XX век. Уроки истории. 1900-1939

Каждое человеческое сообщество, в том числе и русский народ, имеет набор базовых ценностей и целей: духовные — распространение своего мировидения, своей веры, и укрепление самобытности, оригинального творческого начала в национальной культуре; материальные — улучшение благосостояния и увеличение численности народа; политические и геополитические — увеличение своего ареала обитания и безопасности границ. В достижении всех без исключения этих целей русский народ в ХХ веке провалился именно благодаря большевистскому перевороту.

Православие пережило жесточайшее гонение, поставившее Русскую Церковь на грань уничтожения. Оригинальность русской культуры, достигшей высшего расцвета на рубеже XIX—XX веков, начала насильственно стираться. Русские люди были обречены на десятилетия ужасающей нищеты, террора, голода и провал в невообразимых размеров демографическую яму. Закончился большевистский период стремительным сжатием границ, сужением ареала обитания русских и превращением нашего народа даже в России в людей второго сорта. Если это — «победа», то главное не победить себя таким же образом ещё раз.

КАРФАГЕН КАЗАЧЕСТВУ

24 января 1919 года Оргбюро Российской Коммунистической партии (большевиков) утвердило текст циркулярного письма «Об отношении к казакам», давшего старт кампании так называемого «расказачивания», которое казачья общественность не без оснований рассматривает как геноцид казачества.

По всей России проходят траурные мероприятия — крестные ходы, панихиды, открываются памятники, казаки выходят, в частности, требуя убрать с карты России имя Якова Свердлова, подписавшего это решение. Если учесть, что тот же Свердлов справедливо называется в числе организаторов убийства Царской семьи, то присутствие имени этого одиозного большевика, на смерть забитого орловскими рабочими в марте 1917 г., в названиях улиц, площадей и даже целого субъекта Российской Федерации — области, и в самом деле выглядит неуместно.

Однако был ли Свердлов единоличным идеологом и организатором борьбы с казачеством? Среди причастных к документу называют и отвечавшего у большевиков за национальные отношения Сталина, и председателя Реввоенсовета Троцкого, и руководителя Донского бюро РКП — Сырцова, неоднократно называвшего Дон «Русской Вандеей», по аналогии с областью Франции, дольше всего сопротивлявшейся революционным порядкам.

Однако искать одного виновника тут вряд ли целесообразно — обычно такие «поиски» предпринимаются для того, чтобы отвести подозрение от вождя большевиков Ленина и коммунистической партии в целом. Ненависть к казачеству была одной из составляющих «символа веры» настоящего коммуниста и даже шире — революционера, включая эсеров и анархистов. И это, конечно, не было случайностью — именно Дон и другие казачьи районы стали своего рода осью, вокруг которой шло антибольшевистское сопротивление.

Некоторые историки даже говорят о «борьбе Красного Севера и Белого Юга», явно проецируя на Россию ситуацию американской гражданской войны. Это, безусловно, несправедливо — на Севере, будь то Архангельск или Ярославль, было свое антибольшевистское сопротивление. Урал и Сибирь ближе к Северу чему к Югу. Да и на Юге пробольшевистских сил было немало.

Дело было в другом — сопротивление большевикам было значительно ослаблено там, где в былые времена господствовала призывная армия. Крестьяне шли на фронт, воевали, после разложения армии в 1917 году разбегались, в 1918-1919 Троцкий снова силком загнал их в армию — уже красную. Даже небольшие продотряды были в такой деревне серьезной вооруженной силой, а по-настоящему масштабное антибольшевистское крестьянское движение возникло лишь на Тамбовщине.

Напротив, масштабное сопротивление большевикам возникло в тех районах России, где основную массу населения составлял вооруженный народ — казаки, привилегированное сословие Российской Империи, имевшее определенные льготы и за это обязанное военной службой, причем не по обезличивающему призыву, а своими территориальными полками. Казак учился сражаться и сражался всю жизнь, поколениями в нем воспитывалась идея верности вере православной и царю самодержавному, он был тесно спаян с другими станичниками и, чего греха таить, смотрел свысока не только на обычных мужиков, но и «иногородних» — переселенцев из других районов в казачьих областях. С последними у казачества были зачастую напряженные отношения и именно они, вместе с казачьей «голытьбой» составили резерв для красных казаков, к которым примкнуло чуть менее 20% казаков.

Революция и начало гражданской войны посеяли в казачестве растерянность. Царя больше не было, страна была захвачена разными группами ненавидевших казаков левых — большевиками, эсерами, анархистами (да и с недавними революционерами кадетами казаки друг друга не жаловали). Глава временного правительства эсер Керенский приказал арестовать атамана Всевеликого Войска Донского Каледина за участие в «корниловском мятеже». Приказ исполнен не был, но Россия расплатилась за него тем, что казаки не стали участвовать в защите временного правительства от большевиков. Среди них стала популярна тема регионального сепаратизма — мол выделиться, отстоять себя, а потом как-нибудь разберемся. Это не было, конечно, реальное стремление разорвать связи с Россией — скорее просто желанием отстоять свой хутор, за которое, однако, казачество дорого поплатилось.

Идеологом и вождем этого сепаратизма был генерал Петр Николаевич Краснов, потомственный казачий генерал, прекрасный организатор, талантливый писатель, человек больших амбиций и буйной политической фантазии. В мае 1918 года он стал атаманом Всевеликого Войска Донского и начал отстраивать его как самостоятельную державу в союзе с оккупировавшими Украину по Брестскому миру немцами.

