XX век. Уроки истории. 1900-1939

Эта нормальность должна сопровождаться гражданской ответственностью самого общества. Как показала трагедия императора Николая II и его семьи, быть нормальным человеком во главе государства, не быть тираном, возможно лишь там, где общество само отвергло революцию, террор, разрушение, систематическую клевету на власть и заговорщические ножи в спину. Общество не должно считать своей обязанностью «рвать» там, где тонко и бросаться на прорыв едва ему показалось, что хватка власти ослабеет. Тирании не заслуживает то общество, которое способно понимать другие управленческие механизмы, кроме тирании.

ПЁТР СТОЛЫПИН. РУССКИЙ НАЦИОНАЛИСТ У ВЛАСТИ

«В нем русское было центром всего», — такими словами Василий Розанов охарактеризовал жизнь и деятельность Петра Аркадьевича Столыпина. «Явился на вершине власти человек, который гордился именно тем, что он русский и хотел соработать с русскими».

Петр Аркадьевич Столыпин ворвался на небосклон русской истории стремительным метеором. 26 апреля 1906 года Государь назначил мало кому известного Саратовского губернатора министра внутренних дел, 8 июля к этому прибавился премьерский пост. А 5 сентября 1911 Столыпин скончался в Киеве от ран полученных в результате подлого теракта.

Чуть более пяти лет огненной жизни политика, оратора, усмирителя и преобразователя навсегда остались яркой страницей истории. Была подавлена способная покончить с Россией прямо на месте грандиозная революция-смута. Страна сделала колоссальный скачок в своем экономическом, социальном, политическом развитии, прибавила и сытости и уверенности в себе.

Хотя Столыпин не смог предотвратить новой революции, для того его и убили, чтобы не смог, но оставленное им наследство было громадно. Сибирь заселили миллионы русских крестьян и навсегда исключена была угроза ее отторжения от России. На страже города на Неве встали линкоры, ассигнования на которые с таким трудом премьер провел через думу – трудно сказать, как бы сложилась наша история, если бы в сентябре 1941 их там не было. Даже в самые тяжелые годы разрухи работали построенные при Столыпине, в ходе второй волны русской индустриализации, заводы. А «столыпинские» инженеры и политехнические вузы обеспечили России впечатляющий технологический прорыв в ХХ веке.

В 1905 году самосознание русской интеллигенции было едва ли не поголовно революционным и национал-предательским, к 1911 году к значительной части вернулось национальное, православное, даже монархическое самосознание. Именно в столыпинскую эпоху возникли как массовый тип те белые, которые даже проиграв в упорной гражданской войне, все-таки сохранили русскую историческую идентичность в эмиграции и донесли её до нашего времени. Частью этой идентичности было и преклонение перед памятью о великом премьере. И не случайно, что сегодня Столыпину ставят памятники, называют в честь него общества и премии – он стал идеалом русского государственного деятеля, тем образцом для подражания, который следует впечатать в десятки и сотни тысяч наших будущих управленцев, если мы хотим сделать Россию снова великой.

В чем была привлекательность Столыпина как государственного деятеля, которая примагничивала к себе даже недавних политических оппонентов?

Прежде всего, в лице Столыпина русское общество столкнулось с таким изумлявшим феноменом, как честное правительство. До того момента чиновников считали замкнутой кастой высокомерных, бесконечно далеких от народа своекорыстных феодалов. Такой взгляд, разумеется, чаще всего не соответствовал действительности – государственные деятели Российской Империи были глубоко преданными Государю и своему делу энергичными администраторами. Бывали среди них, конечно, люди своекорыстные и суетливые (как, к примеру, С.Ю. Витте, несмотря на весь свой громадный государственный ум), но большинство были кристально честны.

Однако только у Столыпина была харизма рыцарственно честного человека, который абсолютно убежден в том, что он делает и без остатка отождествляет себя с государством. «Родина требует себе служения настолько жертвенно чистого, что малейшая мысль о личной выгоде омрачает душу и парализует работу» – премьер всегда жил сам по собственной заповеди.

«Вся революция, без "привходящих ингредиентов", стояла и стоит на одном главном корне, который, может, и мифичен, но в этот миф все веровали: что в России нет и не может быть честного правительства; что правительство есть клика подобравшихся друг к другу господ, которая обирает и разоряет общество в личных интересах» – писал Василий Розанов.

Так это, собственно говоря, обстоит и до сих пор. Не будь неверия масс в честное правительство, в правительство верящее в Россию и желающее благо ей, а не себе и своим друзьям, и наших «революционеров» можно было бы пересчитать по ведомостям Госдепа. То, что их больше (слава Богу – пока не намного) – целиком заслуга корыстных самодовольных жуликов в высоких креслах. Только недоверие к честности власти столетие за столетием подвешивает нашу государственность над бездной.

И вот в пору грозных событий 1905-1907 годов революция была подавлена именно явлением честного, умного, энергичного человека, который оказался чище, выше, умнее, порядочней, целеустремленней революционеров.

«Революция при нем стала одолеваться морально, и одолеваться в мнении и сознании всего общества, массы его, вне "партий". И достигнуто было это не искусством его, а тем, что он был вполне порядочный человек. Притом - всем видно и для всякого бесспорно. Этим одним» – заключал Розанов.

Честность Столыпина проявлялась и в чистоте его рук, и в невероятной самоотдаче работе, при которой у премьера фактически не было никакой жизни, кроме служения государству, и в ореоле мученика, еще при жизни созданном ему открытой против него революционерами охотой на уничтожение. 12 августа 1906 года на даче премьера на Аптекарском острове революционерами был совершен теракт самоубийц. Погибло 27 человек, разорванных в клочья, среди них один младенец. Были ранены двое детей Петра Аркадьевича, причем 14-летняя Софья навсегда осталась инвалидом, ей перебило обе ноги. Сам Столыпин чудом не пострадал.

Трупы лиц, бывших на даче, особ разных рангов и положений, среди которых были дамы и даже один младенец, найдены большей частью обезображенными, в виде бесформенных масс, без голов, рук и ног; и долго объятые ужасом, родные отыскивали среди этих обезображенных тел близких им людей. На деревьях набережной висели клочья человеческого тела... Дось Столыпина, когда ее вытащили из под досок и мусора, и понесли в соседний дом, говорят, спросила: «Что это - сон?» «Нет, это не сон, барышня», - ответили ей. Когда ее положили на кровать и она увидела свои окровавленные ноги, она горько заплакала. - «Когда я вытащил свою дочь из под обломков, ноги ее повисли как пустые чулки»,- говорил Петр Аркадьевич. Одежда министра вся была замазана известкой, на голове у него было большое чернильное пятно, так как во время взрыва подняло стол и опрокинуло чернильницу. Столыпин хладнокровно приказал позвать офицера и сказал ему: «Поставьте караул к столу; я видел здесь человека, который хотел его открыть. Тут государственные документы».

Общество было шокировано этим чудовищным и не имеющим никаких оправданий преступлений, хотя левой и либеральной печати хватило наглости использовать его для того, чтобы подталкивать премьера к отставке. «Замечательно, что тотчас после взрыва на даче П. А. Столыпина», - саркастически комментировал это патриотический публицист А. С. Суворин,- левая печать настойчиво стала говорить, что он уходит, что страдания его несчастных детей так подействовали на его нервы, что он не может более заниматься делами. И вот все эти дни сердобольная левая печать, наделенная особенно чувствительным сердцем, которое, как известно, находится тоже на левой стороне, усердно дебатирует это предложение министру: уходите, пожалуйста. Благодарите Бога, что вы остались целы, но уходите. Примите в соображение, что убить хотели вас. Вас не убили, а потому сделайте так, что вас как бы убили».

Но не на того напали. Столыпин открыто бросил с трибуны Государственной Думы вызов врагам – и социалистам, и либералам: «Эти нападки рассчитаны на то, чтобы вызвать у Правительства, у власти, паралич воли и мысли. Bcе они сводятся к двум словам, обращенным к власти: «руки вверх». На эти слова, господа, Правительство с полным спокойствием, с сознанием своей правоты, может ответить только двумя словами: «Не запугаете».

После трагедии на Аптекарском, Петр Аркадьевич, несмотря на то, что Государь велел поселить его в Зимнем Дворце и поставить строжайшую охрану, считал себя смертником. Но относился к этому без всякого отчаяния или озлобления – как настоящий христианин и воин.

«Каждое утро, когда я просыпаюсь, и творю молитву, я смотрю на предстоящий день, как на последний в жизни, и готовлюсь выполнить все свои обязанности, уже устремляя взор в вечность. А вечером, когда я опять возвращаюсь в свою комнату, то говорю себе, что должен благодарить Бога за лишний дарованный мне в жизни день. Это единственное следствие моего постоянного сознания близости смерти, как расплата за свои убеждения. И порой я ясно чувствую, что должен наступить день, когда замысел убийцы, наконец, удастся».

Нравственное превосходство Столыпина, жившего глаза-в-глаза со смертью и с абсолютным бескорыстием защищавшего свои идеи и убеждения, было настолько абсолютным, что при столкновении с ним революция попросту начинала затухать, так как этому бесстрашию и убежденности ей нечего было противопоставить. Тем более, что премьер не оборонялся, он наступал.

На террор революционеров правительство ответило репрессиями, которые теперь проводились властью, которая твердо знает, чего она хочет. Весь советский период в учебниках и публицистике отражались те страх и ненависть, которые революционеры испытывали тогда перед Столыпиным. Залившие страну кровью миллионов русских, большевистские пропагандисты писали о «жестокости» Столыпина. До сих пор можно то тут, то там встретить перепев фразы алкоголика кадета Родичева о «столыпинском галстуке». Эта фраза вызвала тогда на редкость единодушное осуждение депутатов – «Долго в Думе царило враждебное ко мне отношение», - жаловался неудачливый оратор, активно тиражироваться эта фраза стала лишь в советский период.

На деле военно-полевые суды были призваны остановить захлестнувшую страну вакханалию террора. К концу 1907 года жертвами террористов стали свыше четырёх тысяч государственных чиновников — от министров до обычных городовых. «738 чиновников и 645 частных лиц были убиты в 1906-м, а 948 чиновников и 777 частных лиц ранены. В 1907-м не менее 1231 чиновника и 1768 частных лиц были убиты и 1284 и 1734 — ранены». Всего от рук террористов пострадали свыше 9000 человек, из которых половина была убита.

Что противопоставило этому правительство? За 1905-1907 годы казнили 1293 осуждённых за терроризм. Даже если расширить статистику на всё столыпинское время, то, по самым масштабным подсчётам, с 1905-го по 1910 год было вынесено 5735 смертных приговоров по политическим преступлениям, считая приговоры военно-полевых судов, из которых приведён в исполнение 3741 приговор. Процент реально не исполненных смертных приговоров был очень высок, в некоторые годы достигая 60%.

Проводя свои чрезвычайные меры антитеррора Столыпин руководствовался строгой философией государства, четким представлением о том, как оно должно действовать в чрезвычайных обстоятельствах и насколько уместны обвинения в его адрес в нарушении прав человека. Эти слова уместно перечитать и сегодня, они применимы и к совсем иным, нашим обстоятельствам.

Однако конечной целью столыпинской политики подавления революции было не просто прекращение волнений, а подлинная народная реакция на чуждый дух.

Современные исследователи зачастую упрекают его, что теория у него тут разошлась с практикой. Столыпин не позволил развиваться черносотенному движению, «Союзу Русского Народа», приложив руку к расколу на «марковцев» и «дубровинцев». Он сделал ставку на системные центристские партии – октябристов Гучкова и националистов Меньшикова, Балашова и Шульгина, то есть на тех, кто внес громадный вклад в дело антимонархического переворота в 1917 году.

