928 году в Севастополе был уничтожен памятник адмиралу Нахимову, как оскорбляющий чувства заходящих в порт турецких моряков. В 1932-м Наркомпрос постановил передать «Металлолому» памятник генералу Раевскому на Бородинском поле как «не имеющий историко-художественного значения». Была перелита петербургская триумфальная колонна в честь победы под Плевной, созданная из 140 трофейных пушек.

Под эту практику исторического нигилизма, систематического унижения национального чувства русского народа, подводила теоретический фундамент историческая школа главного большевистского историка Михаила Покровского, рассматривавшая историю России «от историка Карамзина до вредителя Рамзина» (как выражался Демьян Бедный) как историю «тюрьмы народов», а национальных героев – как прислужников царей и торгового капитала.

Национальное государство для Покровского равнялось внеклассовому государству, а потому, настаивал историк-марксист: «Не так важно доказать, что Иисус Христос исторически не существовал, как то, что в России никогда не существовало внеклассового государства».

Ненависть Покровского к единой русской нации заходила так далеко, что в опубликованной в 1930 г. статье «Возникновение Московского государства и великорусская народность» в ранг «тюрьмы народов» у него возведено даже Великое княжество Московское.

Покровский писал: «Российскую империю называли “тюрьмою народов”. Мы знаем теперь, что этого названия заслуживало не только государство Романовых, но и его предшественница, вотчина потомков Калиты. Уже Московское великое княжество, не только Московское царство, было “тюрьмою народов”. Великороссия построена на костях “инородцев”, и едва ли последние много утешены тем, что в жилах великоруссов течет 80% их крови. Только окончательное свержение великорусского гнета той силой, которая боролась и борется со всем и всяческим угнетением, могло служить некоторой расплатой за все страдания, которые причинил им этот гнет».

Верным учеником Покровского был в этот период и Сталин. Отвечая на вопрос немецкого писателя Эмиля Людвига – не видит ли он параллели между собой и Петром Великим, генсек в 1930 году подчеркнул, что различие состоит именно в том, что Пётр был национальным лидером. А он, Сталин, лидер антинациональный.

«Пётр Великий сделал много для возвышения класса помещиков и развития нарождавшегося купеческого класса. Пётр сделал очень много для создания и укрепления национального государства помещиков и торговцев. Надо сказать также, что возвышение класса помещиков, содействие нарождавшемуся классу торговцев и укрепление национального государства этих классов происходило за счёт крепостного крестьянства, с которого драли три шкуры. Что касается меня, то я только ученик Ленина и цель моей жизни – быть достойным его учеником. Задача, которой я посвящаю свою жизнь, состоит в возвышении другого класса, а именно – рабочего класса. Задачей этой является не укрепление какого-либо “национального” государства, а укрепление государства социалистического, и значит – интернационального».

Иными словами, благодаря действиям большевиков произошел раскол русской нации и государства, сущность которого очень точно сформулировал Александр Солженицын: «До 1917, уже несколько веков, казалось естественно принятым, что Россия — это государство русское. Даже при разнонациональности имперского аппарата (значительной прослойки немецкой и немецко-балтийской, да и других) — без оговорок понималось и принималось, что государство держится и ведётся русским племенем. Но уже от Февраля это понимание стало расплываться, а под раскалённым ленинским катком — русский народ уже и навеки потерял основания считать Российское государство своим — но Чудищем на службе III Интернационала. Ленин и его окружение неоднократно заявляли и осуществляли: развивать и укреплять государство за счёт подавления великоросского этноса и использования ресурсов срединно-российских для укрепления и развития окраинных национальных республик. А в области идеологии и культуры это сказалось ещё разительней: в 20-е годы произошёл прямой разгром русской культуры и русской гуманитарной науки. С тех пор-то и разделились судьбы: нового государства — и русского народа».

Большевики опирались на коалицию всех антирусских сил тогдашней России и выстроили Советский Союз как систему беспощадной эксплуатации русских. Но, всё-таки, русских в СССР много. Несмотря даже на отрыв от великороссов малороссов и белорусов – всё равно большинство.

С середины 1930-х годов ситуация начала в значительной степени меняться. Резкое «поправение» капиталистической Европы после прихода к власти в Германии НСДАП вынудило коммунистическую партию начать пересматривать свою политику. Становилось всё более очевидно, что отменить национальный фактор на международной арене с такой же легкостью, как и внутри страны – невозможно.

Советская власть начинает всё чаще апеллировать к русскому началу не только в смысле интернационального долга «народа-держиморды» и не только к идее о русских, как о передовой революционной нации, но и к русской исторической и культурной традиции. Этап стишков «Я предлагаю Минина расплавить…» оказывается пройден. Из уст Сталина звучит: «Нам нужен большевистский Иловайский» (имя историка Иловайского было своеобразным символом националистической охранительной историографии). Школа Покровского предается идеологической анафеме. Основой историографического консенсуса становится тезис о России как о развитии «русского национального государства».

Создается линейка фильмов и литературных произведений, посвященных выдающимся национальным героям прошлого – Александру Невскому, Минину и Пожарскому, Суворову и Кутузову. Символическим водоразделом стала показательная расправа в ноябре 1936 года над оперой «Богатыри», для которой Демьян Бедный написал разнузданно русофобский текст, за что был исключен из партии (но, что характерно, не расстрелян).

Многие были потрясены, когда стали известны формулировки постановления Политбюро о снятии «Богатырей» из репертуара:

«Опера-фарс Демьяна Бедного, поставленная под руководством А.Я. Таирова в Камерном театре с использованием музыки Бородина,

а) является попыткой возвеличения разбойников Киевской Руси, как положительный революционный элемент, что противоречит истории и насквозь фальшиво по своей политической тенденции;

б) огульно чернит богатырей русского былинного эпоса, в то время как главнейшие из богатырей являются в народном представлении носителями героических черт русского народа;

в) дает антиисторическое и издевательское изображение крещения Руси, являвшегося в действительности положительным этапом в истории русского народа, так как оно способствовало сближению славянских народов с народами более высокой культуры...»

Героический русский народ. Крещение Руси как положительный этап. У многих от такого лезли на лоб глаза.

Ещё более существенное значение, чем изменения в верхних слоях идеологической атмосферы, имели решения по сворачиванию «коренизации» в союзных и автономных республиках; решение об обязательном переводе всех национальных алфавитов на кириллицу (а ещё в начале 1930-х латинизация на полном серьёзе обсуждалась как будущее русского языка); формулировка жёстких требований по обязательному изучению всеми школьниками русского языка.

Однако это изменение идеологического направления не означало, что наступление советской версии интернационализма на русский народ завершилось. И в 1930-е продолжилось расчленение его национальной территории. В 1936-м, как раз под новую советскую конституцию, из состава РСФСР были выделены Киргизская и Казахская ССР, причём авторы официальных советских историй этих республик делали акцент на колониальном угнетении в царские времена.

Прокатившаяся в 1937—1938 годах новая волна репрессий вновь нанесла тяжелый удар русскому народу. Уничтожены были не только и не столько советские партийные функционеры — они были лишь каплей в море расстреливаемого «природно русского» и по имени, и по сущности народа. Оперативный приказ народного комиссара внутренних дел СССР № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов», подписанный Ежовым 30 июля 1937 года, перечислял такие категории подлежавших уничтожению: «Бывшие кулаки, вернувшиеся после отбытия наказания, члены антисоветских партий, бывшие белые, жандармы, чиновники, реэмигранты, участники казачье-белогвардейских повстанческих организаций, церковники…»

Русская культура за время репрессий 1930—1940 гг. обеднела на десятки имен выдающихся ученых, мыслителей, писателей: математик Егоров, историки Платонов и Любавский, экономисты Кондратьев и Чаянов, философ отец Павел Флоренский, поэт Клюев, военный теоретик Свечин, переводчик и знаток античного театра Пиотровский, византинисты Бенешевич и Попов, один из крупнейших ученых ХХ века ботаник и генетик Николай Вавилов.

Великая Отечественная война стала временем небывалых испытаний для русского народа. Гитлеровская агрессия ставила своей задачей разрушение Российской государственности, расчленение страны и её раскол по этническому признаку. Война велась на уничтожение России, а не советской власти, а немецкая политика основывалась на принципах полного презрения к русскому культурному наследию («никакие культурные ценности на Востоке не имеют значения» — гласил знаменитый «приказ Рейхенау»), а также совершенного пренебрежения жизнью гражданского населения — достаточно указать на то, что планировалось уничтожение голодом жителей Ленинграда независимо от того, капитулирует блокадный город или нет.