В течение 1918 г. красновцы прочно удерживали Дон, имели достаточно сильную армию, в которую Краснов как атаман призвал сразу 25 возрастов казаков, эту армию германское командование обильно снабжало военным снаряжением в обмен на продовольствие. Генерал-атаман слал в Берлин письма с просьбой к кайзеру признать казачью державу включая Кубань, Терек и Астраханскую область и помочь ей установить перемирие и границу с большевиками.

Белая Добровольческая армия Деникина смотрела на красновцев если не как на врага, то уж точно не как на друга. Сторонники Единой и Неделимой России, придерживавшиеся лояльности к союзникам, смотрели на Краснова как на дважды изменника — и единству Родины, и антинемецкому союзу и старались не участвовать с ним в совместных действиях против большевиков. Это взаимное отчуждение дорого стоило Дону осенью-зимой 1918-го, когда побежденная в Первой мировой войне Германия пала, её войска ушли, военная помощь красновцам прекратилась, а их западный фланг повис в пустоте и был быстро охвачен большевиками.

Фронт на северном Дону начал разваливаться — в Рождество 1919 года три полка 28-й Верхне-Донской, Казанский и Мигулинский заключили с большевиками «сепаратное перемирие» и снялись с фронта, по сути открыв его для красного наступления. Ряд станиц, включая знаменитую Вешенскую, приняли постановления о признании советской власти. Краснову пришлось срочно объединяться с Добровольческой армией Деникина, ориентированной на союзников и сложить полномочия атамана. Неизвестно, спасло бы это белое дело или нет, но тут, пришли на помощь большевики с тем самым постановлением о расказачивании.

До сих пор казалось чем-то само собой разумеющимся, что есть красные казаки, есть белые, есть красновские. У большевиков существовали свои красноказачьи командиры, среди которых самым знаменитым был Филипп Кузьмич Миронов (его позднее расстреляют за протесты против расказачивания). Донцам казалось логичным, что им достаточно будет признать советскую власть и их оставят в покое.

Но тут-то и последовала директива ЦК от 24 января 1919 г. Она выносила приговор всему казачеству как этносоциальной группе: «Учитывая опыт года гражданской войны с казачеством, признать единственно правильным самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путём поголовного их истребления. Никакие компромиссы, никакая половинчатость пути недопустимы» (Известия ЦК КПСС № 6, 1989, с. 178).

Антиказачий террор ставился в общий ряд с другими линиями красного террора — антидворянским, антицерковным, антибуржуазным — предполагалось не наказание личной вины, а уничтожение казачества как класса — именно в этом отношении красный террор, уничтожавший людей за социальную принадлежность и так называемый «белый», — на деле совокупность спорадических действий, направленных против политических врагов, были никогда не сравнимы.

Первый же пункт циркуляра гласил: «Провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно; провести беспощадный массовый террор по отношению ко всем вообще казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с Советской властью. К среднему казачеству необходимо применять все те меры, которые дают гарантию от каких-либо попыток с его стороны к новым выступлениям против Советской власти». Формулировка «прямое или косвенное участие в борьбе с Советской властью» подразумевала весь Дон, где Краснов провел всеобщую мобилизацию, включая даже те самые открывшие большевикам фронт полки. РКП объявляла, по сути, войну всему казачеству.

Конечной целью ставилось уничтожение всякой донской специфики и отнятие у казаков их земель, которые надлежало отдать «мигрантам»: «Принять все меры по оказанию помощи переселяющейся пришлой бедноте, организуя переселение, где это возможно». О том же позднее инструктировал и Ленин: «Двиньте энергичное массовое переселение на Дон из неземледельческих мест для занятия хуторов» (В.И. Ленин. Полное собрание сочинений. Т. 50. С. 313).

Разумеется, решение ЦК не было оглашено публично, но слухи просачивались, а главное начали приниматься решения в его исполнение: «Во всех станицах и хуторах арестовать всех видных представителей данной станицы или хутора, пользующихся каким-либо авторитетом, хотя и не замешанных в контрреволюционных действиях», — распоряжалось Донское бюро.

Начались массовые расправы в отместку за повешение большевиков Подтелкова и Кривошлыкова в мае 1918 года, то есть, по меркам гражданской войны, едва ли не вечность назад. В станице Казанской по самым скромным подсчетам было расстреляно 87 человек, в Мигулинской — 64, в Вёшенской — 46, в Еланской — 12. Когда восставшие казаки заняли в ночь на 10-11 марта станицу Казанскую, они застали «активистов» за отправкой на бойню 130 человек.

Ответом на расправы стало начавшееся 11 марта 1919 знаменитое Верхне-Донское (или Вёшенское) восстание, едва не изменившее весь ход гражданской войны и отразившееся в романе «Тихий Дон». Не вдаваясь в споры о происхождении знаменитой книги, вспомним документ, в авторстве которого никто не сомневается — письмо М.А. Шолохова Максиму Горькому от 6 июня 1931 года:

«Не сгущая красок, я нарисовал суровую действительность, предшествовавшую восстанию; причем сознательно упустил такие факты, служившие непосредственной причиной восстания, как бессудный расстрел в Мигулинской ст-це 62 казаков-стариков, или расстрелы в ст-цах Казанской и Шумилинской, где количество расстрелянных казаков (б. выборные хуторские атаманы, георгиевские кавалеры, вахмистры, почетные станичные судьи, попечители школ и проч. буржуазия и контрреволюция хуторского масштаба) в течение 6 дней достигло солидной цифры в 400 с лишним человек… под пулю шли казаки зачастую из низов социальной прослойки. И естественно, что такая политика, проводимая некоторыми представителями сов. власти, иногда даже заведомыми врагами, была истолкована как желание уничтожить не классы, а казачество» (Шолохов М. А. Собр. соч. Т. 8. М., 1980. с. 31).