Этот упрек отчасти справедлив. Бывший одесский градоначальник генерал Иван Толмачёв в декабре 1911 года с горечью писал: «Меня угнетает мысль о полном развале правых. Столыпин достиг своего, плоды его политики мы пожинаем теперь, все ополчились друг на друга».

Однако необходимо помнить, что Столыпину были нужны текущие политические союзники для государственного строительства. Революция уже была подавлена при участии черных сотен, а вот в крестьянском вопросе крайне-правые придерживались ошибочной романтизации крестьянской общины, постоянно ставили премьеру палки в колеса. Правые укоряли Столыпина, что он отдавливает Царю ногу, и называли его узурпатором, то есть из собственных страхов и амбиций подрывали созидаемое премьером будущее.

«Цивилизованные националисты» же были единомышленниками Столыпина в преобразовании России, которое должно было исключить сами социальные условия революции, сделать её попросту невозможной. Столыпинская ставка была не на огнетушитель, а на огнестойкие материалы. Однако историческая судьба сложилась так, что дом из огнестойких материалов не был достроен, а по прежнему действенного огнетушителя уже не было.

И не один лишь Столыпин был в этом виноват. В.М. Пуришкевич, превратившийся к 1911 году в крайне правого оппонента Столыпина, оказался в числе подрывателей монархии на видных ролях. Напротив Н.Е. Марков («Второй»), лидер простолыпинской группы в «Союзе Русского Народа», был последовательным и начиная с какого-то момента одиноким оппонентом подрывных групп в Государственной Думе.

Защищая историческую Россию, Столыпин строил новую и не боялся этого. В конечном счете, именно он был нянькой и пестуном российского парламента. После двух неудачных опытов дело с русским парламентаризмом обречено было погибнуть, стать исторической неудачей, но тут его взял в свои руки Петр Аркадьевич. Он ввел новые избирательные законы и добился формирования работоспособной и национальной по духу (в общем и целом) Государственной Думы, он прививал депутатам сознание их высокой исторической миссии и превратил Таврический Дворец в трибуну для своих пламенных речей о Родине, праве, истории и нации.

Ораторским искусством Столыпин намного превосходил и тогдашних думских краснобаев и вообще всех, кто когда-либо говорил о политике со времен Цицерона. Политическое красноречие Столыпина следует поставить куда выше, чем даже у таких мастеров, как Уинстон Черчилль. Он четко излагал цели правительства, ясно формулировал вопросы и задачи, создавал яркие запоминающиеся образы, чеканил афоризм за афоризмом, которые останутся в веках.

«Нельзя сказать часовому: у тебя старое кремнёвое ружьё; употребляя его, ты можешь ранить себя и посторонних; брось ружьё. На это честный часовой ответит: покуда я на посту, покуда мне не дали нового ружья, я буду стараться умело действовать старым» (О требовании не пользоваться «устаревшими законами). «В политике нет мести, но есть последствия» (О требовании поляков не вспоминать былые польские мятежи). «Наш орел, наследие Византии, — орел двуглавый. Конечно, сильны и могущественны и одноглавые орлы, но, отсекая нашему русскому орлу одну голову, обращенную на Восток, вы не превратите его в одноглавого орла, вы заставите его только истечь кровью» (О необходимости строительства Амурской железной дороги).

Меньше всего Петр Аркадьевич захотел бы войти в историю в роли автора одной затасканной фразы: «Им нужны великие потрясения — нам нужна Великая Россия». Слишком часто за последние десятилетия её использовали в соображении «чего изволите», угодливо объявляя «Великой Россией» всё, что не является «великими потрясениями».

Между тем, у столыпинских слов был определенный контекст и определенный смысл. «Великая Россия» для него — это не болото без потрясений, а Россия национальная, Россия историческая, Россия, опирающаяся на свои традиции. Россия из великого прошлого переходящая, оставляя всё лучшее и отбрасывая худшее, в великое будущее. Для того и боролся Столыпин с потрясателями основ, чтобы не позволить им на месте России соорудить «новое неведомое нам отечество», — безнациональное и покоящееся на историческом нигилизме по отношению к русскому прошлому и традиции. Такое неведомое отечество, которое рухнет с треском, через 70 лет, отдав почти половину Русской Земли на растерзание сепаратистам.

Для Столыпина великой Россией была Россия историческая. Именно её оставил он нам в своем завещании. «Противникам государственности хотелось бы избрать путь радикализма, путь освобождения от исторического прошлого России, освобождения от культурных традиций. Им нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия!»

Но не одну только силу и ораторское мастерство противопоставил революционной смуте Столыпин. Прежде всего он выступил против революции с твердыми ценностями и ясной программой. Столыпин прекрасно осознавал, что с революцией, руководимой страстной, господствующей над человеком идеей, может бороться только другая идея – столь же страстная и безусловная, столь же подчиняющая без остатка. Основой идеологии революционеров была смесь народничества, лицемерного культа простого человека, и самого циничного космополитизма – культа заграницы, заграничного прогресса, отказа от русской самобытности, порой – заурядных русофобии и шпионажа.

Основой идеологии Столыпина был уверенный в себе и последовательный русский национализм. Именно интересы русской нации, охранение государственности и державной власти русского народа были поставлены Столыпиным в центр правительственной политики и неуклонно проводились как против левых и либералов, так и против правых, порой проявлявших сословную дворянскую солидарность с русофобским польским дворянством.

Столыпин вырос на западной русской границе, как сказали бы американцы — «фронтире». Его отец был в числе сподвижников легендарных М.Н. Муравьева и И.П. Корнилова в деле русификации западнорусского края. Он был воспитан, несомненно, в идеологии «катковского» русского национализма и его собственные речи не случайно стилистически перекликаются со статьями великого публициста.

Большая часть служебной карьеры Столыпина прошла в Ковно и Гродно, где он был губернатором. Среди лиц, которым он покровительствовал, был видный белорусский прорусский публицист Лукьян Михайлович Солоневич, не только энергичный русский националист, но и отец братьев Солоневичей. Политическая мысль И.Л. Солоневича, сформировавшегося как личность как раз в те годы, когда его отец служил в губернской канцелярии Столыпина, несомненно сформировалась под влиянием великого премьера, а через него восходит к Муравьеву.

У некоторых авторов послужной список Столыпина был основанием для упреков, что Столыпин, якобы, не знал и не понимал центральной России. Напротив, в лице Столыпина самая энергичная и боевая традиция русского национализма, традиция западнорусского возрождения, муравьеввская традиция, была призвана к умиротворению и возрождению всей России как русского государства.

Пограничное положение выработало в нем обостренное самосознание русского человека. Столыпин отлично понимал, что формальное, фиктивное «равноправие» в либеральном духе на деле не приведет на западе России ни к чему, кроме реального неравноправия и порабощения русских.

Важнейший принцип политического мировоззрения Столыпина — принцип неразрывной связи русского народа и российского государства. Столыпин был бесконечно далек от риторики наших левых о том, что «Россия никогда не была государством русских», как и от риторики национал-либералов об «Империи — тюрьме русского народа». Россия для Петра Аркадьевича была и оставалась национальным государством русского народа, империей русского народа, служащей к его славе и украшению. Смысл русской государственности для Столыпина — охранение русского народа

Философия Столыпина была национальной философией. «Люди соединились в семьи, семьи — в племена, племена — в народы для того, чтобы осуществить свою мировую задачу, для того, чтобы двигать человечество вперед. Народы забывают иногда о своих национальных задачах, но такие народы гибнут, господа, они превращаются в назем, в удобрение, на котором вырастают и крепнут другие, более сильные народы».

Говоря о строительстве Империи Великим Петром другой Петр совершенно неполиткорректно апеллирует даже не к национальному духу, а к чувству крови.

Русская национальная политика стала тем стержнем, на который опирались многочисленные и разнообразные меры столыпинского правительства. Не боясь быть обвиненным в несправедливости Столыпин систематически конструировал такую модель государства, в которой русское имя, русская честь, русское гражданство, русский интерес, были бы на первом месте. «Признайте, что высшее благо – это быть русским гражданином, носите это звание так же высоко, как носили его когда-то римские граждане» – отвечал он польским депутатам, жаловавшимся на то, что их, якобы, числят «гражданами третьего разряда».

Предоставив русским законодательные преимущества по закону о земстве в Западном крае, Столыпин обосновывал это вполне определенно: «В этом законе проводится принцип не утеснения, не угнетения нерусских народностей, а охранения прав коренного русского населения, которому государство изменить не может, потому что оно никогда не изменяло государству и в тяжелые исторические времена всегда стояло на западной границе на страже русских государственных начал».

Этой столыпинской мысли очень не хватает сегодня, когда наша политика систематически страшится оказать предпочтение своим перед чужими, мало того, стремится любой ценой ублажить чужих, лишь бы не жаловались, а русский мужик потерпит и так. Как далека эта бездушная уравниловка к ущербу русских от столыпинской политической философии, не боявшейся прослыть «неполиткорректной» и быть обвиненной в предоставлении русским преимуществ.

Однако чтобы Россия была великой, необходимо было, чтобы русский человек, который должен был стать на надлежащее место в Империи, стал богатым, сильным, независимым, поистине свободным и при этом осознающим себя в качестве русского человеком. Именно в этом был стержень знаменитой аграрной реформы Столыпина.

Суть попытки Столыпина состояла в том, чтобы получить гражданское общество, оно же – потребительский рынок, которое будет заниматься самоподдержкой промышленной системы. Столыпин, в некотором роде, наш Форд и отчасти наш Кейнс. Форду и Кейнсу пришла в голову гениальная идея – надо давать людям деньги, чтобы они у вас на них что-то покупали. Идея Столыпина, в общем-то, состояла в том же самом – нужно создать массовый слой людей с деньгами, чтобы они покупали продукцию российской промышленности, ну и чтобы они были хозяевами, которым есть что терять при революции. Если бы в этот момент, страна на этом удержалась, то мы имели бы принципиально иную картину ХХ века.

Русский крестьянин к тому моменту составлял подавляющее большинство населения страны. Однако после освобождения крестьян от крепостной зависимости им, по сути, не нашлось места в новой экономической реальности. И элиты и, зачастую, правительство, продолжали смотреть на крестьян крепостническими глазами – как на опасный подрывной элемент или как на пассивную материальную ценность.

Ни в чем это не выражалось с такой яркостью, как в институте сельской общины, который в равной мере носили на руках как ретрограды-бюрократы, так и социалисты. Первые видели в общине удобный полицейский инструмент, который, якобы, воспитывает в мужике верность монархии и традиции, вторые усматривали ячейку будущего социалистического общества. Характерен и в том и в другом случае крепостнический взгляд в которой мужик и его интересы были не целью, а лишь средством по осуществлению целей поставленных враждующими фракциями элиты.

И ради этих интересов крестьянина лишали гражданского полноправия – права на владение частной собственностью, права на выход из общины и на хозяйственную инициативу. Фактически русское крестьянство обрекалось этим общинным доктринерством сверху на искусственную бедность, так как организация общинного хозяйства была таковой, что высокая урожайность была практически исключена.

Обманулись как те, так и другие, но бюрократы обманулись сильнее – община стала в годы смуты факелом революции, когда запылали «иллюминации» из тысяч усадеб, сожженных крестьянами, уверенными в том, что помещики украли их землю.