Неудивительно, что война привела к быстро возрастающему национальному подъёму, к развитию русского патриотизма, звавшего к победе над врагом. Великий русский философ И.А. Ильин отмечал в своих статьях военного времени для швейцарской прессы: «чем дальше во времени и пространстве заходила война, тем заметнее пробуждался национальный русский инстинкт самосохранения, тем сильнее становилась решимость русского народа обороняться от врага и тем больше воюющие народные массы учились подчиняться дисциплине национального военного Верховного командования, не обращая внимания на партийный режим…»

«В воспоминаниях народа о Первой мировой войне, — отмечал Ильин, — дезертирство с которой обернулось страшным возмездием, продолжавшимся целых 25 лет, побеждала мысль о том, что эту войну надо лояльно довоевать до конца». Именно поэтому активный коллаборационизм принял гораздо меньшие масштабы, чем ожидали гитлеровские аналитики, исходя из фактов довоенной антирусской политики советской власти. Сотрудничество с гитлеровцами «во имя русского народа» осталось уделом незначительных по численности групп.

Война принесла русскому народу неисчислимое горе, огромные демографические потери (это была уже третья демографическая яма за 30 лет), огромные разрушения. Но, в то же время, русские восстановили в себе самосознание великого народа с исключительной исторической миссией. Самоощущение народа-победителя, закрепленное официально в пропаганде военных лет, стало частью личного самосознания десятков миллионов людей. Слово «русский» поднялось в мире на такую высоту, на которую редко поднималось и в имперский период. Казалось, в СССР установится национально-имперская модель с отчетливой русской доминантой. Так начинали думать даже некоторые партийные функционеры РСФСР.

Особенно примечательно было расширение ареала проживания русского народа — на смену эпохе сжатия пришла эпоха его расширения. Почти исключительно русскими были заселены новоприсоединенная Восточная Пруссия, Южный Сахалин и Курилы.

Эти земли стали частью коренной территории русского народа, хотя это произошло во многом против планов «Вождя народов», рассматривавшего советскую часть Восточной Пруссии как разменную карту для того, чтобы добиться формирования «единой нейтральной Германии». Как и прежде Сталин готов был признать Выборг за марионеточной «Финляндской Демократической Республикой» и лишь сопротивление Маннергейма вынудило его ограничиться присоединением города к России, причём сначала он был присоединен к Карело-Финской ССР. Калининград за русским народом тоже сохранила неуступчивая позиция канцлера Германии Конрада Аденауэра, видевшего ФРГ исключительно в составе западного блока, а не добрая воля советского вождя.

Драматические последствия для русских имели депортации народов с Северного Кавказа и из Крыма — регионы становились почти исключительно русскими, но последовавшее за реабилитацией народов возвращение спровоцировало национальные конфликты, террор и погромы против русского населения. Но уже и в этот период русские интересы не всегда ставились на первое место — так была отклонена просьба представителей Карпатской Руси о присоединении не к Украинской ССР, а к РСФСР.

Весьма неоднозначным был эффект присоединения к УССР Западной Украины. Почти десятилетие советские власти потратили на борьбу с открытым бандеровским террором, однако и после победы над ним Галиция стала источником облучения всей Украины идеологией самого радикального украинского национализма, заточенного на животную ненависть к «москалям». К концу 1980-х эта идеология пропитала собой значительную часть украинизированного по советским лекалам населения УССР и стала давать всё более откровенно русофобские всходы.

Важной составляющей патриотического поворота стало частичное примирение советской власти с Русской Православной Церковью. Было восстановлено традиционное патриаршее управление, ликвидирован обновленческий раскол, большая часть страны получила доступ к православным таинствам и обрядам, а тем самым и к традиционному русскому «хронотопу». Православие было в целом восстановлено в качестве части представления о русской идентичности.

Вдохновителем «сталинского национализма» был не Сталин, а главный партийный идеолог Андрей Жданов. Именно он пытался вставить в программу партии после войны требование «всячески поощрять изучение русской культуры и русского языка всеми народами СССР» и хотел внести формулировку, что «особо выдающуюся роль в семье советских народов играл и играет великий русский народ… он по праву занимает руководящее положение в советском содружестве наций».

Жданов же попытался поставить вопрос о том, чтобы дискриминируемая «матка ста народов» Российская Федерация получила хотя бы некоторое равноправие.

«Все республики имеют свои ЦК, обсуждают соответствующие вопросы и решают их... Российская же Федерация не имеет практически выхода к своим областям, каждая область варится в собственном соку. О том, чтобы собраться на какое-то совещание внутри РСФСР, не может быть и речи», – жаловался он Хрущеву.

После войны (когда, чтобы победить, власть волей-неволей должна была постоянно обращаться к русскому народу), ощутившие себя Народом Победителем, Русские рассчитывали получить не только обязанности и честь, но и некоторые права.

Однако Жданов при загадочных обстоятельствах скончался в 1948 году, а его соратники были уничтожены в 1949–1950 гг. в ходе «ленинградского дела», обвиненные именно в «российском сепаратизме» (ну не анекдот ли – «российский сепаратизм» в России). Маленков и Берия предлагали разослать следующее обвинительное сообщение ЦК, мол, «группа Кузнецова»: «мотивировала в своей среде клеветническими доводами, будто бы ЦК ВКП(б) и Союзное Правительство проводят антирусскую политику и осуществляют протекционизм в отношении других национальных республик за счёт русского народа».

В 1953 году Берия доказал, что обвинение было вполне справедливо. Всего на несколько месяцев получив власть временщика, «большой мегрел» едва не уничтожил Советский Союз вовсе, инициировав кампанию изгнания русских кадров из союзных республик. «Москали! Убирайтесь. Прошло ваше владычество, теперь мы построим свою Украину!» – покрикивали при Берии в Киеве и Львове. Из Белорусской ССР сообщали, что в республике «идет просто разгром на русских работников, занимающих руководящие посты» и «дело доходит до того, что вслух говорят, ваньки пусть едут к себе в Россию». Литовское население «прекратило разговаривать по-русски», на рынках и в магазинах говорят: «Ты – русский, ты должен ехать к себе в Россию, в Сибирь». Тут уже сработал инстинкт выживания у партократов и Берию быстро уничтожили.

Но в 1955 году была развязана ожесточенная травля Русской Православной Церкви, в которой использовались все классические приемы «Союза воинствующих безбожников», кроме физического уничтожения духовенства. Закрывались и уничтожались храмы, систематически препятствовали совершению таинств. Началось формирование человека «оттепельной» парадигмы, — неверующего, энтузиаста науки и прогресса, почти лишенного этнического чувства, заменяемого футуристическим оптимизмом.

Одной из попыток глубинной перепрошивки русского этноса стала кампания по ликвидации «неперспективных деревень», ведшаяся в центральной и северной России (то есть в ядре русского этноса) с 1958 года. Уничтожалась традиционная для русских система расселения малыми деревнями. Поселки городского типа, ставшие своеобразными «концлагерями» для сгоняемых с традиционных мест обитания русских крестьян, превращались в центры алкоголизации и криминализации.

По счастью, время всё равно работало на русских. Русская нация оставалась самой многочисленной в стране, рычаги управления и интересы противостояния с США в «холодной войне» требовали апелляций к патриотизму и ставки на ту нацию, существование которой наиболее крепко связано с государством. Большевизм затормозил и исказил промышленное развитие страны, ослабил его кадровый потенциал, но, будучи в своей основе просвещенческой утопической доктриной, создал модель массового образования, которой так же воспользовались в своей массе русские (другое дело, что результатом стало появление не национальной интеллигенции, а «образованщины»).

Глобальное геополитическое противостояние требовало развития военно-промышленного комплекса, что, наряду с понятным негативным влиянием на уровень жизни нации, имело и позитивное воздействие – страна вынуждена была находиться в авангарде прогресса, разрабатывать наиболее передовые технологии, что не только укрепляло общий научный и промышленный потенциал, но и повышало национальную гордость. Никто и ничто не могло отменить того факта, что первыми в космосе были русские.