Еще недавно настроенные отдохнуть после двух войн — германской и красновской, казаки садились в сёдла, брали шашки и пики и с налету захватывали станицы, где в основном были чекисты и активисты. Противопоставить мобильной казачьей коннице большевикам сперва было нечего. «В восстании принимает участие всё население от 15 до 45 лет, включая женщин, причем восставшие оказывают нашим войскам самое упорное сопротивление».

Командующим казаков стал полный георгиевский кавалер Павел Назарьевич Кудинов (в 1945 его схватит СМЕРШ в Болгарии и он получит десять лет советских лагерей за Вёшенское восстание, выживет и умрет лишь в 1967-м). Причем поскольку речь шла о народном восстании, понятными лозунгами красные части, направляемые против казаков, разваливались прямо на ходу — Сердобский полк, сформированный из мобилизованных поволжских крестьян, сдался в полном составе со словами «Мы и казаки за Советы, но против коммунистов-грабителей, против коммуны, расстрелов… Казаки — не кадеты. Да здравствует свобода слова, печати и народное правление».

Первое время восстание шло под типичным «нейтральным» лозунгом: «За советы без коммунистов, расстрелов и грабежей». Однако большевистская реакция была столь жесткой, что скоро иного выхода, кроме как присоединиться к Деникину и сменившему Краснова атаману Богаевскому у восставших и не осталось. Красные командиры и комиссары были твердо намерены утопить Дон в крови.

Член реввоенсовета Южного фронта знаменитый эсер Коллегаев (будет расстрелян в 1937 г.) предлагал: «а) сожжение восставших хуторов; б) беспощадные расстрелы всех без исключения лиц, принимавших прямое или косвенное участие в восстании; в) расстрелы через 5 или 10 человек взрослого мужского населения восставших хуторов; г) массовое взятие заложников из соседних к восставшим хуторам; д) широкое оповещение населения, что со всеми вновь восставшими хуторами поступят так же».

Командующий фронтом, бывший царский полковник Гиттис (расстрелян в 1938) предлагал экономить силы для подавления строго «по военной науке: «По занятии пунктов восстания не распылять сил (достаточными гарнизонами), а с корнем уничтожать все элементы восстания, чтобы силы направить на подавление всех других пунктов, тогда и малых гарнизонов будет достаточно».

Их подчиненные, реввоенсовет 8-й армии во главе с Якиром (расстрелян в 1937) сообщал в приказе: «Предатели донцы еще раз обнаружили в себе вековых врагов трудового народа» и предписывал сожжение станиц, поголовное уничтожение, процентный расстрел. «Приказывается пройти огнем и мечом местность, объятую мятежом».

Террор до и террор после восстания слились в казачьей памяти в одну кровавую вакханалию, где часто уже не разберешь ни времени, ни места, только общее впечатление, описанное восставшим против расказачивания красным казаком Филиппом Мироновым в его воззвании: «Дон онемел от ужаса».

«Партийное бюро возглавлял человек... который действовал по какой-то инструкции из центра и понимал ее как полное уничтожение казачества... Расстреливались безграмотные старики и старухи, которые едва волочили ноги, урядники, не говоря уже об офицерах. В день расстреливали по 60-80 человек... Во главе продотдела стоял некто Голдин, его взгляд на казаков был такой: надо всех казаков вырезать! И заселить Донскую область пришлым элементом...», — возмущался коммунист из Москвы Нестеров.

Другой москвич (то есть опять же большевик и неказак) присланный руководить Урюпинским комитетом партии Краснушкин писал:

«Трибунал разбирал в день по 50 дел… Смертные приговоры сыпались пачками, причем часто расстреливались люди совершенно невинные, старики, старухи и дети. Известны случаи расстрела старухи 60 лет неизвестно по какой причине, девушки 17 лет по доносу из ревности одной из жен, причем определённо известно, что эта девушка не принимала никогда никакого участия в политике. Расстреливались по подозрению в спекуляции, шпионстве. Расстрелы производились часто днем, на глазах у всей станицы, по 30-40 человек сразу с издевательствами, раздевали донага. Над женщинами, прикрывавшими руками свою наготу, издевались и запрещали это делать...».

Иной раз зверства ревкомовцев были столь велики, что их пытались приструнить сверху:

«Богуславский, возглавлявший ревком в станице Морозовской, в пьяном виде пошел в тюрьму, взял список арестованных, вызвал по порядку номеров 64 сидевших в тюрьме казаков и всех по очереди расстрелял. И в дальнейшем Богуславский и другие члены ревкома проводили такие же массовые расстрелы, вызывая казаков в ревком и к себе домой. Возмущение этими бессудными расстрелами было так велико, что, когда в станицу переехал штаб 9-й армии, политотдел этой армии распорядился арестовать весь состав Морозовского ревкома и провести следствие. Была выявлена страшная картина диких расправ с жителями станицы и окрестных хуторов. Только во дворе Богуславского обнаружили 50 зарытых трупов расстрелянных и зарезанных казаков и членов их семей. Ещё 150 трупов нашли в разных местах вне станицы. Проверка показала, что большинство убитых ни в чём не было виновно и все они подлежали освобождению».

Однако в главном маньяк-убийца Богуславский лучше понимал линию Донбюро, чем «чистюли» в политотделе, ведь, как гласила директива Донбюро ЦК от 8 апреля 1919:

«Насущная задача — полное, быстрое и решительное уничтожение казачества как особой экономической группы, разрушение его хозяйственных устоев, физическое уничтожение казачьего чиновничества и офицерства, вообще всех верхов казачества, распыление и обезвреживание рядового казачества...».