«Молодой саратовский губернатор, — размышлял в «Августе четырнадцатого» Александр Солженицын, — чем более думал, тем более проникался, что грозны для России не демонстрации образованной публики, не волнения студентов, не бомбы революционеров, не рабочие забастовки, даже не восстания на иных городских окраинах, – страшно и угрозно для России только стихийное пламя крестьянских волнений, погромная волна – такая, что от одной горящей усадьбы можно докинуть глазом до другой. Так и в Саратовской губернии в 1905 не было недостачи в этих поджогах, перебрасывавшихся как зараза, так что крупные владельцы уже и не бывали вовсе в своих усадьбах. На сельских пространствах шла необъявленная пожарно-революционная война. И вместе с тем, сколько мог видеть сосердственный наблюдатель, – это вовсе не было следствием революционных идей в народном сознании, но – взрывами отчаяния от какого-то коренного неустройства крестьянской жизни. Это безвыходное неустройство такою трещиной проходило в крестьянской душе, что даже в крупноурожайный год, как минувший 1904, большие заработки крестьян не послужили к устройству их положения или лучшему ведению хозяйства, но по большей части растрачивались по винным лавкам. Что-то запирало крестьянину всякую возможность улучшения, упрочения. А запирала: невозможность подлинно владеть землёю, которую одну только и любил и мечтал иметь крестьянин. Путь ему перегораживало, самого крестьянина заглатывало – общинное владение. И судьба России и спасенье её: остановить эти погромы усадеб, эту крестьянскую раздражённость. Но – не карой, не войсками, а: открыть крестьянину пути свободного и умелого землепользования, которое и обильно бы кормило его и утоляло бы его трудовой смысл».

Столыпин осознал, что для того, чтобы в России развивались экономика, государственность, представительные учреждения, росли уровень образованности и бытовой культуры, нужны не формальные права и свободы, а реальный живой гражданин, в которого должен был превратиться русский крестьянин.

В отличие от социалистов и либералов, пытавшихся решить крестьянский вопрос в России путем «пересаживания музыкантов» – отъема и передела помещичьей земли, которой было очень мало и изъятие которой ничего бы не изменило, Столыпин и полностью поддержавший его император Николай II решили изменить положение русского крестьянства стимулировав общий подъем производительных сил стране. Для этого необходимо было высвободить частную инициативу, создать новый сознающий свои цели и предприимчивый тип мужика, способный воспользоваться советами агрономов, сложной сельскохозяйственной техникой и т.д.

И новый тип крестьянина начал создаваться стремительно. Не случайно революция 1917 ни в феврале, ни в октябре не была крестьянской революцией. Насилие и грабеж в деревню принесли развращенные пропагандой и деклассированные солдаты с фронта. А вот сопротивление русской деревни большевикам в 1918-1921 годах оказалось весьма значительным, по сути это был второй фронт гражданской войны, избавиться от которого Ленину удалось только введя НЭП, по сути – капитулировав перед столыпинскими идеями. В 1920-е существовала всеобщая уверенность в том, что большевизму суждено переродиться, капитулировав перед столыпинским мужиком НЭП-а. Этого, увы, не произошло, но только потому, что Сталин решился по сути под ноль уничтожить старую русскую деревню, руководствуясь при этом прежде всего политическими, а не экономическими соображениями.

Тем досадней, когда сегодня некоторая часть русских консерваторов по сути присоединяется к абсурдным нападкам тогдашних левых на столыпинскую реформу. Община объявляется родовой культурной чертой русского народа, которую, якобы, подорвал Столыпин, чтобы ввести западнический капитализм. Нет ничего абсурдней этой лжи, единственная техническая необходимость изобретения которой состояла в том, чтобы представить большевистские колхозы, а не столыпинские хутора, настоящим продолжением русской традиции, вывести из русскости сталинский тоталитаризм.

Единицей русской социальности была не крестьянская община с земельными переделами, а русский сельский мiр, группировавшийся вокруг церковного прихода. На этот мiр правительство и не посягало, напротив, освобождало его от несвойственных хозяйственно-принудительных функций. Свою же задачу Столыпин видел в том, чтобы новый свободный крестьянин, обладающий собственностью гражданин, стал сознательной силой, которая защищает традицию и монархию как подлинных выразителей своих интересов.

Споря с думцами Столыпин в частных беседах подчеркивал, что парламент может служить только выразителем интересов меньшинства, «образованной публики». Интересы же большинства, прежде всего массы русского крестьянства, основной части русского народа, может выражать лишь монархия:

«Я не сторонник чистого народоправия. Скажу откровенно – я убежденный монархист. Народное представительство наше – только выразитель части народа, созревшей для политической жизни. Мой идеал – представительная монархия. В таких громадных государствах, как Россия, многие вовсе не подготовлены к политической жизни и требованиям, выдвигаемым ею. Примирить же взаимные интересы в стране – моральные, экономические, духовные – может своим авторитетом только Монарх» – так передавал позицию Столыпина депутат-октябрист И.П. Шубинский. Жаль, что этот взгляд не был услышан. Образованная публика посредством Думы и дальше пыталась выдавать себя за всю нацию и привела ее в 1917 году к катастрофе.

Откровенной ложью является и миф, созданный либералами до революции и активно поддерживаемый советскими и постсоветскими историками о каком-то «недоверии», которое испытывал к Петру Аркадьевичу император Николай II. Напротив, со стороны Государя премьеру оказывалось от первого и до последнего дня величайшее доверие. Дважды Государь со всей определенностью отклонял отставку Столыпина. Причем весной 1911 речь шла об очень серьезном кризисе, в ходе которого недоверие премьеру по сути вынесли обе палаты – Государственный Совет и Государственная Дума. Все были убеждены, что Столыпин будет оставлен, однако этого не произошло – через полгода после вотума премьер пал от руки убийцы на своем посту, сохраняя всю полноту власти. Если бы не киевская трагедия, вероятно столыпинская эра в русской политике продлилась бы еще немало лет.

Даже самые отчаянные враги премьера вынуждены были признать удачу его дела – столыпинская Россия переживала настоящее экономическое возрождение и подъем. Приведем свидетельство из воспоминаний «На путях к свободе» Ариадны Тырковой Вильямс, видной деятельницы кадетской партии, безусловного политического противника Столыпина:

Напомним еще раз, что Ариадна Владимировна Тыркова принадлежала к числу последовательных политических врагов Столыпина, была членом ЦК кадетской партии, и однако вынуждена была признать – Россия усилиями Петра Аркадьевича преобразилась.

Революция 1905-1907 годов стала моральным банкротством русского символизма, бывшего в политическом смысле глубоко подрывным и противогосударственным течением. Из поисков Прекрасной Дамы и разгульной мистической пьянки как-то ненавязчиво выходило, что дама эта - Революция, а наш царь - Цусима. Акмеизм, напротив был «поэзией Столыпинской Реакции». Его точность и вещность были созвучны эпохе Второй Индустриализации, крепкого хозяина и восстановления национального достоинства – «и портрет моего Государя». У тех, кто жил в эпоху Столыпина было ощущение, что России остался всего один вздох до какого-то невероятного, попросту немыслимого взлета. Так ощущала себя Анна Ахматова.

«Две войны» здесь — приемлемая для советской цензуры метафора революции. Но, конечно, подлинным первым выстрелом этих русоубийственных войн был выстрел, прозвучавший в Киевской опере 1 сентября 1911 года.

Именно в это преображение, в эту созидающую силу, дающую крестьянам масло и сухофрукты, городам трамваи и канализацию, стране – железные дороги, флоту – броненосцы, всем русским людям – чувство национального достоинства и уверенность в сохранении русской традиции, в это предощущаемое «неистовое цветенье» великой культуры – и стрелял террорист Богров.

По тогдашней России циркулировали упорные слухи, что премьер перед смертью обсуждал с окружением планы национализации кредита – создания банковской системы, которая будет кредитовать прежде всего русских людей, поддерживать талантливые русские начинания, выведет русского человека из под гнета международной финансовой олигархии и её агентуры в России. Если так, то становится понятней и причина выстрела Богрова и то, почему перед убийцей так резво раскрывались все двери и он смог подойти к премьеру на расстояние выстрела.

Петру Аркадьевичу Столыпину не удалось предотвратить революционную и геополитическую катастрофу России в ХХ веке, хотя он сделал все, что от него зависело. Увы, удар по полководцу, как не раз доказала всемирная история, чрезвычайно эффективен. Мы не можем изменить прошлого, в котором Россия не смогла пойти по столыпинскому пути. Ей помешали. Но мы можем и должны провести реставрацию будущего. Устроить нашу жизнь в России XXI века такой, какой она была бы, если бы Петру Аркадьевичу дано было бы воплотить всего его замыслы. Нам нужна столыпинская Россия.

БЫЛОЕ И ДУМЫ

«После избрания Царя на царство избрание своих законодателей, хотя бы временных, есть величайшее из таинств политической религии, и к нему нужно приступать с «верой, благоговением и страхом Божиим», то есть с глубоким сознанием важности совершаемого поступка. Выбирая лучших из своей среды, каждый гражданин приносит Отечеству драгоценнейшее, что у него есть. Но тут нужно руководствоваться больше нравственным критерием, нежели партийным... Ищите же… действительно высоких, и они от вашего имени не совершат ничего низкого… Великое существо — нация имеет право на то, чтобы представители ее представительствовали ее величие, то есть являлись в Государственную Думу с государственным достоинством и независимостью. Если это так, то нельзя выбирать в члены Государственной Думы людей с мелкими характерами, людей вздорных, нестойких, способных подслуживаться, идти на соблазн», — писал в 1912 году накануне выборов в IV Государственную Думу русский публицист-националист Михаил Осипович Меньшиков.

Деятельность депутата Государственной Думы Российской Империи начиналась с принесения им «Торжественного обещания». Обещание было обязательным условием приобретения статуса парламентария. Отказ принести эту своеобразную клятву приравнивался к отказу от самого депутатского мандата. Звучала эта клятва так:

Однако соответствовала ли реальная Дума этой высокой клятве? Отнюдь …

Встревоженный Меньшиков писал об ущербе репутации Думы и парламентаризму, наносимом неэтичным поведением депутатов, и попытках «крайних» справа и слева загубить молодой парламент вовсе:

«В Государственной думе четырех созывов не было с самого же начала ровно ничего государственного... она только как кокотка придумывала себе разные названия или прозвища, вроде «Думы народного гнева», и тому подобное. Никогда, ни разу в Думе не проявилось ни единства, ни творчества, ни одушевления. Она всегда была бесталанною и безгосударственною Думою. Сам высокий титул: «Думы» — к ней вовсе не шел и ею вовсе не оправдывался. Ибо в ней было что угодно другое — кроме «думанья», — такой приговор российскому парламенту вынес Василий Розанов.

Ему, парламентскому обозревателю со стажем, ухитрявшемуся писать отчеты об одних и тех же заседаниях как в левые, так и правые газеты, было, конечно, виднее. Сидя за «чертой оседлости» (как насмешливо прозвал журналистскую ложу его тезка Шульгин), он честно пытался увидеть в Думе зародыш русского (именно русского) парламента. Но, увы…

В 1916-1917 годах почти все «крайние», кроме одинокого Маркова-второго, слились в антимонархическом экстазе. Думское большинство, руководимое «Прогрессивным блоком» по сути предало русское самодержавие, а вместе с нею и государство, во имя амбиций своих лидеров обрекши Россию на крушение, ужасы революции, военного поражения и гражданской войны. Конец государства стал и закатом его парламента — думцы отнюдь не стали, как в открытую надеялись, правящей олигархией «новой России». Одни умерли в эмиграции, другие — побирались: «Подайте бывшему члену Государственной Думы», с третьими приключилось и что пострашнее.