Новый неожиданный поворот наступает в 1965 году, вскоре после смещения Хрущёва. В СССР резко начинается этническое возрождение, лишь в ограниченной степени поддержанное представителями партийной элиты. Случилась удивительная метаморфоза. Ещё недавно, при хрущёвских гонениях, комсомольцы хулиганили в церквях и это было, кажется, их главной миссией. И вдруг на пленуме ЦК ВЛКСМ 27 декабря 1965 года непререкаемый «комсомолец № 1» советской страны – первый космонавт Юрий Гагарин – заявляет: «На мой взгляд, мы ещё недостаточно воспитываем уважение к героическому прошлому, зачастую не думаем о сохранении памятников. В Москве была снята и не восстановлена Триумфальная арка 1812 года, был разрушен храм Христа Спасителя, построенный на деньги, собранные по всей стране в честь победы над Наполеоном. Неужели название этого памятника затмило его патриотическую сущность? Я бы мог продолжать перечень жертв варварского отношения к памятникам прошлого. Примеров таких, к сожалению, много».

Гагарину поручили всего лишь поддержать голосом общественности восстановление Триумфальной арки, решение о котором уже было принято правительством. Но он по собственной инициативе заговорил о Храме.

«Русской партией» становится часть советской шестидесятнической интеллигенции и часть второго эшелона партийного аппарата. По большому счёту это было низовое общественное движение – продукт деятельности энтузиастов, высшей точкой которой (затем последовал трагический спад) стало торжественное празднование 600-летия Куликовской битвы.

Основными формами русского возрождения в этот период стали охрана и частичная реставрация древнерусских памятников (то есть, прежде всего, православных церквей), распространение моды на Древнюю Русь, ставшей своего рода этническим маркером русских. Развивается этническое начало в музыке (творчество великого русского композитора Георгия Свиридова), дизайне, этнической символике. Едва ли не каждый дом украшен календарем с изображением Храма Покрова на Нерли, как новооткрытого символа русскости. Появляется, после прекращения гонений, «мода» (как возмущались атеистические пропагандисты) на религию.

Фактически Древняя Русь становится легитимным образом русской традиции, в которой позднесредневековый и имперский периоды трактуются как «идеологически скомпрометированные». Идентификация себя с Древней Русью становится формой этнического самосознания русских, особенно в городах. Возникает новая городская русская идентичность, которая обретает своё отражение в чрезвычайной популярности творчества художника Ильи Глазунова, современными художественными средствами обращающегося к русским этническим образам, которые он доводит до заостренного символизма.

Литературным знаменем этого этнического возрождения выступает движение почвенников, связанное прежде всего с направлением «деревенской прозы» в литературе – Василий Белов, Валентин Распутин, Василий Шукшин, Федор Абрамов и другие. Это движение уделяет внимание защите родной природы от разрушения великими стройками социализма, в частности звучит мощный протест против затопления русской земли водохранилищами гидроэлектростанций. Во всей прозе деревенщиков звучит протест против уничтожения русской деревни как неперспективной.

Более решительную позицию, чем деревенщики, старавшиеся остаться в рамках советской системы, занимает Александр Солженицын. В течение 1960-х годов его мировоззрение проделывает эволюцию от гуманистического народничества, с позиции которого критикуется советская репрессивная система, к решительному противопоставлению русского и советского начал, четкому акценту на необходимости возрождения русского из-под гнета советского. В «Письме вождям Советского Союза» Солженицын предлагает собственную программу декоммунизации СССР во имя сбережения русского народа. При этом предостерегая и от уклонения в западничество: «Русская надежда на выигрыш времени и выигрыш спасения: на наших широченных северовосточных земельных просторах, по нашей же неповоротливости четырёх веков ещё не обезображенных нашими ошибками, мы можем заново строить не безумную пожирающую цивилизацию «прогресса», нет — безболезненно ставить сразу стабильную экономику и соответственно её требованиям и принципам селить там впервые людей. Эти пространства дают нам надежду не погубить Россию в кризисе западной цивилизации».

Ближайший соратник и единомышленник Солженицына Игорь Шафаревич распространяет в самиздате работу «Русофобия», обнародование которой исключает всякую возможность примирения двух лагерей. В ней советская либеральная интеллигенция характеризуется как «малый народ», нигилистически противопоставляющий себя большому народу, а сущность русофобии Шафаревичу, как и Солженицыну, видится в приписывании «малым народом» преступлений и мерзостей советского режима «природе русского народа», национальному характеру и русской исторической традиции. По сути, конечно, «малый народ» был лишь производной от выращенной Красным Чингисханом «новой исторической общности» по эксплуатации русских.

Можно было надеяться, что советская система найдет определенные пути интеграции с русской этнической традицией и на выходе будет постепенно выработан относительно жизнеспособный синтез. Однако в 1980-е годы начинается резкое саморазрушение советской системы, причём одним из первых симптомов изменений оказываются «андроповские» гонения на «русскую партию», которая, в результате силового разгрома, к моменту начала «перестройки» и ожесточенной конкуренции идеологических платформ и программ развития, выступила в явно ослабленном виде.

Этот самоподрыв системы связан был как раз с тем, что Советский Союз как целое проектировался как механизм эксплуатации русского большинства со стороны нерусских меньшинств и «новиопов» (представителей «новой исторической общности – советского народа»). Русский поворот 1960–1980-х годов, пусть и ограниченный советскими формами и тормозимый репрессиями КГБ, всё равно означал, что в среднесрочной исторической перспективе Советский Союз начнет обратную трансформацию в русское национальное государство, в национальную империю того же образца, что был разрушен в 1917 году. И тогда этнические элиты созданных в рамках советской нацполитики союзных республик почувствовали необходимость «катапультироваться» из СССР до того, как он снова станет Россией.

В то время как в союзных республиках события «перестройки» были связаны прежде всего с острым всплеском национализма и русофобии, по всей стране начались русские погромы, преследование и изгнание русских, приобретавшие те или иные формы в зависимости от доминировавших в той или иной традиции местного этноса, – у русских те же процессы протекали в форме национального нигилизма, истеричного западничества и набиравшей обороты интеллигентской русофобии.

Национальная, традиционная альтернатива коммунизму рассматривалась как глубоко маргинальная, подвергалась осмеянию в форме систематических насмешек «перестроечной» прессы над «Обществом “Память”», сквозь призму которого подавались любые попытки говорить о русских проблемах. Таковые проблемы лагерем «демократов» попросту отрицались.

Распад Советского Союза произошел именно потому, что существование в режиме «Красного Чингисхана» для позднесоветских антирусских элит начало казаться исчерпанным. Либо СССР эволюционным путем стал бы назад Россией, где снова пошла бы интеграция единой русской нации, либо русские переделали бы его силой под лозунгами антибольшевистской контрреволюции.

На руинах СССР начали осуществляться проекты незалежных антирусских малых империй. А в самой РФ «красный Чингисхан» попытался смениться «либеральным Чингисханом», который начал осуществлять всё ту же «ленинскую национальную политику» под соусом «многонационального россиянства». В этом смысле конец советской власти оказался во многом таким же ударом по русским, как и начало советской власти. Но только при этом нельзя забывать, что причиной распада СССР было создание СССР.

К моменту разрушения Советского Союза, фактически оказавшегося расколом «по живому» исторической территории проживания русского народа, русские нигде не сумели достичь той степени самосознания и консолидации, которая позволила бы эффективно этому расколу сопротивляться или использовать его в интересах русского народа.

Ошибочно мнение, что политики русской национальной ориентации способствовали этому расколу и, якобы, поддерживали идею «российского суверенитета». Напротив, суверенитет РСФСР продвигался Ельциным во имя «многонационального народа» и сопровождался призывами к этническим автономиям «брать власти сколько сможете проглотить».

Фактически лишь в Приднестровье русские сумели оказать сопротивление достаточное для того, чтобы остановить своё втягивание в чуждые и антирусски заточенные национальные проекты. Трудно сложилась судьба русских в Средней Азии, где местными радикалами последовательно проводилась политика выдавливания, в то время как Россия отнюдь не была рада принять соотечественников у себя. Кровавую страницу в историю русского народа вписала дудаевско-масхадовская «Ичкерия», осуществившая практически тотальную зачистку русского населения. При молчаливом одобрении Европейского Союза проводится политика дискриминации «неграждан» в странах Прибалтики.

Настоящей трагедией обернулось положение русских на Украине, где «бандеровское» безумие вело ко всё более радикальным нападкам на русский язык, русскую идентичность, заточенным не просто на вытеснение, а на подмену идентичности русских граждан страны. Образовательные программы и языковая политика, телевизионная пропаганда последовательно перековывали русских в украинцев, призванных ненавидеть Москву, мешающую «европейскому выбору» Украины.