Наряду с террором тут практиковались переименования станиц в волости, хуторов в сёла, запрещалось ношение казачьей формы и лампасов. Казачье достоинство унижалось всеми способами.

Даже осознав катастрофичность своей ошибки, большевики не изменили своего принципиального взгляда на казаков. 6 июля 1919 года член Донревкома И.И. Рейнгольд, предлагая ЦК ряд мер по снижению напряжения в отношениях с казаками, однако заявляет: «Казаков, по крайней мере, огромную их часть, надо рано или поздно истребить, просто уничтожить физически» (Большевистское руководство. Переписка. 1996: 108).

Советская власть дорого расплатилась за это кровопускание. Многомесячное восстание на Дону так подавить и не удалось, а воспользовавшись тем, что конница Кудинова сковывала силы красных, оживились объединенные силы белых — деникинцев и бывших красновцев. Летом 1919 Донская армия прорвала красный фронт и соединилась с восставшими вешенцами, а деникинцы взяли Харьков, Киев и вплотную подошли к Царицыну. Осенью начался знаменитый поход Деникина на Москву, когда были взяты Воронеж, Курск и Орел и казалось, что советской власти жить считанные дни.

Однако если восстание казаков дало уникальный шанс белому делу и поставило красных на грань гибели, то катастрофа белых связана была с другим массовым восстанием — украинским, махновским. Удар Махно по тылам Деникина спас советскую власть и обрек Вооруженные Силы Юга России, а стало быть, и казачество, на поражение. Интересно, кстати, что напряжение, связанное с ориентацией разных этнических групп, проявилось еще на первых этапах расказачивания.

Важную роль в антиказачьем терроре коммунистов играли «этнические украинцы». «Хохлацкое население сочувствует большевикам, казаки же настроены к ним враждебно». «Бери, бери, — говорили хохлы. — Цэ ж наше риднэ. Понаграбили козаки повнисеньки дома и сундуки всякого добра, но цэ всё наше, бери», — так описывается расказачивание в станице Луганской.

Побежденные вместе с белыми казаки одни остались дома, другие — рассеялись по всему миру. Среди тех, кто остался, многие продолжали сопротивляться и не раз поднимали восстания, самым знаменитым из которых стало восстание в станице Тихорецкая на исходе коллективизации в 1932 г.:

«В конце ноября 1932 года восстали жители станицы Тихорецкой на Кубани, почти две недели мужественно отражавшие атаки вооруженных до зубов чекистских карателей, пустивших в ход артиллерию, танки и даже газы. Несмотря на недостаток оружия, численное превосходство неприятеля, на большое число раненых и убитых и недостачу продовольствия и военных припасов, восставшие держались, в общем, двенадцать дней и только на тринадцатый день бой по всей линии прекратился. Расправа началась в первый же день, после отступления от Тихорецкой повстанцев. Расстреляны были все без исключения пленные, захваченные в боях. Началась расправа с мирным населением. Расстреливали днем и ночью всех, против кого были малейшие подозрения в симпатии к восставшим. Не было пощады никому, ни детям, ни старикам, ни женщинам, ни даже больным».

Советская власть старалась, конечно, привлечь казаков на свою сторону. Буденновцы и «червоны казаки» считались героями гражданской войны. Роман «Тихий Дон» призывался показать сложность и противоречивость казачьих судеб и тем самым выразить сочувствие к сражавшимся против красных. Постепенно разрешено было носить лампасы и традиционную казачью одежду, про кубанских казаков, к которым почему-то советская власть была более благосклонна, даже снят был знаменитый насквозь фальшивый музыкальный фильм 1949 года. Во время войны в Красной армии были казачьи части, дошедшие до Берлина, и прославлялись казачьи герои, такие как Константин Недорубов, полный георгиевский кавалер, красноказак и Герой Советского Союза в Великую Отечественную (впрочем, в коллективизацию ему тоже пришлось посидеть). Но всё это было лишь сохранение дизайна уничтоженного по директиве 24 января 1919 года сословия.

Из казаков ушедших с белыми определенная часть пошла в годы войны служить под знамена своего старого атамана — Краснова, пытавшегося создать казачьи части в вермахте. Славы эта коллаборантская затея казакам не принесла, их бросили на борьбу с партизанами Югославии, зато принесла ужасную трагедию. Английское командование, вопреки обещаниям, выдало около 50 тысяч казаков советским властям из лагерей в Лиенце и Юденбурге. Многие кончали с собой, лишь бы снова не оказаться в руках большевиков. Самого Краснова и его ближайших соратников повесили в январе 1947 как коллаборационистов.

Точно неизвестно, сколько человек стало жертвой политики расказачивания. Казачьи историки говорят о миллионе жертв, защитники неокоммунистической точки зрения утверждают, что дело ограничилось несколькими тысячами. Последнюю цифру приходится сразу отбросить как откровенное лицемерие, первая представляется преувеличенной, если говорить о прямых жертвах репрессивной политики — расстрелянных, но правдоподобной и даже преуменьшенной, если говорить об общих потерях казачества за гражданскую войну. Численность населения Всевеликого Войска Донского накануне революции составляла 2,5 миллиона человек, а за время смуты сократилась по современным подсчетам на 30%, в некоторых же районах, как на Хопре, через который фронт проходил 5 раз, уцелел лишь каждый второй. Немногим лучше обстояло дело в других казачьих районах.