«С лязгом, скрипом, визгом опускается над Русскою Историею железный занавес. — Представление окончилось. Публика встала. — Пора одевать шубы и возвращаться домой. Оглянулись. Но ни шуб, ни домов не оказалось», — подвел итог умирающий Розанов.

Роль Думы в этой дикой пьесе не была ни главной, ни решающей. Конечно, крики с думских трибун и травля правительства подогревали революционные настроения, но на широкую публику оказывали влияние косвенное, опосредованное, прежде всего — через печать. Более того, знаменитый подстрекательский текст Василия Маклакова о безумном шофере, которого, мол, надо отстранить от управления автомобилем, никогда в парламенте не произносился.

К Февралю Дума и вовсе была распущена. Наибольший вклад в дело свержения монархии внесли военный переворот и уличные бунты. Власть над улицей досталась Советам, а думцы во главе с честолюбивым председателем Родзянко как-то пытались оседлать не ими совершенную и не им предназначенную революцию. Создав на частном совещании некое подобие хунты — Временный комитет, а затем Временное правительство, на официальные заседания Госдума после ее роспуска царем так ни разу и не собралась. Не она сплачивала «временных», а принадлежность к масонству. К тому моменту, когда большевики убили государя и царскую семью, некоторые члены Думы, например кадеты Шингарев и Кокошкин, уже покоились в могилах, расстрелянные пьяной матросней.

Не великими злодействами осталась в истории Государственная дума Российской империи, а скорее... собственной ничтожностью. Впрочем, и последняя — не столько ее вина, сколько беда: абсурдной оказалась сама мысль в короткий срок родить настоящий русский парламент.

В большинстве западных стран таковые выковывались десятилетиями. И даже столетиями. Большая часть истории парламентаризма проходила под знаком тяжелой королевской длани, в условиях вопиющего неравенства прав. Еще в XVIII веке самые блестящие из английских ораторов избирались от «гнилых местечек», принадлежавших лордам. Да, в XVII столетии тамошнему парламенту удалось победить в гражданской войне и казнить короля, но после этого парламентарии немедленно выдвинули из своей среды диктатора, который их же и разогнал.

Революционеры-просвещенцы во Франции проявили недюжинную заговорщическую прыть, дабы укомплектовать своими людьми собираемые королем Генеральные штаты, превратить их в Национальное собрание, штаб революции. Однако затем они друг друга безжалостно переказнили. Настоящий же парламент возник там, как на грех, в период Реставрации, под присмотром брата казненного Бурбона. А развился уже при другой бурбоновской ветви. Но и он был разогнан под народное улюлюканье — когда господа парламентарии осмелились ограничить избирательные права граждан. «Всеобщее голосование!» — воскликнул Луи Наполеон и восстановил империю. Следующий более или менее полноценный парламент, вскормленный кровью Парижской коммуны, просуществовал дольше, однако и ему суждено было исчезнуть в 1958 году при де Голле, освободив место управляемой политическими партиями скучнейшей палате.

Пройди Государственная дума Российской империи столь же продолжительный и суровый путь, быть может, и из нее бы вышел в конце концов представительный орган приличного европейского качества. Но она, вместе с прочими силами, рубила сук, на котором сидела, — сословную монархическую систему. А без оной существование парламента в России в начале ХХ века было невозможно.

Парламент — буржуазное учреждение, предназначенное для словесных игрищ образованных аристократов и горожан. Изначально возник в Англии как место, где дворяне могут договориться с купцами. При этом предусматривалось, что крестьян дворяне держат в узде, а бедные горожане в целом слушаются горожан богатых. Всеобщее голосование мужчин там было введено лишь тогда, когда английские крестьяне исчезли как класс, став рабочими, достигшими определенного уровня жизни и сплоченными профсоюзами.

В России 1905 года фундамент парламентаризма хотели основать на огромной, текучей, во многом загадочной крестьянской массе. К ней лишь тонким слоем прилепились дворянство, буржуазия, интеллигенция, рабочие. Утопические представления о русском крестьянине привели к тому, что первая Дума избиралась по очень демократичному для той эпохи закону, и именно голосу деревни отдавалось существенное преимущество. Правительство практически не вмешивалось в выборы, надеясь на преданность мужика монархии.

Но вот незадача: он, мужик, прислал в Думу-1906 кого угодно, только не охранителей. Голосовал за кадетов (им к тому же отдали предпочтение города), за трудовиков, за эсеров. Немалым влиянием пользовалось «польское коло» — организованная, спаянная дисциплиной и русофобией группа самой мятежной из окраин. «Крестьянская дума» пришла к царю с одним запросом: даешь отчуждение помещичьих земель с передачей их мужику. «Не смейте даже обсуждать такое!» — ответило правительство, и разъяренное, взбудораженное «лакеями революции» кадетами сообщество превратилось в «Думу народного гнева». Ничего народного в том гневе, впрочем, не было. Когда правительство этих разгневанных адвокатов разогнало, Россия даже не заметила разгона. А сами они, составив подстрекающее к мятежу «Выборгское воззвание», были исключены из политики.

Перед выборами во вторую Думу Россия немного оживилась. Скажем, русские на Волыни решили противостоять польским избирательным манипуляциям (об украинцах там тогда никто и не слыхивал). Русская партия подсчитывала возможные голоса, мобилизовала избирателей телеграфом. Огромную роль в пробуждении солидарности русских помещиков и крестьян играли православные священники. Совершилось маленькое чудо: крестьяне пришли к «барам» и духовенству и сообщили, что готовы к солидарному голосованию против польских панов. «Баре» пошли на ответные уступки и согласились на три депутатских места для себя вместо четырех — против восьми у крестьян. Один русский помещик получил телеграмму о предстоявших выборах, когда стрелял тигров на Цейлоне. Он сел на пароход, затем — на скорый поезд, прибыл в Россию, проголосовал и, не говоря ни слова, отправился охотиться дальше. Из польских представителей с Волыни не прошел в тот раз ни один. Об этом примере постепенно налаживавшегося межсословного национального сотрудничества с увлечением рассказывал Василий Шульгин.

Вот в таких чудесах и был подлинный смысл зарождавшегося парламентаризма. От косности и обломовщины на первых выборах русские там, где их теснила чуждая сила, перешли к самоорганизации, взаимопониманию, освоению тонкостей технологии солидарности и компромиссов.

Русский парламентаризм наверняка оказался бы удачным проектом, если бы дольше прожил Петр Столыпин, выступивший в качестве его повитухи. Прекрасный оратор, он, хоть и слыл «диктатором», находил, кажется, удовольствие в парламентских речах и сшибках. Именно с трибуны в Таврическом дворце прозвучали самые знаменитые его афоризмы: «Не запугаете!», «Им нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия!».

Восхищавшие даже врагов столыпинские речи генерировали идеологию созидательного патриотизма: «Наши реформы для того, чтобы быть жизненными, должны черпать свою силу в русских национальных началах»; «Высшее благо — это быть русским гражданином, носите это звание так же высоко, как носили его когда-то римские граждане». И дума под воздействием Столыпина сплачивалась, мало того, пресекала выходки тех, кто в антиправительственной истерии нарушал этические нормы.

Примером такого коллективного воздействия на потерявшего край оратора был инцидент с одним из лидеров кадетов Ф.И. Родичевым «первым тенором кадетской партии», исполнявшим, впрочем, свои арии иной раз под воздействием винных паров.

16 ноября 1907 года председатель Совета министров Столыпин огласил правительственную декларацию, в которой говорилось о том, что настоящая свобода слагается из «гражданских вольностей и чувства государственности и патриотизма» и призывал к самобытному национальному лицу российского парламентаризма: «Пусть расцветет наш родной русский цвет, пусть он расцветет и развернется под влиянием взаимодействия Верховной власти и дарованного ею нового представительного строя».

17 ноября Родичев в ходе обсуждения декларации набросился на антитеррористическую политику правительства и заявил, что «в то время, когда русская власть находилась в борьбе с эксцессами революции, только одно средство видели… в том, что г. Пуришкевич называет муравьевским воротником и что его потомки назовут, быть может, столыпинским галстухом».

Скандала могло бы не случиться, если бы не «ошибка ведения». Председательствующий, зная ораторскую манеру Родичева, вполне мог предугадать, что сейчас он скажет что-нибудь возмутительное и вполне мог воспользоваться присущими ему длинными паузами между словами, чтобы вовремя прервать «кадетского тенора».

В сущности, фраза Родичева была обычным плагиатом. Выступавший перед ним правый монархист Пуришкевич говорил как раз о «муравьевском галстуке», напоминая о решительном подавлении знаменитым Виленским генерал-губернатором мятежа в 1863 году. Родичев попросту украл его выражение, полагая, что в сравнении с Муравьевым для самого Столыпина не будет ничего обидного. Однако это сравнение он сопроводил характерным жестом рукой, символизирующим повешение. Именно этот жест придал выходке кадета особо оскорбительное звучание.

В Думе воцарилось неописуемое возмущение. «Нечестно, подло!» «Мерзко! Недостойно члена Думы! Недостойно высокого собрания!» — восклицали и правые, и умеренные, и октябристы. «Во всём вашем Родичеве меньше ума, чем в мизинце Столыпина!», — воскликнул член фракции октябристов Ф.Н. Плевако. «Родичеву угрожало избиение и только чрезмерными усилиями более спокойных людей удалось слегка оттеснить напиравшую толпу и хотя отчасти уговорить наиболее рассвирепевших», — отмечал лидер правых Н.Е. Марков.

Возмущенный Столыпин покинул зал заседаний и прислал Родичеву секундантов с требованием немедленных извинений, альтернативой которым обещала быть уже не парламентская дуэль, а самая настоящая. Родичев вынужден был немедленно принести публичные извинения премьеру. Подавляющим большинством голосов Родичев был исключен из палаты на 15 заседаний (высшая мера наказания в Думе). По предложению депутата П.Н. Крупенского участники заседания выразили чувство уважения главе правительства, поднявшись для аплодисментов. «Раздались оглушительные рукоплескания справа, из центра, отчасти слева». Среди вставших, чтобы аплодировать был, к удивлению многих, П.Н. Милюков — позднее он объяснил свое поведение однопартийцам тем, что хотел подчеркнуть: ни Родичев, ни фракция не стремились нанести оскорбление премьеру.

Даже многие кадеты раскритиковали своего соратника за отвратительную демагогическую выходку. Кадет Маклаков назвал фразу о галстуке «резкой и ненужной». Бывший председатель II Думы Ф.А. Головин признал, что в этих словах «было нечто оскорбительное». «Зачем вы меня исключили?», — спросил Родичев депутата-прогрессиста Н.Ф. Румянцева. «А зачем вы делаете такие жесты?», — ответил тот.

«Долго в Думе царило враждебное ко мне отношение… Долго в Думе легко возникало возбуждение против меня», — жаловался обмишулившийся кадет. Фактически единодушно депутатский корпус указал потерявшему край парламентарию на этические границы. К сожалению, считавшаяся совершенно неприличной родичевская фраза о «галстуке» после революции превращена была в штамп большевистской пропаганды против Столыпина, попав едва ли не в каждый учебник. Лишь в последние десятилетия имя великого русского государственного деятеля очищается от клеветы.

Порой Столыпин был с Думой деспотичен, настаивал на ее роспуске, чтобы, пользуясь дырами в нормотворчестве, утвердить нужные стране законы силой одной лишь царской власти. «Так тяжкий млат, дробя стекло, кует булат». В короткий срок под крылом Столыпина Госдума в своем третьем составе почти достигла политической зрелости, обрела качества не ущербного революционного конвента, а именно парламента.