В самой Российской Федерации первое десятилетие после ликвидации СССР было временем едва ли не официального господства русофобских доктрин, ежедневно провозглашавшихся в печати и на телевидении представителями интеллигенции. Началось вытеснение слова «русский» и замена его «российским». Государство учитывало интересы любых этносов и меньшинств, но русского народа как целого для него не существовало.

Фактически это стимулировало распад русского этноса — многие группы, как казачество или поморы, начали воспринимать интерпретацию себя как отдельных этносов более выгодной, тем более что это было связано с особенностями государственной поддержки национальных культур, принципиально ориентировавшейся только на меньшинства. Начали конструироваться вымышленные группы, типа «ингерманландцев», а для некоторых (как «сибиряков») даже сочинялись искусственные языки.

Постсоветский период оказался для русского этноса чудовищным демографическим провалом. Критически упала рождаемость, стали просто заоблачными цифры смертности от алкоголизма, наркомании, уличной и организованной преступности. Вошло в массовый оборот понятие «русский крест» — пересечение на графиках повышающейся кривой смертности и понижающейся кривой рождаемости. Досужие эксперты всерьёз рассуждали о предстоящем сокращении русского населения до 50 миллионов человек, а аналитики исправно снабжали прессу сценариями распада России.

Фактором, действовавшим «против течения», в этот период стало масштабное возрождение Православия. Миллионы русских людей обретали вновь веру, открывались храмы и монастыри, возвращались в повседневную жизнь православная обрядность и православное мировоззрение. Идентичность «православный христианин» встала для огромного количества людей во главу определяющих их самосознание характеристик. Как правило, возрождение православия было неразрывно связано с осознанием приобщенности к русской исторической, культурной, эстетической традиции.

Через отрицание «либерального ада» 90-х шел и рост национального сознания как движения сопротивления погружению России во тьму и самоуничтожение. Мотивы «за державу обидно», «отомстить», «не дать поставить нас на колени», объединялись в энергичное, хотя и идеологически размытое неприятие упадочной действительности. И вся эта энергия сопротивления маркировалась словом «русский».

Поэтому закономерно, что, когда с началом 2000-х годов запустились процессы самовосстановления государства в России, они оказались тесно связаны как с укреплением роли православия, так и с усвоением идей и энергии, накопленных русским сопротивлением в предыдущие десятилетия. Сегодня не редкость, когда эти идеи и их глашатаи так или иначе проявляются в государственной политике.

В 2020 году состоялось полупризнание государствообразующего статуса русского народа в Конституции. С началом СВО говорится о правах и интересах русского народа всё чаще, со слова «русский» во многом снят запрет. Но это не мешает чиновникам продолжать продвигать безумные концепции исключительной многонациональности России (когда даже в Вологодской области ухитряются обнаружить «сто народов»), или всё шире раскрывать ворота для разрушающей русское общество миграции.

Но говорить о полной нормализации положения русского народа внутри самой России всё ещё не приходится. Однако мы работаем и не сдаемся. Вычеркнуть русских из истории всё-таки невозможно.

ДОЛГИЙ 1917 ГОД.

Ответы Захару Прилепину в столетний юбилей революции.

Великий Октябрь к своему столетию потерпел сокрушительное поражение. Это поражение состоит в том, что даже те люди, которые сегодня занимаются апологетикой большевистского переворота, никогда не используют для его оправдания апелляцию к собственным ценностям, программе и слоганам большевиков.

Никто не говорит о том, что Октябрь открыл путь к построению социализма и коммунизма во всем мире; никто не выражает счастья по поводу того, что сокрушена была власть буржуазии и царских приспешников и возникла власть трудящихся; никто не рассказывает, что было покончено с поповским мракобесием и воссиял свет безбожной мысли; никто не настаивает, что большевики дали землю крестьянам, заводы — рабочим, а народам — мир.

Вся красная апологетика строится на разных формах оправдания октябрьского переворота, большевизма и советской власти в рамках чужеродных большевизму ценностных систем. Патриотической, националистической, конспирологической, народнической, даже православной. Фактически это софистическая манипуляция гегелевским «хитрым разумом». Большевики хотели одного, но, на самом деле, получилось совсем другое, но именно это неосознанное благо и есть подлинная выгода от революции.

Часть подобной апологетики была изобретена ещё в 1920-е годы национал-большевиками разных фракций: от Николая Устрялова (Ленин объективно патриот и государственник, а белые объективно агенты иноземных сил в виде Антанты), до Николая Клюева (большевики высвободили силы народной, допетровской, керженской Руси). Общая цена всем этим формам апологетики видна была из того, что всех, кто в тот или иной момент жизни взялся восславить большевизм не в марксистско-ленинской логике, расстреляли (Устрялова, Клюева) или пересажали как врагов (Карсавина, Савицкого, Шульгина).

Большевики охотно использовали «сменовеховство» в своих интересах, но «сменовеховского» вѝдения своей исторической миссии как патриотов, собирателей нации, хранителей государства и т. д., разумеется, совершенно не разделяли.

Почему люди вообще сегодня занимаются красной апологетикой? Отчасти из ригидности. В 90-е годы над Русью летали и корячились бесенята, которые орали, что они освободили нас от Ленина, коммунистов и наследия революции, а под это дело чистили нам карманы. И так как этот грабеж обосновывался антикоммунизмом, то естественно оказался востребован дискурс просоветской апологетики, которая лишала их права шарить по нашим карманам.

Апология советской власти была апологией социального государства, общенародной собственности, созданной трудом людей советской эпохи; апологией армии, космонавтики, ВПК , флота, научно-исследовательских институтов и т. д. Особенно популярен был сталинистский извод этой апологетики — мол, революция была ужасна, но пришел Сталин и молча поправил всё...

Но сегодня перед русским обществом стоят новые задачи, в частности сокрушение советских административных границ, превратившихся в государственные. В координатах этих задач политическая канонизация большевизма, ленинизма и сталинизма не друг, а враг нашего будущего.

Однако восторженная апологетика большевизма во имя русского патриотизма, народного блага, даже национальных и христианских ценностей, и по сей день встречается не так уж редко. С такого рода апологией выступил и Захар Прилепин в статье «12 пунктов про Революцию и Гражданскую войну» («Свободная пресса», 7 ноября 2017 г.). Его защита Ленина и большевистского порядка настолько характерна, что посвященные ей пункты невозможно оставить без разбора как в идейном, так и в фактическом плане. Рассмотрим их, сохраняя авторскую нумерацию.

Правда ли, что большевики не свергали царя?

«Большевики не свергали царя. Большевики свергли либерально-западническое Временное правительство», — утверждает Прилепин.

На самом деле большевики были наиболее категоричными сторонниками свержения самодержавия среди всех русских оппозиционных партий, они исключали возможность сохранения монархии даже в конституционной форме и были последовательными республиканцами.

«Российская социал-демократическая рабочая партия ставит своей ближайшей политической задачей низвержение царского самодержавия и замену его демократической республикой», — гласила программа РСДРП, принятая на 2-м съезде партии (том самом, где сторонники Ленина составляли большинство, почему и прозвались большевиками).

Большевики не сыграли крупной роли в свержении монархии только потому, что к февралю 1917-го партия была ещё очень слаба.

Хотя большевики впоследствии приуменьшали свой реальный вклад в февральскую революцию. В большевистской литературе или было в общем виде сказано, что «партия большевиков повела за собой народ», либо же достаточно сильно приуменьшался их вклад, в то время как он был довольно весомым.

Как отмечает один из крупнейших исследователей февральской революции Георгий Катков: «Петроградские пекари были объединены в довольно сильную большевистскую фракцию. Во время рабочих волнений зимой 1915—16 гг. пекарни играли значительную роль в стачечном движении столицы. Об этом свидетельствует письмо, написанное в первых числах марта 1916 года Павлом Будаевым, членом партии большевиков и петербургского профсоюза пекарей, своему другу, тоже пекарю, в Сибирь. Будаев рассказывает об организованной большевиками забастовке булочных на Выборгской стороне: на Рождество 1915 года полиция требовала, чтобы хлеб продавался в первый день святок, но рабочие пекарен два дня не выходили на работу, и хлеб появился в продаже лишь на третий день. 9 января все заводы бастовали, “подхватив инициативу Выборгской стороны”».