Можно ли считать эти события «геноцидом», как иногда говорится? С одной стороны, очень опасно утверждать, что казачество какой-то отдельный народ, по сравнению с русским. Дорога «казачьего сепаратизма» очень опасна — если действия Краснова во время Гражданской еще были как-то объяснимы политической логикой и сам генерал-атаман был принципиальным сторонником единства и неделимости России (и то его осуждали почти все остальные белые за пронемецкости и политический авантюризм), то последующая попытка провести тезис «Казакия не Россия, а оккупированная русскими страна», есть попытка соорудить из казаков еще одних «украинцев» — сепаратистский откол из русского народа. И не случайно, что мифическая «Казакия» фигурирует в американском законе №86-90 «О порабощенных нациях».

Но если не вкладывать в представление о геноциде казачества подобной сепаратистской мифологии и говорить о казаках как о части русской нации с особой исторической судьбой, местом проживания, культурой, с особыми, передающимися из поколения в поколение традициями, то мероприятия большевиков были, конечно, именно геноцидом. Свердлов, Троцкий и компания пытались покончить с историческим феноменом, имевшим огромное значение для судеб России и физически истребить его носителей. И этот геноцид, бывший составной частью общего геноцида русского народа, был одной из самых мрачных страниц нашей истории в ХХ веке.

КРОВАВОЕ КОЛЕСО

Жертв коммунистической террористической диктатуры в либеральной русофобствующей прессе пытаются представить как жертв «российского государства» — причем виноватыми оказываются чуть ли не царь Николай I с Бенкендорфом на одном конце мнимой линии, Столыпин с «галстуком» и, конечно же, Путин и нынешняя российская власть на другом. Попытки остановить декабристов или революцию в 1907 или же в 2019 оказываются равнозначными кровавой бане, развязанной в результате революции.

Такая подмена, конечно, совершенно неприемлема. Коммунистический террор 1917-1953 (длившийся, правда в меньших масштабах и до конца советской власти) не был нормальной репрессивной политикой государства по своей самозащите, пусть даже самой ангажированной. Это была гражданская война на уничтожение всех лиц, групп, социальных слоев и классов, которые противились или в теории могли воспротивиться абсолютной диктатуре коммунистической партии и осуществлению проектов большевистской утопии. Именно эти группы — дворянство, духовенство, офицерство, чиновничество, профессура, буржуазия, крестьянство (т.н. кулачество) подлежали поголовному уничтожению, по сути, геноциду, как это было провозглашено в первых же декларациях красного террора.

Иногда в этот массовый поток террористического уничтожения русской нации вклинивались разборки между самими коммунистическими вождями, чекистами, номенклатурой. Однако эта струя репрессий была ничтожной по сравнению с по настоящему массовым террором против «бывших». Причина, по которой в нашей памяти со времен хрущевской оттепели и горбачевской перестройки отложились прежде всего образы умученных «Бухарчика», маршала Тухачевского, певца русоцида Бабеля и прочих вполне прозаична. Только у этой категории репрессированных появилось хотя бы некоторое право голоса после реабилитанса 1956 года. Они рассматривали как собственно необоснованные репрессии только расправы над своими — напротив, офицеры, священники, «кулаки» в их представлении сидели за дело. Даже Александр Солженицын, работая над «Архипелагом ГУЛАГ», хотя и старался дать максимально высказаться «бывшим», все-таки вынужден был опираться прежде всего на рассказы пострадавших членов советских элит (хотя и менее высокопоставленных) просто потому, что таковых среди опрашиваемых было больше. Солженицын в главе «История нашей канализации» наметил главный принцип — история ГУЛАГа начинается с большевистским переворотом и самые крупные потоки репрессированных — обычно самые молчаливые, как уничтожавшиеся миллионами крестьяне. Но равномерно разработать все детали темы писатель-историк попросту не мог, из-за отсутствия живых свидетелей, поэтому он так мало пишет, к примеру, о тотальном уничтожении духовенства до войны — некому было рассказать.

Отдельные рассказы не принадлежавших к советским элитам людей о пережитом терроре, появлявшиеся заграницей, были весьма специфичны, хотя бы потому, что они принадлежали выжившим и сумевшим убежать, как протоиерей Михаил Польской («Положение Церкви в Советской России. Очерк бежавшего из России священника»), Иван Солоневич («Россия в концлагере»), Борис Ширяев («Негасимая лампада»). Просто за счет того, что это были выжившие и бежавшие в этих рассказах было чуть меньше безысходности.

Гораздо больше ужаса было в графическом романе Евфросинии Керсновской «Сколько стоит человек» и воспоминаниях Олега Волкова «Погружение во тьму». Но появившиеся уже лишь в разгар перестройки, в период всеобщего угара, они не успели стать фактом массового сознания, где роль главного воплощения памяти о репрессиях играли «макулатурный» (по выражению Бродского) роман Рыбакова «Дети Арбата» или мемуары Льва Разгона, отработавшего три года в спецотделе ОГПУ зятя кровавого хозяина Соловков Глеба Бокия.

В результате этих особенностей конструкции памяти в обществе до сих пор засели весьма вредные ошибочные представления о Терроре. Многие полагают, что основная его волна начинается если не в 1937, то не ранее 1934. Считается, что главными жертвами были партийные и советские работники, члены советских элит, виновные в революции и потому заслужившие свою участь у «Немезиды» террора. Активно эксплуатируется сталинистский миф об «очищении» от ленинской гвардии и всевозможных заговорщиков и «коррупционеров» (понятие, которого для сталинского террора в принципе не существовало), осуществленном мудрым Сталиным в преддверии войны. Ну и, наконец, сакраментальное, во всем виноват негодяй Ежов, а Сталин был ни причём.

По счастью, под давлением настоящей исторической науки эти мифы рушатся.