Быстро, талантливо осваивали русские люди инструментарий парламентаризма. Того же Шульгина журналисты поначалу описывали так: «Испитое лицо, тусклые глазенки, плохо сшитый сюртук». Но прошла всего пара месяцев, и у борзописцев он превратился в «очковую змею, хитро поблескивающую очками херувима», стал «альфонсообразным», приобрел весьма заметный политический лоск.

Были в той Думе и знаменитые скандалисты. Крайне правый Пуришкевич непрерывно оскорблял левых и либералов. Когда те пришли 1 мая с красными гвоздиками, вставил себе такую же, но не в петличку, а в известный разрез брюк. Председательствующий постоянно лишал его слова и приказывал вывести из зала.

В принципе через подобные стычки и выходки и формируется постепенно новая политическая среда. Однако без заботливого садовника, убитого в сентябре 1911 года в Киеве, все эти ростки, обещавшие развиться в ценные политические культуры, превращались в сорняки, если не в цветы зла.

Русские думцы испытали на себе метаморфозы, свойственные любому сообществу парламентариев — от талантливых самородков до олигархии, озабоченной сохранением статуса и удовлетворением собственных амбиций. Этот путь, повторимся, они проделали после Столыпина, не встречая в правительстве ни достойного наставника, ни могучего оппонента. Вошли во вкус какой-никакой власти. И в конце концов повели подкоп под монархию, убеждая себя в том, что борются с некомпетентностью и отдельными коррумпированными чиновниками.

Одиозной в истории российского парламентаризма фигурой навсегда остался Павел Николаевич Милюков (1859-1943), лидер либеральной партии «кадетов» («Партии народной свободы»), один из вождей думской оппозиции самодержавию. В мятежные 1905-1907 годы милюковская партия непрерывно атаковала правительство, подстрекала к гражданскому неповиновению, отказывалась осудить террор революционеров. По сути, именно кадеты сделали неконструктивной работу Первой и Второй Государственных дум.

В 1908 году лидер кадетов совершил вояж в США по приглашению американской неправительственной организации «Гражданский форум» и выступил с лекциями о политическом положении в России в нью-йоркском Карнеги-холле и в Вашингтоне перед членами правительства и Конгресса США. В этих выступлениях он атаковал государственную власть России, обвинял её не в чем ином как организации еврейских погромов, обвинял правительство в том, что это оно… виновато в революционном терроре. Свою партию Милюков представлял американцам как центристскую силу, борющуюся за подлинную демократию.

В Америке «демократа» встретили с восторгом, президент Теодор Рузвельт намеревался организовать в его честь прием в Белом Доме, предотвращенный лишь протестом российского посла, указавшего на то, что немыслимо так принимать лидера партии, не осудившей терроризм.

Совсем другой была реакция в России. «О чем докладывал г. Милюков Вашингтонскому правительству», — сообщала газета «Колокол». Говорилось о «поездке Милюкова в Америку с доносом на Россию американским друзьям», политик воспринимался критиками как «позоривший за рубежом Россию, разыгрывавший, будучи членом Государственной думы, гастролера, скомороха в Нью-Йорке, перед собранием людей заведомо враждебных России». «Неужели в Государственной думе нашей, если она хоть сколько-нибудь государственна, не найдется горсти патриотов, чтобы высказать г. Милюкову негодование за его предательскую, оскорбительную для России поездку в Америку?» — возмущался публицист М.О. Меньшиков.

Сам Милюков позднее вспоминал о настоящей обструкции, которой подвергли его коллеги-депутаты после возвращения из-за океана: «Очевидно, самый факт моей поездки рассматривался, как какая-то измена родине, и демонстрация была подготовлена заранее к моему первому по приезде выступлению на трибуне. Когда я приготовился говорить, члены большинства снялись с своих мест и вышли из залы заседания. Должен признать, что мое первое впечатление было жуткое. Как никак, это же была Государственная дума, законное народное представительство».

Восемь лет спустя Милюков получил выигрышную возможность посчитаться, представ сам в ореоле «патриота» и обличителя «измены». 1 ноября 1916 года, будучи одним из лидеров нового думского большинства, «Прогрессивного блока», яростно атаковавшего правительство, Милюков произнес провокационную речь, в которой обвинял правительство в многочисленных военных неудачах и вкладывал своим слушателям (а главное — читателям этой речи, распространенной по всей стране), что причиной этих неудач является измена, коренящаяся в верхушке правительства и у самого трона. «Глупость или измена?» — риторически повторял Милюков, украшая этим рефреном бездоказательные обвинения в адрес премьера Штюрмера, не угодившего англо-американским и французским союзникам твердой защитой внешнеполитических притязаний России на послевоенное мироустройство.

Риторика Милюкова нанесла роковой удар не только русской монархии, она подорвала веру офицеров, работников тыла, мало того — солдат в то, что Россия может одержать победу в войне, сохраняя текущий государственный строй, посеяла уверенность в том, что во Дворце притаилась измена. Подтолкнула страну к революционному коллапсу, который не ограничился свержением монархии, а привел к полному упразднению государственности и кровавой революционной смуте. Эта смута практически сразу политически уничтожила самого Милюкова, пробывшего министром иностранных дел лишь два месяца. Никаких выгод от нанесенного им удара русской монархии Павел Николаевич не получил. Зато в выигрыше, как тогда казалось, была Великобритания, с послом которой Джорджем Бьюкененом Милюков поддерживал теснейшие контакты все предреволюционные годы. Историки так до конца и не пришли к однозначному приговору — что же собой представляла деятельность Милюкова — глупость или измену?

В феврале 1917 Дума снисходительно проглотила открытый призыв к убийству… самого Императора, прозвучавший из уст революционного радикала, а вскоре могильщика российской государственности А.Ф. Керенского. Выступая 15 февраля с речью, Керенский заявил, что перед народом стоит «задача уничтожения средневекового режима немедленно, во что бы то ни стало, героическими личными жертвами. И упрекнул часть членов Думы: «вы хотите бороться только «законными средствами»?!» (В этом месте Милюков перебил меня, указав, что такое выражение является оскорблением Думы). «С нарушителями закона есть только один путь — физического их устранения», — заявил Керенский.

«Председатель Думы в этом месте спросил, что я имею в виду. Я ответил: «...я имею в виду то, что свершил Брут во времена Древнего Рима». Председатель Думы позднее распорядился об исключении из стенографического отчета о заседании моего заявления, оправдывающего свержение тирана. Когда мои слова передали царице, она воскликнула: «Керенского следует повесить!». И в самом деле, в воюющей стране с трибуны парламента призыв к террористическому убийству монарха ничем иным кроме как смертной казнью наказан быть не мог.

«На следующий день или, быть может, днем позже Председатель Думы получил от министра юстиции официальное заявление с требованием лишить меня парламентской неприкосновенности для привлечения к судебной ответственности за совершение тяжкого преступления против государства. Получив эту ноту, Родзянко тотчас пригласил меня в свой кабинет и, зачитав ее, сказал: «Не волнуйтесь. Дума никогда не выдаст вас».

Подобная снисходительность к террористической демагогии в парламенте, забвение основополагающих принципов парламентской этики, оказались своеобразным прологом к начавшейся через неделю великой русской Смуте, в которой Керенский оказавшись во главе правительства, сам в свою очередь был сметён другими «Брутами».

Думский радикализм был местью правительству, не вполне удовлетворявшему амбициозные запросы депутатов. А также сведение счетов с не ценившим «лучших людей» царем. Потребовали устами Родзянко «ответственного министерства». Ответственного перед кем? Перед теми, кто выступал «от обчества» исключительно благодаря просеву через выборную систему? Но ведь царь представлял нацию с куда большим правом!

Думцы забыли, что сами они — лишь легонькая пленка на бескрайнем, волнующемся крестьянском море, которому они, кстати говоря, уделяли явно недостаточное внимание. Олицетворяли они сословную систему государства, а никак не всенародное представительство.

Политический класс и основная масса русских людей пребывали «на разных планетах». Масса, в итоге получив в руки оружие, обратила его против всей традиционной государственности. Вместо Думы, с ее говорильней и мечтами о подлинно демократическом обустройстве, гибнувшей стране была явлена совершенно иная сила.

ГЕНЕРАЛ ДРОЗДОВСКИЙ

1(14) января 1919 года оборвалась жизнь человека, которого большинство представителей Белого Движения, сражавшегося на фронтах Гражданской войны с большевиками, считали символом, нравственным ориентиром и источником вдохновения. В Ростове-на-Дону от последствий ранения, полученного осенью 1918 года в боях за Ставрополь, скончался генерал-майор Михаил Гордеевич Дроздовский, командир легендарного Дроздовского полка (а затем дивизии) корниловско-деникинской Добровольческой армии.

«Шли дроздовцы твёрдым шагом, враг под натиском бежал, и с трехцветным русским флагом славу полк себе стяжал… Этих дней не смолкнет слава, не померкнет никогда, офицерские заставы занимали города», — эту песню, написанную в 1919 году полковником Батуриным на мотив марша сибирского полка, знал каждый советский школьник, но только в сплагиаченном красными в 1922 году варианте «По долинам и по взгорьям». Что речь шла именно о плагиате явствует из строчки «партизанские отряды занимали города».

«Дрозды» считались элитой элит даже на фоне прочих «именных» частей Добровольческой армии — корниловцев, марковцев, алексеевцев. Малиновые фуражки и погоны с литерой «Д» как бы говорили противнику — красным командирам, что на этом участке их ждет особенно стойкое сопротивление, а уж если дроздовцы наступают — пощады не жди. В отличие от большинства белых частей, где первую скрипку играли республиканцы или «непредрешенцы» (откладывавшие решение о будущем строе России до победы над большевиками), ядро дроздовцев составлял созданный генералом своеобразный тайный орден монархистов.

Сплачивал «дроздов» не только политический выбор, но и культ своего первого командира, достигший после его трагической смерти почти религиозного почитания. В нем видели практически святого пророка, выведшего своих людей из пучины на бой с врагами Руси. «Генерал Дроздовский смело шёл с полком своим вперёд. Как герой, он верил твёрдо, что он Родину спасёт! Видел он, что Русь Святая погибает под ярмом и, как свечка восковая, угасает с каждым днём. Верил он: настанет время и опомнится народ — сбросит варварское бремя и за нами в бой пойдёт».

Чтобы понять в чем состоял подвиг, обессмертивший имя Дроздовского, нужно представить себе атмосферу рубежа 1917-1918 годов, когда власть в Петрограде захватили большевики, немедленно начавшие переговоры с главными «спонсорами» своей победы немцами о мире (то есть, фактически, будущей капитуляции), а разложенная революционной пропагандой русская армия разваливалась. Солдаты-крестьяне стремились поскорее домой, офицеры пребывали в растерянности — одни согласны были служить и большевикам, другие просто не хотели ничего делать. По фронту ходили мутные слухи, что на Дону легендарный генерал Корнилов поднимает знамя антибольшевистской борьбы, но реальна ли эта борьба, поддержит ли её кто-нибудь (до Брестского мира Антанта, в сущности, не имела ничего против большевиков)?

Воли для организованной борьбы против власти, которая с первых же недель стала проявлять свою диктаторскую, антихристианскую и направленную против исторических устоев России природу, однако никто не имел. Тогда-то в Яссах, в русской армии на Румынском фронте Первой мировой войны и прозвучал голос 36-летнего полковника, выпускника академии Генштаба, Михаила Дроздовского. Вопреки собственному командованию, румынским «союзникам», разложенности солдатской массы красной пропагандой Дроздовский возглавил добровольческое движение, в которое записывали офицеров для того, чтобы отправиться к Корнилову на борьбу с большевиками.