Есть все основания полагать, что в результате именно этой деятельности среди пекарей к февралю 1917 года в Петрограде создалась очень странная ситуация: при том, что, в целом, хлеб в городе был и ничем принципиально нормы снабжения не отличались от того, что было до этого, однако во всех рабочих районах образовались огромные очереди из-за нехватки хлеба.

Ответственность за остановку царского поезда несет большевик Юрий Ломоносов. Большевики в Петросовете были составителями знаменитого «Приказа № 1», приведшего к распаду русской армии.

Ну и не забудем самый конкретный акт большевиков, связанный со свержением монархии — убийство царской семьи, которое, помимо отвратительности жестокого и мучительного убийства юных девушек, больного ребенка и слуг, и было подлинным свержением русской монархии.

Отречение Николая II в марте 1917-го, как отмечают многие историки и правоведы, было юридически ничтожно и обратимо, а вот факт смерти необратим и против него не поспоришь.

Правда ли, что белые были «февралистами»?

Прилепин, утверждая, что борьбу белых против красных начали февралисты (Корнилов, Алексеев, Савинков), задает риторический вопрос: «Люди, выступающие против большевиков и Ленина, действительно считают, что России было бы лучше, если б весь XX век ею управляли либералы, революционеры, практиковавшие террористические методы, и генералы, изменившие присяге».

К сожалению, большинство наших читателей и по сей день недостаточно знакомы с историей антибольшевистского сопротивления, а потому вполне может поверить этому утверждению. Но истине оно не соответствует.

Лидеры, бывшие настоящими иконами белого движения, — генералы Дроздовский, Марков, Каппель, Юденич, Кутепов, Врангель — были убежденными монархистами. Из верховных руководителей белых только Деникин был, скорее, непредрешенцем.

Монархической была позиция адмирала Колчака, который 2 марта, уже после крушения монархии, издал характерный приказ: «Приказываю всем чинам Черноморского флота и вверенных мне сухопутных войск продолжать твёрдо и непоколебимо выполнять свой долг перед Государем Императором и Родиной». А вот что говорил генерал Корнилов, несмотря на то, что должен был исполнить приказ Временного правительства об аресте Государыни: «Я никогда не был против монархии, так как Россия слишком велика, чтобы быть республикой. Кроме того, я — казак. Казак настоящий не может не быть монархистом».

Остальные в той или иной мере высказывались в пользу монархии, причём, несмотря на недовольство представителей Антанты, белое движение по ходу своей борьбы непрерывно правело и двигалось ко всё более выраженному монархизму, вплоть до Земского собора во Владивостоке в 1922 году.

Чтобы честно ответить, действительно было бы лучше, чтобы Россией вместо большевиков весь ХХ век правили либералы-кадеты, отставные эсеры-бомбисты и изменившие Государю генералы, достаточно задать следующие уточняющие вопросы:

— Стал бы террорист эсер Савинков проводить всеобщую коллективизацию, раскулачивание крестьян, высылку людей, у которых была отобрана земля и имущество, в зону вечной мерзлоты, где они умирали от голода?

— Стал бы генерал Корнилов создавать систему концентрационных лагерей, охватывающих всю страну, в которую люди бы отправлялись за рассказанный о Корнилове анекдот или за хищение колосков в устроенном Савинковым колхозе?

— Стал бы левацкий демагог Керенский отдавать приказы не подвозить хлеб в голодающие области Малороссии, Кубани и Поволжья, а напротив, препятствовать голодающим покидать районы бедствия?

— Стал бы политически нерешительный Деникин подписывать списки казнимых на сотни имен и утверждать запросы местных отделений охранки на повышение лимитов на расстрел?

— Стал бы феноменальный в своей либеральной пошлости Милюков закрывать церкви, расстреливать монахов, священников, епископов, юродивых, срывать с детских шей кресты и вскрывать для «освидетельствования» святые мощи?

Честный ответ на эти вопросы покажет, насколько власть невероятно подлых и гнусных февралистов была бы для России предпочтительней власти большевиков.

Даже самые жёсткие авторитарные правые режимы не сравнимы по масштабу жертв и разрушений с левыми тоталитарными. Пиночет — не Пол Пот.

О том, почему даже февралисты были лучшим выбором по сравнению с коммунистической властью, говорит пример 90-х годов. В те годы новейшим февралистам оказывалось ожесточенное сопротивление, политическое, идейное, а временами и силовое, со стороны национально-патриотических сил. И, в итоге, не прошло и десяти лет, как российский «феврализм» закончился, добровольно отрекшись от власти в пользу Путина, начавшего восстановление государственности. Почему мы думаем, что в 1920-е было бы иначе?

Были ли красные германскими агентами?

«Сторонники идеи о том, что революция была совершена на деньги немецкие и британские, должны каким-то образом объяснить для начала самим себе, получили ли искомую выгоду первые и вторые, с какой целью и первые, и вторые участвовали в интервенции против Советской России, если большевики были их агентами», — продолжает Прилепин.

Никто и никогда не подозревал большевиков в том, что они действовали в интересах стран Антанты. Английской агентурой, вероятно, были февралисты, свергнутые большевиками. Ленин же и его соратники рассматриваются, и не без оснований, как агентура германская.

Никаких минимально значимых столкновений между большевиками и германской армией, оккупировавшей по Брестскому миру значительную часть России, никогда не было. До последнего дня германской монархии Ленин и был абсолютно лоялен Германии, каковая пользовалась огромными выгодами от соглашения с большевиками — высвободила с Восточного фронта большую часть армии и бросила в наступление на Западном, снабжалась с «Украины» продовольствием…

Что не в коня был корм, это уже никак не Ленина вина — в соблюдении своего германского контракта наш Ильич был удивительно пунктуален, изнасиловав даже собственную партию ради ратификации Брестского мира. Достаточно вспомнить, что 1 марта 1918 года большевики безропотно сдали немцам Киев, освобожденный от петлюровцев 8 февраля в результате рабочего восстания.

27 августа 1918 г. был заключен советско-германский договор, а также связанные с ним секретные соглашения в форме обмена нотами. По ним правительство большевиков и Германия договаривались о совместных действиях против стран Антанты и белых армий, а Россия принимала на себя обязательства выплатить Германии репарации золотом.

Насколько долгосрочным был большевистско-германский альянс, показывает тот факт, что он быстро восстановился и при новых республиканских властях Германии, несмотря на то что они подавили все попытки захвата власти поддержанными из Москвы коминтерновцами.

Были ли большевики прогрессивными дворянами?

«Памятуя о том, что часть аристократии была изгнана из России, вместо которой пришли, как у нас иные любят говорить, “кухарки и бандиты”, стоит отдавать себе отчёт, что Ленин тоже был дворянином, равно как и множество виднейших большевистских деятелей и руководителей партии» (далее следуют ссылки на дворянское происхождение Ленина, Орджоникидзе, Маяковского, и даже чекиста Глеба Бокия).

Нет ничего нового в том, что представители аристократии встают на сторону антиаристократических движений. Тут можно привести массу исторических примеров, начиная со знаменитого афинянина Перикла и до герцога Филиппа Орлеанского.

Сами приводимые Прилепиным имена показывают, что количество дворян среди вождей большевиков было пренебрежимо мало (особенно если исключить из их списка пропитанных ненавистью ко всему русскому и считавшихся в Российской Империи априори революционерами польских шляхтичей наподобие Дзержинского). Степень «потомственности» дворянства Ленина тоже преувеличивать не следует — Илья Николаевич Ульянов был сыном мещанина и получил чин, дававший право на потомственное дворянство только 7 лет спустя после рождения сына Володи.

Отношения между большевиками и дворянством определялись не отдельными личностями, а политической философией большевизма, сущность которой составлял принцип классовой борьбы, а дворяне, равно как и духовенство, и буржуазия, и зажиточные крестьяне, рассматривались как классовые враги, подлежащие уничтожению.

Правда ли, что большинство офицеров пошли служить в Красную армию?

«В Красной Армии служило 75 тысяч бывших офицеров (из них 62 тысячи — дворянского происхождения), в то время как в Белой около 35 тысяч из 150-тысячного корпуса офицеров Российской Империи)» — приводимые Прилепиным цифры являются произвольным конструктом, запущенным советским исследователем А.Г. Кавтарадзе в книге «Военные специалисты на службе Республике Советов 1917–1920 гг.» (М., «Наука», 1988). Эти спекуляции опровергнуты в фундаментальном исследовании С.В. Волкова «Трагедия русского офицерства» (М., «Центрполиграф», 2001).