Сегодня уже для всех очевидно, что вертикаль террора возглавляли лично Ленин, Троцкий, Дзержинский и Свердлов, а затем Сталин. В ходе кровавых чисток советской элиты Сталин лично просмотрел (и даже местами подправил) списки на расстрел 45 тысяч человек. Если бы из каждого расстрелянного лично Сталиным вытекло бы по капле, то генсек утонул бы в этой крови.

Всё более становится понятным, что даже если не вспоминать о кровавом потоке гражданской войны, о расстрелах деятелей Церкви или меньшевиков в начале 1920-х, о массовой расправе с интеллигенцией — гуманитарной (Академическое дело, дело славистов), военной (дело «Весна») и технической (Шахтинский процесс, процесс Промпартии), что конечно было особенно уместно на волне нуждавшейся в инженерах индустриализации, даже если не говорить о раскулачивании, массовом терроре в деревне и голоде, если не вспоминать о Соловках, Свирьлаге и Беломорканале, если сосредоточиться только на событиях 1937-38 года, то и тогда не советская номенклатура была главной жертвой, а антисоветский русский народ — крестьянин, офицер, священник. Подавляющее большинство уничтоженных были уничтожены во исполнение оперативного приказа НКВД №00447, обрекавшего на смерть именно «антисоветские по определению» элементы из «бывших».

Из 681 692 человек, приговоренных к расстрелу в 1937-1938 годах, 386 798 были казнены именно в результате «кулацкой операции», в которой они шли по «первой категории». Таким образом, 56% всех жертв террора приходится именно на долю «оперприказа №00447». Из числа убитых 185408 человек составляли «бывшие кулаки», а 157304 — «другие контрреволюционные элементы» — духовенство и церковные активисты, офицеры, царские чиновники, просто чем-то неугодные и случайные жертвы. Жертв операции из «второй категории» отправленных в лагеря было 380599 человек.

Не палач Глеб Бокий и не зять Глеба Бокия были основной жертвой Большого Террора. Это был обычный русский крестьянин, посмевший хоть раз сказать слово поперек комбеду и колхозу, хоть косо взглянуть на председателя сельсовета.

Наконец, становится понятно, что машина террора, созданная большевистской диктатурой, работала непрерывно, меняя лишь формы, но не сущность — массового террора против всей неудобной для этой диктатуры России. Расстрельные решения «троек» в 1937 ничем по своему антиправовому характеру не отличались от бессудных расстрелов в чрезвычайках в 1919.

Акты индивидуальных и коллективных убийств начались с первых часов советской власти. Уже 31 октября (13 ноября) 1917 года был расстрелян в Царском Селе протоиерей Иоанн Кочуров, про которого большевики решили, что он благословляет защищавших правительство казаков (в известном смысле было бы логичней сдвинуть памятную дату всего на две недели, приурочив ее не к случайному событию, а к действительному рубежу начала террора в 1917).

Казалось бы, не стоит говорить о жестокостях при захвате большевиками Москвы в ноябре 1917, включавших артобстрел Кремля и расстрел его защитников-юнкеров — формально это не террор, а первый акт гражданской войны. Но вот только уже сдавшихся юнкеров расстреливали десятками. Потрясенный похоронами 300 жертв этой бойни Александр Вертинский написал знаменитую песню «Я не знаю зачем и кому это нужно…». Вертинского вызвали в ЧК. «Не можете же вы запретить мне их жалеть?», — спросил артист. «Если надо — и дышать запретим», — последовал ответ. Под эту песню шли в бой полки Добровольческой армии, а в 1970-е её даже официально исполняли в советских театрах, правда делая вид, что речь идет о жертвах Первой мировой.

20 ноября (3 декабря) 1917 в Могилёве группа солдатни и матросни во главе с «верховным главнокомандующим» прапорщиком Крыленко расправилась с главковерхом генералом Духониным. Командующий самой многочисленной армии на планете не оказывал никакого сопротивления, но был застрелен в голову, а потом его тело измесили штыками и прикладами. «В штаб к Духонину» ещё долго было в большевистской среде шуткой хорошего тона.

5 (18) января 1918 года большевики расстреляли из пулеметов демонстрацию в поддержку Учредительного собрания, погибло более 50 человек. А в ночь с 6 на 7 (19 на 20) января группа матросов из банды Железняка (того самого, который «караул устал») убила в больнице двух видных политиков из партии кадетов — А.И. Шингарева и Ф.Ф. Кокошкина. Еще в декабре 1917 партия кадетов была объявлена «врагами народа» и расправа над лидерами партии должна была окончательно запугать общество после разгона всенародно избранного парламента.

25 января (7 февраля) 1918 года в Киеве был схвачен и убит митрополит Киевский Владимир (Богоявленский). Большевики расправились с архипастырем, подначиваемые украинскими церковными раскольниками (предками нынешних филарето-епифаньевцев) и рассчитывая поживиться якобы спрятанными им деньгами киевских храмов.

22 июня 1918 года советская власть осуществила и первый акт псевдосудебного террора. Без всяких оснований и доказательств «революционным трибуналом» был приговорен к смерти капитан 1 ранга А.М. Щастный. Вина флотского офицера состояла в том, что он спас от хозяев большевистского правительства — немцев значительную часть Балтийского флота. Оставшись на своем посту даже в условиях общего разложения матросов, он сумел добиться перебазирования сил флота из Ревеля в Гельсингфорс, а затем из Гельсингфорса в Кронштадт, не потеряв ни одной боевой единицы — 4 линкора, 2 броненосца, 5 крейсеров, 59 эсминцев, 12 подводных лодок.