Действовать приходилось конспиративно — по сути методами, которые еще недавно применяли теперь торжествующие революционеры. «Дроздовцы» ходили по вокзалам и кафе, заводили с «золотопогонниками» разговоры о спасении Родины, передавали пароль и направляли либо для пропаганды в свои части, либо в специальный лагерь-общежитие, где будущим защитникам белой идеи приходилось жить в спартанских условиях занимаясь военными упражнениями, которые мало кого смущали — личность вождя притягивала как магнит.

Худой, высокий, с аскетичным лицом, в мятом старом френче на котором из наград была лишь лента ордена Св. Георгия, продетая через петлицу, глубоко эмоционально убежденный в необходимости спасения России. В условиях всеобщего помешательства на республике, не до конца выветрившегося у февралистов даже после захвата власти большевиками, Дроздовский создал в своем отряде глубоко законспирированную монархическую организацию (в которую, впрочем, вступили почти 90% офицеров) ставившую цель восстановление на престоле династии Романовых. По сути, дроздовцы оказались не просто воинским соединением, а религиозным воинским орденом, что сильно упрочило их сплоченность, боеспособность, дисциплину и убежденность в собственных действиях.

Дроздовский оказался энергичным организатором — он почти не спал, вел переговоры, добивался, агитировал, упрашивал, почти охрип от крика. Необходимо было наладить снабжение добровольцев деньгами и оружием (последнее попросту захватывали у разложившихся частей и в итоге обзавелись даже аэропланами), бороться с, по сути, предательской позицией командования фронта, которая на словах поддерживало добровольцев, а на деле только мешало отражать вылазки большевиков и платить им тем же. В частности, дроздовцы схватили и казнили присланного Лениным для организации ревкома комиссара Рошаля, соучастника убийства главкома Русской армии генерала Духонина. Наконец, Дроздовскому предстояло прорываться через блокаду румын, которые подписали с немцами мир, одним из условий которых было разоружение антинемецки настроенных добровольцев.

Когда немцы и австрийцы по договоренности с украинскими сепаратистами и большевиками начали продвижение вглубь по югу недавней России, Дроздовский понял, что медлить нельзя и, сумев в последний момент договориться с румынами о пропуске, пустился со своим офицерским отрядом в беспримерный поход Яссы — Дон на 1200 верст по враждебной или неуправляемой территории, окруженный разномастными врагами. Из Ясс через Дубоссары выступили 1063 человека из них 667 офицеров, в основном младших. Все они давали подписку «интересы Родины ставить превыше всех других, как-то — семейных, родственных, имущественных и пр. Поэтому защищать с оружием в руках, не жалея своей жизни, родину, жителей её без различия классов и партий — и их имущество от всякого на них посягательства».

Поход дроздовцев во многом напоминал описанный учеником Сократа Ксенофонтом «анабасис» (поход) греческого войска, оказавшегося в ходе одной из войн в глубине Азии и прорывавшегося к своим сквозь горы, преследуемые персами и атакуемые со всех сторон варварами.

Дроздовский сумел договориться с немцами, чтобы они не мешали движению, обманув их о цели похода — мол идем в глубины Великороссии улаживать политические разногласия. «Немцы — наши враги; мы их ненавидим, хотя и уважаем» — отмечал он, да и многим немцам, несмотря на очевидные выгоды для Германии от партнерства с большевиками, симпатичны были именно сражавшиеся за единство Родины русские офицеры.

Гораздо сложнее было уладить дело с немецкими холопами — украинскими сепаратистами. «С украинцами отношения отвратительные: приставанья снять погоны, боятся только драться — разнузданная банда, старающаяся задеть. Некоторые были побиты — тогда успокоились, хамы, рабы. Когда мы ушли, вокзальный флаг (даже не строго национальный) сорвали, изорвали, истоптали ногами. Украинцы — к ним одно презрение, как к ренегатам и разнузданным бандам», — писал Дроздовский в дневнике.

С большевиками дроздовцы были беспощадны, впрочем, до соединения с Добровольческой армией старались боев избегать. Однако вождь отряда был предельно справедлив, выше всего ставя порядок и защиту народа. Обнаружив в Новом Буге комитет во главе с офицером-большевиком, активно борющийся с бандитами, он не только не расстрелял политического врага, но и сохранил комитету оружие для защиты порядка.

Дроздовцы воспринимали своё движение практически как крестовый поход под водительством монаха и пророка. Вот как вспоминал вождя один из участников похода:

«Нервный, худой, полковник Дроздовский был типом воина-аскета: он не пил, не курил и не обращал внимания на блага жизни; всегда — от Ясс и до самой смерти — в одном и том же поношенном френче, с потертой георгиевской ленточкой в петлице; он из скромности не носил самого ордена. Всегда занятой, всегда в движении. Трудно было понять, когда он находил время даже есть и спать. Офицер Генерального штаба — он не был человеком канцелярии и бумаг. В походе верхом, с пехотной винтовкой за плечами, он так напоминал средневекового монаха Петра Амьенского, ведшего крестоносцев освобождать Гроб Господень… Полковник Дроздовский и был крестоносцем распятой Родины. Человек малого чина, но большой энергии и дерзновения, он первый зажег светильник борьбы на Румынском фронте и не дал ему погаснуть».

Одновременно с дроздовским маршем разыгрывалась ещё одна высокая трагедия белого движения — Ледяной поход корниловцев от Ростова-на-Дону до Екатеринодара и обратно, в ходе которого погиб генерал Корнилов. Дроздовский очень тяжело переживал смерть того, под чьим началом стремился сражаться за Россию.

Однако именно приход дроздовцев переломил неблагоприятный для белых ход событий на Дону. Несмотря на подавляющее численное превосходство красных Дроздовский выбил их из Ростова, а затем поддержал восставших казаков в Новочеркасске. 8 мая белые освободили Новочеркасск, а дроздовцы вошли в состав Добровольческой армии.

Отношения Дроздовского с Деникиным складывались неровно — большинству верхушки Добровольческой армии был неприемлем монархический «фанатизм» полковника, хотя они не могли не восхищаться, что он привел за 1200 верст вышколенные, с иголочки одетые, боеспособные части в которых царила строгая дисциплина, понятие об офицерской чести (для того, чтобы поддерживать офицерское сознание добровольцев, полковник даже разрешил дуэли как способ улаживания конфликтов). Однако начальник штаба Деникина генерал Романовский сразу увидел в Дроздовском опасность и угрозу — началась вражда, которая закончилась гибелью обоих военачальников.

Дроздовцев переформировали в 3-ю дивизию Добровольческой армии, и они всё время были на острие удара. Во время этих сражений у Дроздовского случались очень тяжелые ситуации и впечатления.

В ходе боев за село Белая Глина к красным попал в плен один из ближайших соратников Дроздовского — полковник Жебрак, сын крестьянина-белоруса, сделавший блестящую карьеру. «Пролетарии» замучили крестьянского сына, по сути, сжегши его на медленном огне. Погибшие и плененные в ходе того боя дроздовцы также были запытаны. Этот мрачный эпизод отразился даже в эпопее советского писателя Алексея Толстого «Хождение по мукам». «Замучен полковник Жебрак» — читали рассказ Дроздовского Деникину советские школьники.

Разгромив красных, Дроздовский приказал расстрелять многих пленных, которых счел большевиками. А из остальных сформировали дроздовскую солдатскую часть… которая буквально в следующие дни отличилась в боях с красными — такова была магия личности и воли этого человека. Именно с помощью дроздовцев Добровольческая армия взяла Екатеринодар.

Нельзя сказать, что Дроздовский проявил себя как однозначно одаренный военачальник. Его талантом было умение вдохновить, организовать людей, договориться. Он бы больше пригодился на должности начальника штаба или снабжения армии, а вместо этого комдива бросали в полевые операции, к тому же постоянно задевая его самолюбие и тревожа подозрением, что коварный Романовский попросту хочет «выбить» монархистов в ходе боёв.

Отчуждение всё нарастало, когда Дроздовский был ранен в ступню в боях за Ставрополь, лично возглавив контратаку. Рана изначально опасной не казалась и, наверное, именно поэтому её запустили. Однако военачальнику становилось всё хуже, началась гангрена. Отняли ногу, но это не помогло. Еще живому и находившемуся в сознании Дроздовскому был зачитан приказ о произведении его в генерал-майоры. Но спасения уже не было.

Схожая судьба постигла и других героев гражданских войн. Любимец конфедератов генерал Джексон «Каменная Стена», случайно раненый в ночном бою своими, умер в 1863 после ампутации руки. В январе 1920, через год после Дроздовского, после ампутации ноги от воспаления умрет другой «идеальный белогвардеец» — генерал Владимир Каппель.

Однако дроздовцы всегда были уверены в том, что Михаил Гордеевич умер не сам — помогли подосланные генералом Романовским врачи. Таким образом ненавидимый многими в армии «агент банкиров» якобы устранил рыцаря-монархиста. Так это или нет, но Романовский за эти подозрения поплатился — в апреле 1920 года в русском консульстве в Константинополе его убил бывший сотрудник контрразведки Харузин, считавший генерала большевистским агентом.

В любом случае, смерть Романовского оживить генерала Дроздовского уже не могла. Он остался символом, иконой, образцом и для своих соратников-«дроздов», и для всего белого движения. «Высокое бескорыстие, преданность идее, полное презрение к опасности по отношению к себе соединились в нём с сердечной заботой о подчинённых, жизнь которых всегда он ставил выше своей. Мир праху твоему, рыцарь без страха и упрёка», — писал в мемориальном приказе Деникин.

Однако прах Дроздовского тоже мира не нашёл. Он был похоронен в Екатеринодаре в войсковом соборе. Когда белые оставили город, то, дроздовцы знавшие как красные обращаются с телами своих противников (многим было памятно глумление над телом генерала Корнилова в 1918 году), ворвались в уже почти занятый противником город и увезли с собой останки. Дроздовский был погребен в Севастополе на Малаховом кургане, в связи с грозившим занятием красными Крыма — под чужой фамилией. И его могила в Городе русской славы так и не известна — во время войны весь курган был перепахан воронками от немецких снарядов. Дроздовский стал частью священной русской земли.

Генерал Дроздовский был своеобразным лицом белого «мифа» так же, как, к примеру, Чапаев, был лицом мифа красного (ну и получившийся контраст весьма показателен). В нём были отражены те мотивы и свойства, которые были характерны для идеального белогвардейца — жертвенность во имя России, полное презрение к мирским благам и отсутствие страха перед опасностью, готовность сражаться хоть против всего мира за свои идеалы. В нём было много от того романтического одиночки, который осмеливается противопоставить себя толпе — а без этого качества начать борьбу с революцией в первые месяцы большевистской власти было практически нереально.

Первые месяцы после большевистского переворота казалось, что новая власть может «делать что хочет», не встречая никакого сопротивления и что на её стороне абсолютное большинство народных масс. Белые казались каплей в красном море. Не будь таких как Дроздовский, и, быть может, никто бы даже не узнал, что большевизму была альтернатива.