Кавтарадзе произвольно суммировал такие совершенно разные категории как:

1) 8 тысяч офицеров, добровольно пошедших на службу большевикам во время формирования войск антигерманской «завесы» весной 1918 года, то есть желавших продолжить борьбу с врагом, но обманутых большевиками. Значительная их часть покинула Красную армию, а то и присоединилась к белым;

2) около 48 тысяч бывших офицеров, призванных в Красную армию в 1918–1920 годах, зачастую с применением насилия;

3) около 14 тыс. пленных белых офицеров, поступивших в Красную армию ради сохранения жизни. Эти бывшие офицеры составляли по разным подсчётам от четверти до трети всего комсостава Красной армии, причем их доля неуклонно снижалась, так как большевики не доверяли военспецам.

Манипуляцией является и названная численность офицерского корпуса Российской Империи в 150 тысяч, — на самом деле это численность находившихся в строю офицеров действующей армии, в то время как в численность тех, кто служил большевикам, включаются все офицеры, где бы они не находились в 1918 году — в тылу, в госпитале и т. д.

По подсчётам Волкова численность офицерского корпуса на конец 1917 года составляла 276 тысяч, так что количество всех пошедших к красным офицеров не составляла и четверти от этого числа.

Для сравнения, в Белом движении, приняло участие 170 тысяч офицеров (больше, чем Прилепин насчитал их всего), из которых 55 тысяч (на 20 тысяч больше, чем Прилепин насчитал белых офицеров в целом) погибли в боях с большевизмом и примерно столько же оказались в эмиграции.

«Вы всё ещё хотите, — вопрошает Прилепин, — поговорить о том, как кухарки и сиволапые бандиты обманом и нахрапом победили белолицых и прекрасных русских дворян, не изменивших присяге и верных императору?»

О качестве пошедшего к большевикам офицерства следует поговорить отдельно.

К 1917 году командный состав русской армии подразделялся на две большие группы.

Первая — кадровые офицеры Императорской Армии, подобные Рощину из «Хождения по мукам» А.Н. Толстого. Эта категория очень серьёзно пострадала во время Первой мировой, когда в её начальный период была выбита значительная часть кадрового офицерства (что и предопределило кризис дисциплины в императорской армии).

Вторая, — офицеры производства военного времени, такие как Телегин из того же «Хождения», пресловутый прапорщик Крыленко и т. д. Офицеры второй категории были, по сути, обычными интеллигентами в погонах, не обладавшими ни кастовым военным сознанием, ни, зачастую, серьёзной военной подготовкой. К концу войны редкий грамотный человек был не при погонах.

Генерал Гурко с пренебрежением отзывался об офицерстве, «вышедшем из среды банщиков и приказчиков». Значительная часть из них, прапорщики, не слишком отличались и от солдатской массы, и от штатских, из рядов которых они недавно вышли.

Подавляющее большинство «покрасневшего» офицерства составляли именно офицеры производства военного времени. Кадровые офицеры составляли в Красной армии не более 6% комсостава.

В «Википедии» фигурирует список из 385 царских генералов, служивших в Красной армии. Даже если принимать его на веру без критики, то необходимо осознавать, что уже на лето 1916 года в императорской армии было около 4 тысяч генералов, а к концу 1917-го их стало ещё больше. В Красную армию пошло служить не более 10% генералитета.

В их числе практически не было командиров высшего звена времен Первой мировой — по большей части это были либо штабные генералы (такие как Михневич, Маниковский, Зайончковский), либо лихие полковники, выслужившие генеральские чины на войне.

Ещё более характерно то, что самостоятельного командования этим генералам большевики практически не поручали, держа их в качестве спецов-консультантов и плотно окружая всевозможными комиссарами. Редким исключением был генерал-майор Ольдерогге, добивавший армию Колчака в Сибири осенью 1919 года.

Ещё более показательна судьба большинства царских генералов и обер-офицеров, пошедших на службу большевикам. Они были уничтожены в 1931 году по сфабрикованному ОГПУ делу «Весна». В рамках этого дела были арестованы 3000 человек. Упомянутый Ольдерогге и многие другие — расстреляны. В 1937—1938 годах были расстреляны и те, арестованные по данному делу, кто сперва получил лишь тюрьму и ссылку — крупнейший военный теоретик Свечин, генералы Сытин, Верховский, Морозов…

Так что либо советская власть набрала в Красную армию врагов, и служили они ей неискренне, либо большевики сознательно уничтожили поверивших им и решившихся служить совнаркому из любви к Родине офицеров и генералов.

Правда ли, что гражданскую войну начали белые и интервенты?

«Гражданскую войну устроили белые… Была осуществлена интервенция четырнадцатью (14!) странами — и в такой ситуации сваливать жертвы Гражданской войны на одних большевиков — несусветная дичь», — утверждает Прилепин.

Гражданская война была основной целью большевиков задолго до революции. Поражение своей страны было для Ленина прелюдией к гражданской войне:

«В каждой стране борьба со своим правительством, ведущим империалистическую войну, не должна останавливаться перед возможностью в результате революционной агитации поражения этой страны. Поражение правительственной армии ослабляет данное правительство, способствует освобождению порабощенных им народностей и облегчает гражданскую войну против правящих классов. В применении к России это положение особенно верно», — писал Ленин в 1915 году.

24 января 1918 года, вскоре после разгона Учредительного собрания, Ленин провозглашал на Третьем съезде советов: «На все обвинения в гражданской войне мы говорим: да… первое правительство в мире, которое может о гражданской войне говорить открыто, — есть правительство рабочих, крестьянских и солдатских масс. Да, мы начали и ведем войну против эксплуататоров».

Первым актом гражданской войны в России стал насильственный захват большевиками власти в Петрограде и Москве, сопровождавшийся, к примеру, артобстрелом Кремля. По сути — узурпация власти.

Автор, очевидно, предполагает, что все граждане бывшей Российской Империи должны были подчиниться этой узурпации на том основании, что в столице какой-то съезд советов объявил о переходе власти в руки некоего совнаркома.

Представлять большевиков защитниками России от интервентов — давний пропагандистский ход. Но снова перед нами откровенное передергивание. Интервенция стран Антанты имела в виду локализовать последствия отпадения важнейшего союзника в разгар Мировой войны и заключения его узурпаторским правительством сепаратного мира.

Старшее поколение помнит схему советских учебников: «Советская Республика в кольце врагов», со всех сторон лезут злодейские колчаковцы, деникинцы, английские, французские и чехословацкие интервенты, на окраинах бушуют буржуазные националисты — петлюровцы, дашнаки и мусаватисты, скачут на тачанках махновцы, и только большевики среди этого раздрая представляют силы порядка. Эта схема истории Гражданской войны, скажем мягко, действительности не соответствует — особенно искажена картина происходившего в 1918 году.

Большевистский переворот в октябре 1917-го случился в разгар Первой мировой войны в одной из основных воюющих стран. Захватившие власть большевики действовали при поддержке и в интересах военного противника России, Германии, и, получив власть в свои руки, первым делом распустили воевавшую с немцами армию, а затем подписали Брестский мир, по которому Россия отдавала примерно треть своей европейской территории в оккупацию немцам, признавая, в частности, незалежную Украину, а Закавказье — Османской Турции (что повлекло, помимо прочего, второй тур геноцида армян).

Сын немки М.А. Бланк — В.И. Ульянов придерживался договора с Германией чрезвычайно пунктуально — когда 6 июля 1918-го часть большевиков и левых эсеров, ориентировавшихся на Америку, решили его свергнуть, он подавил мятеж, а император Николай II был убит, вероятнее всего, потому, что казалась вероятной перспектива, что его возвратят к власти, чтобы возобновить войну с Германией. Отказались от обязательств перед Германией большевики только после поражения Германии в войне.

Соответственно Гражданская война в России в 1918 году началась и шла как прямое продолжение Мировой войны. С одной стороны — большевики, союзные с ними немцы-австрийцы-турки и их сепаратистские сателлиты, типа Украины или «Кавказской исламской армии» — марионеточного формирования, созданного Османской империей на территории Азербайджана для захвата русского Кавказа, сражавшиеся за раскол России на несколько германских и турецких колоний. С другой — белые всех оттенков — от «розовых» эсеров и меньшевиков, до монархистов, сражавшиеся «За единую и неделимую Россию» и поддерживавшие их именно как антигерманскую силу страны Антанты, включая чешских легионеров. В результате на некоторых участках фронта Гражданская война в России неожиданно принимала характер развернувшейся в приуральских степях гражданской войны в... Австро-Венгрии: венгры и австрийские немцы «интернационалисты» — против белочехов.