Разумеется, после такого подвига капитан Щастный стал национальным героем и его авторитет повысился даже среди разболтанной и бандитствующей матросской массы. Зато покровители-немцы были очень недовольны тем, что весь русский флот ускользнул от них в целости и сохранности (для сравнения на Черном море чтобы не сдавать немцам линкор «Императрица Екатерина» его пришлось затопить) Это и обрекло Щастного на гибель. Уже в мае 1918, в «награду» за спасение флота он был арестован, осужден ревтрибуналом на смерть по показаниям одного свидетеля — Троцкого. Приговор, если читать, обращая внимание только на фактическую, а не оценочную сторону, вполне откровенен и информативен:

«Вёл контрреволюционную агитацию в Совете комиссаров флота и в Совете флагманов: то предъявлением в их среде провокационных документов, явно подложных, об якобы имеющемся у Советской власти секретном соглашении с немецким командованием об уничтожении флота или о сдаче его немцам, каковые подложные документы отобраны у него при обыске; то лживо внушал, что Советская власть безучастно относится к спасению флота и жертвам контрреволюционного террора; то разглашая секретные документы относительно подготовки на случай необходимости взрыва Кронштадта и флота…» (Известия ВЦИК, 22 июня 1918 года).

То есть капитан 1 ранга Щастный пытался противодействовать уничтожению большевиками русского Балтийского флота и за это поплатился. Алексея Михайловича следует считать одним из главных спасителей Ленинграда во Вторую мировую войну. Это ведь он сохранил для страны линкоры «Петропавловск» и «Гангут», которые под именами «Марат» и «Октябрьская революция» своими орудиями провели запретную черту для немцев, рвавшихся к городу на Неве. А.М. Щастный заслуживает от благодарной России не только памяти, но и памятника в Кронштадте.

Как видим, уже в первые месяцы большевистской власти, в период, как утверждали советские учебники, её «триумфального шествия», вакханалия кровавого террора развернулась уже во всю мощь. Обвинения в адрес белых, что это они «спровоцировали» расправы совершенно беспочвенны. Во-первых, к террору большевики прибегали и без всяких провокаций. Во-вторых, провоцируй — не провоцируй, только того, кто уже зверь и нелюдь можно довести до подобных действий:

«В Изюмском уезде сельского священника Лонгинова арестовали и повезли в город. Дорогой ему отрезали нос и бросили в реку. В Херсонской губернии одного священника распяли на кресте. В одной из станиц Кубанской области в ночь под Пасху был во время богослужения замучен священник Пригоровский: ему выкололи глаза, отрезали уши и нос и размозжили голову. В той же области священника Лисицына убили после трёхдневных истязаний. Священник Флечинский был изрублен в куски. Священнику Бойко было каким-то образом разорвано горло».

Символическим и духовным рубежом, сделавшим массовый террор неизбежным, стало убийство царской семьи в ночь с 16 на 17 июля 1918 года. Нет более бесстыжей подтасовки, чем заявлять, что «той ночью убили не царя, а гражданина Романова». Во-первых, большевики, конечно, осознавали, что убивают не просто гражданина, а царя. А во-вторых, разве убийство гражданина, пожилой пары, четверых молодых девушек, мальчика-инвалида и группы обслуживающего персонала не является беззаконной внесудебной расправой, после которой точно так же можно было убивать кого угодно и за что угодно? Цареубийство отмерило меру красного террора: убивать можно всех, и за это никому ничего не будет.

Понятие «белого террора», «ответом» на который, якобы, был красный террор, является пропагандистской фикцией. Этим термином большевистская печать начала называть любые действия любых противников большевизма — будь то индивидуальные убийства совершенные эсерами, массовые восстания против красной власти, репрессии в белом тылу и т.д. Никакой законодательной основы и общеполитического курса на белый террор никогда не существовало (см. наш разбор выше проблемы мифического «приказа Колчака от 23 марта 1919 года»).

Красный террор (проводившийся в первые месяцы большевизма на деле — вспомним цареубийство, расправу с ярославским восстанием и т.д.) был провозглашен большевиками в официальных документах.

«2 сентября Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет, заслушав сообщение Я.М. Свердлова о покушении на жизнь В.И. Ленина, принял резолюцию, в которой предупредил прислужников российской и союзнической буржуазии, что за каждое покушение на деятелей Советской власти будут отвечать все контрреволюционеры и их вдохновители. «На белый террор врагов рабоче-крестьянской власти, — говорилось в резолюции, — рабочие и крестьяне ответят массовым красным террором против буржуазии и ее агентов» (Декреты советской власти т. III, стр. 267).

Народный комиссар внутренних дел Г.И. Петровский подписал приказ, в котором потребовал от местных властей положить конец расхлябанности и миндальничанью с врагами революции, применяющими массовый белый террор против рабочих и крестьян. В приказе предлагалось взять из буржуазии и офицерства заложников и при дальнейших попытках контрреволюционных выступлений в белогвардейской среде применять в отношении заложников репрессии».

Это решение было закреплено постановлением СНК от 5 сентября 1918 года, подписанным наркомюстом Курским, наркомвнудел Петровским и управделами СНК Бонч-Бруевичем. Постановление так и называлось «О красном терроре» и содержало декларацию: «обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью».

Иными словами, красный террор существовал как провозглашенный факт, «белый террор» был вычитан из советских газет. При этом существенно разнилась не только форма, но и суть репрессивной политики, проводившейся красными и белыми. Репрессии белых были направлены на конкретных лиц, которые рассматривались как красные активисты или сочувствующие.

Красный террор с самого начала лежал вне контекста индивидуальной или даже групповой вины. В его основе лежал концепт классовой борьбы. Репрессиям — расстрелу, взятию в заложники, принудительному труду — должны были быть подвергнуты все представители «эксплуататорских классов», независимо не только от своих конкретных контрреволюционных действий, но даже и независимо от отношения к советской власти. Ни нейтралитет, ни даже лояльность «классового врага» от расправы не спасали.