Кто-то скажет — меньше было бы и жертв гражданской войны, но народные комиссары ухитрились и без всякой войны и сопротивления уморить в 1930-е миллионы человек. Придя к власти после обстрела гаубицами Московского Кремля, политику разгрома Церкви они начали с размахом тогда, когда им никто еще толком не сопротивлялся. Можно представить, что бы они натворили, если бы были уверены в отсутствии сопротивления. Генерал Дроздовский и другие белые, для которых он был образцом, напомнили, что Россия не даст себя пустить без сопротивления на растопку пожара мировой революции

Может показаться, что соратники слишком идеализировали личность своего командира — изучение документов показывает, что это был нервный, обидчивый, чрезвычайно высоко ценивший себя как носителя великого дела, временами своевольный человек и это сказывалось на его полководческих качествах. Но для идеализации были все основания — в Дроздовском был тот священный огонь, который только и оправдывал белую борьбу, огонь, зажигавший сердца других.

Всякая Гражданская война есть ужасное разделение нации. Но все-таки гражданская война в России была борьбой тех, кто верил в то, что и страна и народ «растворятся» в мировой революции — красных, и тех, кто верил в единую и неделимую Россию и сохранение им возрождение русского народа — белых.

В мае 1918 года М.Г. Дроздовский принял участие в газетной полемике о мотивах, толкающих русских офицеров идти в Красную армию. Небольшая статья, ставшая бескомпромиссным манифестом антибольшевизма, чрезвычайно показательна для собственной идеологии Дроздовского.

«Отнюдь не патриотизм, не стремление к единой и Великой Руси толкнуло офицеров в ряды красногвардейцев и красноармейцев, ибо для всех ясно, что большевизм и именно только советская власть явилась главным, почти единственным фактором расчленения России; большевистские совершенно неприемлемые формы жизни, проводимые теперь в центре России, оттолкнули от неё области, в которых власть комиссародержавия удалось свергнуть, и что именно поддержкой комиссаров, попытками продлить агонию их власти сильнее вколачиваются расчленяющие Россию клинья, углубляется процесс самоопределения. Смешно искать объединения Руси поддержкой большевизма.

Если, вступая в ряды ленинских воителей, офицеры, внеся туда тень порядка, хотя немного продлят агонию умирания красной армии, то этим они совершают одно из роковых преступлений момента.

Оставим лучше красные слова, — их цену мы узнали тяжким опытом; не верим мы также фиговым листкам и не считаем отнюдь ни петроградских, ни московских офицеров — мальчиками несмышлеными, не ведающими, что творят.

И если отдельные, единичные офицеры, вступающие в красные ряды по особым соображениям, которых мы здесь не касаемся, и там творят великое русское дело, то вся масса ленинских офицеров не во имя родины и патриотизма, не в защиту неделимой России пошла туда, а из эгоистических мотивов — сохранить свою жизнь и здоровье от гонений, в поисках, где безопасней и ради права на сытое и беззаботное, хорошо оплачиваемое житье.

Большевизм — это смертельный яд для всякого государственного организма и по отношению к комиссарии не остается никакой другой политики, кроме войны или отчуждения. И если они, ваши офицерские круги, г. Накатов, действительно патриоты, так пусть же свергнут и скорее большевистскую власть, установят как угодно правовой порядок и пусть тогда спрашивают: «како веруеши».

Но совсем уже странно сравнение офицеров, идущих под интернациональным красным флагом, с добровольцами, осененными трехцветным знаменем «всея Руси», которое так дорого нам. Кроме этого знамени, у нас не осталось ничего, даже клочка своей земли для наших могил, но тем сильнее наша любовь к нему, тем непреклоннее воля в борьбе. Большевизм лишил нас отечества, народной гордости, и мы объявили ему за то беспощадную борьбу на смерть, а не на жизнь. И пока мы не свергнем власти комиссаров, мы не вложим своего меча в ножны; и если не казачьи шашки скрестятся с красноармейскими, то уж во всяком случае, скрестятся с их штыками наши добровольческие штыки; но никогда и никогда не назовем мы большевистское оружие «братским».

Мне хотелось бы, чтобы все ясно поняли мою мысль: пока царствуют комиссары, — нет и не может быть России, и только когда рухнет большевизм, мы можем начать новую жизнь, возродить свое отечество. Это наш символ веры.

Не мщение, а государственная необходимость ведет нас по пути борьбы; мы знаем меру ответственности, и если вождям и деятелям большевизма нет ни прощенья, ни пощады, то рядовым борцам, отрекшимся во имя родины от прежних преступных заблуждений, мы найдем место в наших рядах. Пусть забудут они свой мелкий эгоизм, подчинять свои классовые интересы патриотизму, и мы сумеем тогда забыть, как бы то ни было трудно, все перенесенные оскорбления и все испытанные мучения…

Через гибель большевизма к возрождению России — вот наш единственный путь, и с него мы не свернем. Кто поддерживает комиссарскую «армию», тот не защищает, а губит Россию, тот враг нам, враг до конца.

Бесполезны здесь лукавые изъяснения — они не обманут никого».

Основу идеологии красных составлял антипатриотизм, пролетарский интернационализм, основу идеологии белых — патриотизм. И в этом смысле нельзя, глядя из сегодняшнего дня, сказать, что у каждого была «своя правда».

Чтобы страна и народ выжили, нужно, чтобы классовая правда была подчинена правде национальной. Совсем скоро это признали и большевики, и заговорили о патриотизме и даже повесили одного из вождей белых — генерала Краснова в 1945 за то, что он патриотизма не проявил и встал на сторону немцев (из-за пронемецкости Краснова у Дроздовского вышел с ним конфликт еще в апреле 1918). Так что правда и добродетель тут была все-таки одна, — правда и добродетель жертвенной любви к России. Этого свойства Михаилу Гордеевичу Дроздовскому было не занимать.

И тем обидней, что столетие его кончины оказалось вообще незамеченным обществом. Ему нет памятников, не было ни мемориальных мероприятий, ни заметного числа статей в прессе. У нас полно памятников Чапаеву, Фрунзе, Дзержинскому, многим другим, иногда прямо-таки анекдотичным персонажам с красной стороны. Но на Дроздовского почему-то даже за 25 лет без коммунизма меди не нашлось. Между тем, люди с пламенным патриотическим сердцем, способные на решительные действия «вопреки всему», каковым был генерал Дроздовский, нужны России в любые времена.

АДМИРАЛ КОЛЧАК

Имя и память выдающегося полярного исследователя, флотоводца и верховного правителя России в 1918-1920 годах попали в ту же ловушку, что и память царственных мучеников, злодейски убитых в Екатеринбурге. Колчак никогда не был осужден — ни легитимным судом России, ни даже советским судом. Решение предать его смерти принял «Иркутский военно-революционный комитет», то есть группа самозванцев, не имевшая никакого юридического статуса даже в рамках конституции РСФСР, принятой большевиками в 1918 году. Не было комедии суда, наподобие той, какую разыграли полутора годами позднее в отношении барона Унгерна, Колчаку не был зачитан приговор, которого и не было. Его вместе с премьером В.Н. Пепеляевым просто убили на берегу Ангары и сбросили тела под лед.

Колчак, строго говоря, и не мог быть расстрелян официально, по советскому закону, так как на тот момент в Советской республике была официально отменена смертная казнь. По этой причине Ленин отдал приказ Склянскому об убийстве Колчака, которое надлежало свалить на никому не подчиняющиеся местные власти.

Реввоенсовет 5-й армии направил Иркутскому ревкому телеграмму: «Ввиду движения каппелевских отрядов на Иркутск и неустойчивого положения советской власти в Иркутске настоящим приказываю вам: находящихся в заключении у вас адмирала Колчака и председателя Совета министров Пепеляева с получением сего немедленно расстрелять. Об исполнении доложить».

Ленин предпочел свалить убийство официального главы Российского государства, признанного де-юре Королевством Сербов, Хорватов и Словенцев и де-факто всеми бывшими союзниками России в Первой мировой войне и рядом других стран, на криминальную группу самозванцев именуемую «Иркутским ВРК», лишь бы у этой расправы не было никаких юридических концов и всё вышло «архинадежно».

Иными словами, со стороны самого большевистского руководства дело выступало именно в качестве «архинадежного» убийства руками третьих лиц, без всяких признаков законности. Председатель совнаркома относился к вопросу вполне цинично.

Это должно было бы означать, что по закону Российской Федерации Колчак должен числиться убитым. В отношении его смерти, так же как в отношении смерти царской семьи и убитых с нею лиц должно быть начато расследование об убийстве, установлена группа лиц, к нему причастных, и вынесена правовая оценка. Собственно, это единственный законный способ исследования данного вопроса.

Однако вместо этого российское правосудие идет по другому пути. Под давлением лоббистских групп коммунистических активистов оно начало «отказывать в реабилитации» А.В. Колчаку, который в ней с юридической стороны не нуждается. Мало того, российские по форме и коммунистические по содержанию суды начали выносить антиправовые решения о мнимой виновности Колчака в репрессиях. А потому другие суды, как Смоленский суд в Санкт-Петербурге, начали выносить другие антиправовые решения, постановляя убрать мемориальную доску в честь выдающегося полярника, именно на основании его «нереабилитированности». И на том же основании дело об убийстве Колчака попало в категорию дел «не реабилитированных жертв политических репрессий», доступ к которым исследователям закрыт.

Эта абсурдная и антиправовая коллизия может быть устранена только одним способом. Необходимо, чтобы Следственный Комитет возбудил дело об убийстве А.В. Колчака, установил обстоятельства и круг причастных к преступлению, и закрыл на этом вопрос, поскольку привлечь виновных к уголовной ответственности, увы, невозможно. Но возможно дать убийству надлежащую правовую оценку — Колчак не был убит в ходе боевых действий, не был репрессирован даже по советскому закону, единственный вопрос который следовало бы выяснить, идет речь просто об убийстве, совершенном группой лиц по предварительному сговору, или же об убийстве военнопленного (то есть довольно тяжелом военном преступлении).

При этом никакие политические оценки Колчака ни за, ни против, в контексте данной процедуры привлекаться или выноситься не должны. Их следует оставить общественному мнению и свободной дискуссии в СМИ, общественных движениях, законодательных собраниях и т.д. Попытки наследников Ленина навязать всему российскому обществу негативную оценку Колчака только потому, что эта оценка была прописана в учебниках, по которым училось старшее поколение, совершенно недопустимы.

Особенно цинично в данном контексте звучат попытки необольшевиков указывать на «белый террор», в котором, якобы, был виновен Колчак, как на причину его посмертной политической диффамации. Даже некоторые российские суды в этом контексте постановляли, что памятники могут сооружаться только людям с «безупречной репутацией» к каковым Колчак (в отличие, к примеру, от Дзержинского, не говоря уж о Ленине и Сталине) не относится.

Прежде всего, понятие «белого террора» является пропагандистской фикцией. Этим термином большевистская печать начала называть любые действия любых противников большевизма — будь то индивидуальные убийства, совершенные эсерами, массовые восстания против красной власти, репрессии в белом тылу и т.д. Эти действия не объединяет в «белый террор» ни субъект, ни объект, ни общая идеология. В то время как красный террор был вполне ясной и открыто провозглашаемой большевиками политикой, суть которой состояла в уничтожении «классового врага», тем или иным путем сопротивляющегося или могущего сопротивляться большевизму.

Посмотрим на толстую книгу Ильи Ратьковского «Хроника белого террора в России». В этом сочинении под «белый террор» подверстаны самые разнородные явления, не только боевые потери красных частей, но и, к примеру, преступления… германских войск, петлюровцев или деяния белорусского сепаратиста Булак-Балаховича, прославившегося, в числе прочего, «арестом Юденича».