Германия+большевики против Антанта+белые — такова была формула Гражданской войны в России в 1918 году. Позднейшая советская историография очень тщательно старалась затушевать этот простой конфликт, с одной стороны, очень тщательно маскируя германскую интервенцию и факт своего союзничества с нею, с другой, формируя миф об «интервенции Антанты» с целью свержения коммунистической власти. Хотя на деле интервенция союзников ограничилась занятием ключевых портов, в которых сосредотачивались привезенные перед этим из Англии стратегические материалы и вооружения.

Помощь союзников белым была очень вялой, лишь настолько, чтобы сдерживать Германию и её сателлитов. Ни Англия, ни Франция, ни США (как бы нам ни хотелось спроецировать в прошлое сегодняшнее геополитическое противостояние) не пытались захватить часть российской территории, не предпринимали военных попыток свергнуть большевиков (а такие попытки были бы, скорее всего, успешными), крайне скупо поддерживали антибольшевистское сопротивление и крайне настойчиво требовали с него золото.

Весной 1919-го Антанта и вовсе приняла решение отказаться от военного вмешательства в гражданскую войну в России и, по сути, началось предательство белого движения. Никакой угрозы большевистскому режиму ни одна из «интервенций» не представляла.

Правда ли, что большевики перешли к репрессиям только вынужденно?

«Первые законы, которые приняли пришедшие к власти большевики, не носили никакого репрессивного характера. Большевики явились во власть в качестве невиданных идеалистов, освободителей народа и, в самом лучшем смысле слова, демократов», — провозглашает Прилепин.

Красный террор начался с первых часов советской власти. 31 октября (13 ноября) 1917 года был расстрелян в Царском Селе священномученик протоиерей Иоанн Кочуров. 20 ноября (3 декабря) 1917 в Могилёве группа солдатни и матросни во главе с прапорщиком Крыленко расправилась с главковерхом генералом Духониным. 5 (18) января 1918 года большевики расстреляли из пулеметов демонстрацию в поддержку Учредительного собрания, погибло более 50 человек. А в ночь с 6-го на 7 января группа матросов из банды Железняка (того самого, у которого «караул устал») убила в больнице двух видных политиков из партии кадетов — Шингарева и Кокошкина.

Посмотрим на содержание большевистских декретов за первые месяцы «советской власти».

27 октября (9 ноября) был принят «Декрет о печати» («Декреты советской власти» , 1957: 24), четвёртый по счёту из декретов советской власти. В нём обосновывались и вводились критерии для репрессивных запретов органов «буржуазной» печати совнаркомом. Таких критериев введено было три: призывы «к открытому сопротивлению или неповиновению Рабочему и Крестьянскому правительству» (то есть непризнание узурпаторов законной властью); попытки посеять «смуту путем явно клеветнического извращения фактов» (т. е. любая информация, которую большевики считают для себя невыгодной); призывы «к деяниям явно преступного, т. е. уголовно наказуемого характера» (в условиях отсутствия на тот момент уголовного кодекса — призывы к любым неугодным совнаркому действиям). Заметим, принятый на второй день после переворота декрет сообщал, что «Временный революционный комитет вынужден был предпринять целый ряд мер против контрреволюционной печати разных оттенков». Иными словами, немедленно после насильственного переворота «освободители» и «идеалисты» начали запрещать прессу.

В дальнейшем в течение ноября и декабря накал проповеди насилия в декретах советской власти неуклонно нарастает. 4 (17) ноября. «Конфискация частных типографий и запасов бумаги, передача их в собственность Советской власти в центре и на… Восстановление так называемой “свободы печати”, т. е. простое возвращение типографий и бумаги капиталистам — отравителям народного сознания, явилось бы недопустимой капитуляцией» («Декреты советской власти», 1957: 43). 5 (18) ноября. «Арестуйте и предавайте революционному суду народа всякого, кто посмеет вредить народному делу» («Декреты советской власти», 1957: 49). 7 (20) ноября. «Декрет о государственной монополии на объявления» — запрет любых форм альтернативной информации («Декреты советской власти», 1957: 55-56). 25 ноября (8 декабря). «Какие бы то ни было переговоры с вождями контрреволюционного восстания или попытки посредничества безусловно воспрещаются» («Декреты советской власти», 1957: 155). 28 ноября (11 декабря). «Члены руководящих учреждений партии кадетов, как партии врагов народа, подлежат аресту и преданию суду революционных трибуналов» («Декреты советской власти», 1957: 162).

С «невиданным идеализмом» автор тоже сделал историческим материалистам и марксистам сомнительный комплимент. Напротив, они очень конкретны и материальны в своих решениях: грабь! присваивай чужую собственность! 8 ноября. «Декрет о земле». «Помещичья собственность на землю отменяется немедленно без всякого выкупа. Помещичьи имения, равно как все земли удельные, монастырские, церковные, со всем их живым и мертвым инвентарем, усадебными постройками и всеми принадлежностями переходят в распоряжение волостных земельных комитетов и уездных Советов» («Декреты советской власти», 1957: 17). 24 ноября. «Имущества дворянских сословных учреждений немедленно передаются соответствующим земским самоуправлениям. Имущества купеческих и мещанских обществ немедленно поступают в распоряжение соответствующих городских самоуправлений» («Декреты советской власти», 1957: 72). 23 ноября (6 декабря). «Декрет об отмене права частной собственности на городские недвижимости» («Декреты советской власти», 1957: 133). 24 декабря. «Декрет о прекращении выдачи пенсий, превышающих 300 рублей» («Декреты советской власти», 1957: 212). 29 декабря. «Декрет о запрещении сделок с недвижимостью» («Декреты советской власти», 1957: 240). Идеалисты.

Правда ли, что большевики «воссоздали империю»?

«Столкнувшись с возможностью распада империи и сепаратистскими движениями на национальных окраинах, большевики немедленно изменили тактику, и стремительно собрали империю, в итоге окончательно потеряв только Финляндию и Польшу, нахождение которых в составе России и ныне кажется не актуальным и чрезмерным. При всём желании, большевики не могут именоваться «разрушителями империи» — они всего лишь именовали свои наступательные походы “интернациональными”, однако результатом этих походов было традиционное российское “приращивание земель”», — продолжает Прилепин.

В прославляемой им «Декларации прав и народов России» четко зафиксировано «право народов России на свободное самоопределение, вплоть до отделения и образования самостоятельного государства» («Декреты советской власти», 1957: 40).

Выходит, большевики были обычные лицемеры — как только народы реально попытались воспользоваться провозглашенным правом, те тут же «немедленно изменили тактику» и занялись «приращиванием земель». Очень напоминает отношение большевиков к любым другим правам.

Но и никаких земель большевики, разумеется, не приращивали.

К моменту окончания Гражданской войны на Дальнем Востоке, они потеряли Прибалтику, Западную Украину и Западную Белоруссию (признаны за Польшей по Рижскому мирному договору); Бессарабию, отторгнутую Румынией. Всё это Сталин вернул в 1939 году никак не благодаря большевизму, а благодаря мировой войне и договоренностям с Гитлером (и ничего из этого, кроме районов, возвращенных из состава Эстонии и Латвии, в границах собственно советской России не оказалось).

По дороге потерялся аж до 1944 года Урянхайский край, ныне Тува. Навсегда были потеряны в 1921 году, благодаря Московскому и Карсскому договорам с «другом Кемалем», области западной Армении: Карс, за который столько раз лили кровь русские солдаты, и гора Арарат.

Признавая независимость Финляндии, Ленин щедрым жестом признал за ней Выборг, отбитый ещё Петром Великим у шведов.

В 1940 году Выборг вернулся в состав России только благодаря маршалу Маннергейму — его отчаянное сопротивление советским войскам привело к тому, что Сталину, вместо договора с марионеточной Финляндской Демократической Республикой Куусинена, по которому СССР дарил ей половину Карелии и проводил границу южнее Выборга, пришлось заключить полноценный мир на жёстких условиях.