Даже если бы мы согласились признать достоверными все приведенные в этой книге факты (а весомая их часть при проверке оказывается большевистскими пропагандистскими фейками, авторскими натяжками для «нагона веса»), мы не обнаружим никаких следов классового террора, террора против больших социальных групп. Все акты террора с белой стороны, приводимые Ратьковским, это явления политической борьбы, связанные непосредственно с необходимостью захвата и удержания власти, с обстоятельствами военных действием, с местью и военной ненавистью.

Эти действия не объединяет в «белый террор» ни субъект, ни объект, ни общая идеология. В то время как красный террор был вполне ясной и открыто провозглашаемой большевиками политикой, суть которой состояла в уничтожении «классового врага» тем или иным путем сопротивляющегося или могущего сопротивляться большевизму. Нет никаких свидетельств существования у белых машины террора, хотя бы отдаленно напоминавшей большевистскую ЧК.

На такую «основу» автор пытается натянуть некий приказ адмирала Колчака от 23 марта 1919 года, который якобы был передан генерал-лейтенантом В.В. Артемьевым генералу С.Н. Розанову. Приказ, конечно, в любом случае не мог бы говорить о существовании у белых политики террора — он относился к одному вполне конкретному эпизоду борьбы красных в белом тылу — Енисейскому восстанию.

Содержание документа таково:

В «приказе» упоминались наказания укрывающих большевиков деревнями (денежный штраф!!!) и предлагалось ввести институт заложничества для случаев использования местных жителей для разведки и связи. В случае измены заложников предполагалось расстреливать.

Ничего сопоставимого с красным институтом всеобщего заложничества, когда в конце января 1919 года великие князья Павел Александрович, Дмитрий Константинович и Николай и Георгий Михайловичи были расстреляны в отместку за Карла Либкнехта и Розу Люксембург, здесь, конечно, и в помине нет.

Однако, источниковедческий разбор показал, что никакого «приказа Колчака» в природе попросту не существовало и перед нами классический источниковедческий фантом. Ратьковский ссылается на работу Гагкуева и Цветкова «Красный и белый террор» где документ без заглавия и без подписи опубликован как «Выдержки из приказа Колчака» с архивным шифром: «ГА РФ. Ф. 827. Оп. 10. Д. 105. Л. 126». Однако никаких фото в публикации нет и что конкретно находится по этому шифру совершенно не ясно.

Позднее публикатор В.Ж. Цветков подтвердил историку В.Г. Хандорину: «Собственно это не приказ, не указ и тем более не закон, а некое «повеление» Колчака, который я брал у Гуревича, Гуревич в «Воле России» ссылался на Колосова» . Итак, эсер В.Я. Гуревич, в прошлом член экономического совещания при Колчаке, в эсеровском еженедельнике «Воля России» приводит цитату из борца с Колчаком Колосова.

«Весной 1919 г. мне был доставлен «Приказ» начальника гарнизона гор. Енисейска пор. Толкачева от 3 апреля за № 54, в котором пор. Толкачев опубликовал полученную им от командующего войсками иркутского военного округа ген. Артемьева телеграмму, датированную 23 марта за №0175-632. Так как эта телеграмма представляет собою чрезвычайно интересный исторический документ, то я привожу ее здесь полностью. В ней передавались непосредственные распоряжения и инструкции адмир. Колчака, как подавлять крестьянские восстания. Ген. Артемьев телеграфировал об этом пор. Толкачеву, подавлявшему восстание в Енисейске».

Как видим, Колосов, являющийся первоисточником всех мнимых публикаций мнимого приказа Колчака, сам тоже не видел своими глазами ни распоряжений Колчака, ни даже распоряжений ген. Артемьева. Всё, что ему было известно — это приказ гарнизонного начальника поручика Толкачева, чей приказ и был возведен с помощью подгонок и фальсификаций в «Приказ Колчака о Белом Терроре». Какие из распоряжений Толкачева восходят к Колчаку, какие к Артемьеву, а какие являются его собственным творчеством мы покамест судить не можем. Все предположения Колосова о характере распоряжений Колчака остаются на его совести систематического борца с «верховным правителем» России

Весьма любопытно, что современные публикаторы пропустили два пункта толкачевского приказа, которые, конечно, значительно меняют представление об общем его характере.

Итоги обсуждения мнимого «приказа Колчака» подводит В.Г. Хандорин:

«Как показало расследование историков, в тексте распоряжения, переданного по телеграфу 20-го (а не 23-го) марта от имени А.В. Колчака военным министром Н.А. Степановым командующему Иркутским военным округом генералу Артемьеву, ни о каких заложниках речи не шло. Речь о заложниках появляется в передаче этого распоряжения со своими дополнениями самим Артемьевым генералу Розанову телеграммой от 23 марта. Именно в этой редакции его воспроизвёл как якобы распоряжение самого Колчака (и тоже от 23 марта) известный просоветский историк П.А. Голуб сначала в своей статье в 2003 г., а затем и в монографии в 2010 г.; у него, в свою очередь, эту ссылку позаимствовали и редакторы некоторых сборников документов. Однако проведённое историками расследование показало, что по этой единственной архивной ссылке на данный документ как на «приказ Колчака», впервые приведённой Голубом и заимствованной у него другими авторами, такого документа нет».

Итак, «законодательная основа» мнимого «белого террора» оказалась при ближайшем рассмотрении источниковедческим фантомом.

Красный террор (проводившийся первые месяцы большевизма на деле — вспомним цареубийство, расправу с Ярославским восстанием и т.д.) был провозглашен большевиками в официальных документах. 2 сентября 1918 года Яковом Свердловым было подписано обращение ВЦИК о красном терроре: «Рабочие и крестьяне ответят массовым красным террором против буржуазии и ее агентов». Это решение было закреплено постановлением СНК от 5 сентября 1918 года, подписанным наркомюстом Курским, наркомвнудел Петровским и управделами СНК Бонч-Бруевичем. Постановление так и называлось «О красном терроре» и содержало декларацию: «Обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью».

Иными словами, красный террор существовал как провозглашенный государственно-правовой факт, «белый террор» был вычитан из советских газет. При этом существенно разнилась не только форма, но и суть репрессивной политики, проводившейся красными и белыми. Репрессии белых были направлены на конкретных лиц, которые рассматривались как красные активисты или сочувствующие. Несомненно, среди этих репрессий были и выходившие за строгие правовые рамки и, возможно, несправедливые по сути. Но белая репрессивная политика, в том числе проводившаяся правительством Колчака, была направлена против конкретных лиц, групп лиц, в крайнем случае, малых групп (если верить распространяемой советской печатью утверждениям о том, как белые «сплошь перепороли» ту или иную деревню — а каждое такое утверждение нуждается в проверке).

Красный террор с самого начала лежал вне контекста индивидуальной или даже групповой вины. В его основе лежал концепт классовой борьбы. Репрессиям — расстрелу, взятию в заложники, принудительному труду — должны были быть подвергнуты все представители «эксплуататорских классов», независимо не только от своих конкретных контрреволюционных действий, но даже и независимо от отношения к советской власти. Ни нейтралитет, ни даже лояльность «классового врага» от расправы не спасали. Белым, разумеется, не могло бы прийти в голову «взять в заложники всех рабочих» какого-то города. Красные применяли этот прием сплошь и рядом. Именно в результате классовой природы красного террора соотношение жертв двух репрессивных политик, красной и белой, по подсчетам современных демографов оказалось 4:1. То есть на одного убитого не на поле боя белыми приходятся четверо убитых не на поле боя красными.

Разумеется, совершенно абсурдны указания на «белый террор» со стороны политической силы, которая никогда так и не осудила красного террора. Если коммунисты на самом деле осуждают любой террор, то они сами же и должны возглавить ленинопад, первыми потребовать вынести мумию из мавзолея, переименовать многочисленные улицы в честь знаменитых инициаторов и участников этого террора — Ленина, Свердлова, Дзержинского, не проводить никаких постыдных акций вроде «двух гвоздик товарищу Сталину» и т.д. Но нет, террор со своей стороны они считают политически оправданным интересами «самозащиты» народной власти.

Тем самым из лицемерной постановки необольшевиками вопроса о «терроре», за который якобы ответственен Колчак (но получаются не ответственны ни Ленин, ни Свердлов), мы приходим к подлинному вопросу — о политической оценке той или другой стороны в гражданской войне.

Все притязания необольшевиков на принятие обществом их точки зрения строятся прежде всего на предположении, что раз они выиграли гражданскую войну, а потому все государственные учреждения современной России числятся восходящими к большевистским. Доходит до смешного — не так давно ухитрились отметить «Столетие российской археологии», разом перечеркнув все потрясающие достижения русских археологов в XVIII, XIX и начале ХХ столетия (так же как некогда были перечеркнуты и забыты достижения Колчака-полярника).

Однако институциональная зависимость современной России от советов — это болезнь, которую стоит стремиться вылечить, восстановив тысячелетнюю традицию русской государственности, а не гордиться ею. И в этом смысле Александр Васильевич Колчак, международно признанный Верховный Правитель России, остается, конечно, крайне неудобной для красного мифа фигурой. Российское государство, возглавлявшееся Колчаком, было признано де-юре Королевством сербов, хорватов и словенцев и де-факто странами Антанты. Для сравнения, советская власть впервые была юридически признана Латвией (ранее признававшей де-факто Колчака) 11 августа 1920 года. В советский период факт признания Латвией, вошедшей позднее в состав СССР по понятным причинам был не слишком удобен, поэтому цепочка признаний в официальной версии начиналась с Афганистана, сделавшего это в 1921 году (будучи, однако, сам по сути непризнанным государством).

Иными словами, причина «особой» ненависти необольшевиков именно к адмиралу Колчаку, состоит в том, что он был правителем максимально легитимного в возможных тогда условиях государственного образования на территории разрушенной революцией и изменой Российской Империи. Если Л.Г. Корнилов, А.И. Деникин (так и не вступивший официально в должность Верховного Правителя), Н.Н. Юденич, П.Н. Врангель были лидерами движения сопротивления большевизму, то А.В. Колчак был именно официальным главой Российского государства.

Приняв власть лишь после убийства законного государя, Колчак не был ни узурпатором, ни самозванцем, но хранителем государственного суверенитета России и был достаточно деятелен в этом качестве, последовательно отстаивая принцип Единой и Неделимой России, уважения её прав в качестве правопреемницы Российской Империи и в роли страны-победительницы в Первой мировой войне. Именно это создавало то неудобство в его отношениях с внешними силами, которое и привело к предательской выдаче его красным в январе 1920 года. Слишком многие силы в мире были заинтересованы в том, чтобы Российское государство вовсе прекратило своё существование.

Именно из этого предательства очевидна ложь красной пропаганды, пытавшейся представить адмирала в качестве «ставленника интервентов». Та напористость, с которой большевизм внедрял в сознание последующих поколений частушки про «правителя Омского» в «мундире английском» связана была с необходимостью тотальной фальсификации общей картины хода Гражданской войны в России. Эта фальсификация, признаем честно, удалась — до сих пор слишком многие наши современники искренне уверены в том, что гражданская война в России была обороной большевиками суверенитета молодой советской республики от натиска интервентов — «комбинированных походов Антанты».

В реальности большевики пришли в качестве ставленников военного противника России в Первой мировой войне — Германии, подписали позорный Брестский мир, переуступая врагу едва не треть европейской России, и до самого поражения немцев в ноябре 1918 года выступали в роли их фактических союзников. Ленин (сын немки, напомним) был чрезвычайно лоялен к Германии и аккуратен в исполнении обязательств вопреки даже недовольству проамериканской группы большевиков и эсеров, пытавшихся свергнуть его 6 июля 1918 года. Именно немцы и были действительными интервентами в ходе гражданской войны, действовавшими в согласии с большевиками.