Ни единого приращения русской земли большевики не сделали до самого занятия Львова в ходе сталинского «освободительного похода». Но вот только Львов вошел бы в состав Российской Империи, если бы царя не свергли. А в сталинском варианте он оказался отравленным подарком, заразившим Украину самой радикальной бандеровщиной.

Правда ли что большевики противостояли распаду страны?

«Царя нет — это раз. Есть белые генералы, которые в целом были готовы на вышеизложенный расклад и распил страны — это два. И есть большевики, которые этому раскладу и распилу противостояли», — апология ленинской национально-территориальной политики дается Прилепину особенно мучительно. Тут и повторение либерального тезиса о том, что «все империи распадаются», и апелляция к соглашению Англии и Франции «о разделе зон влияния в России».

Начнем с явной подмены. Белые сражались за единую и неделимую Россию. Это был главный лозунг и главная цель белого движения. И Колчак, и Деникин, и Врангель категорически отказывались от признания сепаратистских образований на территории Российской Империи.

Как уже говорилось выше, трактовать соглашение Англии и Франции от 23 декабря 1917 года, которым устанавливались зоны ответственности союзных держав на юге России, в условиях продолжающейся Мировой войны, как «раздел России между Англией и Францией» нет никаких оснований.

Автору может сколько угодно не нравиться тезис о том, что именно большевизм заложил атомную бомбу под единство России, но ничего нельзя поделать с тем фактом, что именно большевиками создана была в 1920 году «Киргизская АССР», переименованная в 1925 году в Казахскую, причем её столицей до 1925 года был Оренбург — так изощренно мстили большевики Оренбургскому казачьему войску за непокорство. Чудо, что в итоге этот русский город был исключен из состава Казахстана и остался в РСФСР. Многим другим частям Южной Сибири повезло в этом смысле гораздо меньше. В 1936-м волей Сталина Казахская АССР превратилась в союзную республику, откуда уже оставался, как мы знаем, один шаг до независимости… вместе с землями Южной Сибири.

Везде, где могла, создавала советская власть республики с правом отделения и автономии, формировала «титульные нации», выделяла им средства на развитие, конструировала им историю и впаривала им латинский алфавит. Об этом есть прекрасная книга Терри Мартина «Империя «положительной деятельности» .

Отец-основатель украинского сепаратизма Михаил Грушевский в роли президента Академии наук УССР смог осуществить то, о чём он даже и не мог мечтать в роли президента Украинской Народной Республики — превратить миллионы малороссийских крестьян в «украинцев». Украинизация была магистральной политикой советской власти в 1920—1930-е годы и никогда в полной мере не прекращалась и позднее.

Эти искусственно сформированные коммунистами границы «рванули» в 1991-м благодаря либералам. Кто больше виновен в падении? Тот, кто долго и трудолюбиво подпиливал ножки стула, или же тот, кто со всего размаху уложил на него свой афедрон?

Кого анафематствовал Патриарх Тихон?

«Патриарх Тихон предал большевиков анафеме, говорят нам. Нельзя большевиков поддерживать поэтому. Но ведь патриарх Тихон и Белое движение не благословил, не принял», — пытается усложнить писатель.

Патриарх Тихон предал анафеме не большевиков, а всех, кто творит кровавые расправы над Церковью и верующими людьми, её защищающими; кто убивает священников, грабит храмы, обдирает иконы, оскверняет священные сосуды.

А вот собственно большевиков как таковых патриарх сурово обличал в своём послании от 13(26) октября 1918 года, и его слова бьют наотмашь:

Так что уже совсем не важно, поддерживал ли белое движение Патриарх, находившийся в руках большевиков и в постоянной смертельной опасности, или не поддерживал. Важно, чтó именно он сказал о большевиках.

Правда ли, что большевизм освободил русский народ от олигархов?

«Большевики произвели национализацию промышленности — более всего они ущемили интересы крупного капитала, отдав предпочтение интересам трудящихся. Более всего в Гражданской войне был заинтересован, образно выражаясь, российский список “Форбс”…», — утверждает Прилепин.

Не совсем понятно — интересам каких конкретно трудящихся отдали приоритет большевики? Рабочих, которые были обречены на несколько лет разрухи, голода, остановившихся заводов? Крестьян, взвывших от террора комбедов и продразверстки, а потому поднявших затравленное газами Тамбовское и многие другие восстания?

При «эксплуататорах» экономика России росла на 8% в год, а при власти советов больше десятилетия нагоняла призрак самой себя из 1913 года. Что же касается «членов российского списка «Форбс», то за вычетом убитого при загадочных обстоятельствах в 1918 году в Москве богатейшего человека России Н.А. Второва, прочие эмигрировали и скончали живот свой в Париже или Монако. 127-метровая яхта М.И. Терещенко «Иоланда» была в 1920-е годы самой большой яхтой в мире.

Как в то же самое время жили пролетарии, освобожденные от гнета эксплуататоров и царского социального законодательства, хорошо описал сам певец большевицкой власти Маяковский: «Сидят впотьмах рабочие, подмокший хлеб жуют». Впрочем, это были ещё цветочки — вместо города-сада их в ближайшем будущем ожидала система принудительного труда, которая и стала главным сталинским «ноу-хау» в ходе индустриализации.

Не имея возможности сконцентрировать достаточно капитала для полноценного осуществления задуманных на пятилетку планов, товарищ Сталин нашел решение — он свел практически к нулю цену другого производственного фактора, труда. Впервые в истории была проведена современная индустриализация на базе рабского труда.

Именно предельное удешевление труда и позволяло советской власти реализовывать казавшиеся невозможными проекты, такие, как воспетое Маяковским в выше цитированных стихах соединение на комбинате в Кузнецке руды Магнитки и угля Кузбасса. Правительства старой России отказывались от проекта, так как он был экономически нецелесообразен — слишком большое плечо подвоза, слишком дорого будет стоить труд. Но нет крепостей, которых не могли бы взять большевики — у них рабочие сидели впотьмах и жевали испорченный хлеб, чего эксплуататоры позволить себе с рабочими не могли. На большевиков работали сотни иностранных инженеров, нанятых за золото, полученное за распродажу награбленных церковных драгоценностей и памятников культуры, а главное — зерна, которого в итоге не хватит в 1932 году по всему Югу России. И вот — Урало-Кузнецкая промышленная система заработала.

Большевики и в самом деле уничтожили частный капитал. Единственным капиталистом осталось государство. И теперь уже не предприниматели, а оно вело переговоры с трудящимися. Впрочем, никаких переговоров оно не вело — оно приказывало трудиться, подкрепляя свои слова чекистским маузером, в то время как, превращенные в «школу коммунизма», профсоюзы соглашались на всё. Так, в то время как их собратья в Европе и Америке добивались всё более выгодных условий оплаты труда, оформления системы социального государства, русские рабочие десятилетиями оставались на рабском положении и ещё считали, что им повезло, если их не перевели из рабов «встречного плана» в рабы ГУЛАГа. Договариваясь о цене труда само с собой, советское государство стало до времени самым эффективным капиталистом в мире. Вот только какой ценой для трудящихся?

Может ли русский народ гордиться большевистской революцией?

«В Гражданской войне победил, в первую очередь, русский народ. Русская революция, случившаяся 7 ноября 1917 года — и заслуга, и победа, и трагедия русского народа. Он несёт за неё полную ответственность, и он вправе гордиться этим великим свершением, изменившим судьбу человечества», — заключает свои рассуждения писатель.

Вклад всевозможных «воинов-интернационалистов» в победу большевизма был громаден. Но не буду спорить с тем, что в Гражданской войне победил именно русский народ. Не поддержи слишком многие русские большевиков, активно или покорностью, никакие латышские стрелки и китайские добровольцы не даровали бы Ленину и его партии победы. Если бы русский народ ударил по большевизму осознанно, синхронно и единодушно — всё бы обернулось иначе.

Вот только победил русский народ сам себя. И ту свою часть, что осмелилась выступить за честь, правду Божию, страдающее Отечество — единую и неделимую Россию. Такая победа обрекла практически всех, кто склонился перед большевизмом, на десятилетия нищеты, террора, рабства, зощенковского быта.

Для этих людей единственным утешением была надежда, что они мучатся ради великих свершений, ради Большого Проекта. Им никто не напомнил, что совсем недавно царская Россия осуществила один из самых грандиознейших проектов в истории человечества — всеконтинентальную магистраль Транссиб. И сделала это без всякого напряжения сил, не платя за инфраструктурный прорыв десятками тысяч человеческих жизней.