Дадим слово главному организатору и вдохновителю красного террора — В.И. Ульянову (Ленину). Вот его переписка с наркомпродом Цурюпой 10 августа 1918 года (заметим — до покушения, «в ответ» на которое, якобы, будет принята «в чрезвычайном порядке» практика заложничества)

«Это архискандал, бешенный скандал, что в Саратове есть хлеб, а мы не можем свезти!! Не командировать ли на каждую узловую станцию по 1-2 продовольственника? Что бы еще сделать? Проект декрета — в каждой хлебной волости 25-30 заложников из богачей, отвечающих жизнью за сбор всех излишков»…

Цурюпа не отвечает. Ильич торопит: «Насчет «заложников» вы не ответили».

Тогда нарком высказывает робкое сомнение: «Заложников можно взять тогда, когда есть реальная сила, а есть ли она? Сомнительно».

«Я предлагаю «заложников» не взять, а назначить поимённо по волостям. Цель назначения именно богачи, так как они отвечают за контрибуцию, отвечают жизнью за немедленный сбор и ссыпку излишков хлеба в каждой волости. Инструкция такая (назначить «заложников») дается: а) комитетам бедноты, б) всем продотрядам. Сила? Как раз теперь в прифронтовой полосе сила будет» — кипятится Ильич (Ленинский сборник XVIII сс. 145-146).

Как не трудно заметить по пункту 15, главным критерием лояльности было согласие с национал-предательским прогерманским курсом большевиков и отречение от союзников.

Белым, разумеется, не могло бы прийти в голову «взять в заложники всех рабочих» какого-то города. Красные применяли этот прием сплошь и рядом. Именно в результате классовой природы красного террора соотношение жертв двух репрессивных политик, красной и белой, по подсчетам современных демографов оказалось 4:1. На одного убитого не на поле боя белыми приходятся четверо убитых не на поле боя красными.

Самым знаменитым актом массового террора, затронувшим десятки тысяч человек, был в этот период «Карфаген казачеству», а одним из самых ярких актов персонального террора стала расправа в мае 1919 года над Киевским клубом Русских националистов. До революции Киев служил центром русского национализма, что очень не нравилось как коммунистам, так и украинским самостийником. Киевский клуб был влиятельной политической организацией.

В январе 1919 года в ЧК попал список членов клуба с подробными адресами; по этому списку было арестовано около 60 человек, из них расстреляно по меньшей мере 53 человек. Газета «Большевик» 25 мая 1919 года весьма откровенно объясняла мотивы столь массовой расправы именно с этим клубом.

Несмотря на то, что Германия уже полгода как капитулировала в Первой мировой войне, русских киевлян расстреливали за вины перед австрийским и немецким кайзерами и как потенциальных помощников союзников из Антанты. То есть даже в мае 1919 Киевская ЧК всё еще ощущала себя на одной волне… с Вильгельмом и Францем-Иосифом.

Далее газета «Большевик» хвасталась целым мартирологом убитых.

Как и всегда при массовом убийстве, действовал принцип, описанный Г.К. Честертоном в рассказе «Сломанная шпага». Лист прячут в лесу. А труп под горой трупов. Той жертвой, которая была значимей всего для убийц был профессор Т.Д. Флоринский, филолог-славист и историк-византинист с мировым признанием. Его больше всех ненавидели украинские незалежники, так как своим огромным научным авторитетом и безграничными знаниями Флоринский убедительно доказывал, что «украинска мова» не является самостоятельным языком, а есть продукт искусственного конструирования. Публицист С.Н. Щеголев, автор подробнейшей «Истории украинского сепаратизма» стал ещё одной жертвой, которую большевикам следовало принести на алтарь последовавшей вскоре принудительной украинизации советской Украины.

Ну и, наконец, финальным аккордом первой волны террора стала массовая расправа над небольшевиками в Крыму, осуществленная после захвата полуострова красными: «В зимнее дождливое утро, когда солнце завалили тучи, в подвалы Крыма свалены были десятки тысяч человеческих жизней и дожидались своего убийства, — писал в «Солнце мертвых» Иван Шмелев. — А над ними пили и спали те, что убивать ходят. А на столах пачки листков лежали, на которых к ночи ставили красную букву… одну роковую букву. С этой буквы пишутся два дорогих слова: Родина и Россия. «Расход» и «Расстрел» — тоже начинаются с этой буквы. Ни Родины, ни России не знали те, что убивать ходят». Нельзя ни забыть, ни простить этой расправы над теми, кто остался на Родине, именно потому, что не мыслил без России жизни и не чувствовал за собой вины даже перед большевиками.

Иногда расправы приобретали характер насмешки истории. 7 декабря 1920 года чрезвычайной тройкой Крымской ударной группы в лице Чернобрывного, Удрыса и Гунько-Горкунова был приговорен в Ялте в числе 315 человек к расстрелу врач Э.Е. Арнгольд, — выдающийся полярник, участник экспедиций А.В. Колчака, участник последней великой русской полярной экспедиции на ледоколах «Таймыр» и «Вайгач» возглавляемой адмиралом Вилькицким, принесшей последнее великое русское географическое открытие — Землю императора Николая II, переименованную большевиками в Северную Землю.

Как ни удивительно, в 1929 году в Госиздате была издана книга Арнгольда «По заветному пути» с рассказом об экспедиции. Правда, обстоятельства смерти автора при этом пришлось скрыть. А в том самом 1937, заглушая звуки расстрелов, вся страна будет чествовать нового героя — полярника Папанина. На деле не ученого, а комиссара и партначальника дрейфующей станции «Северный Полюс-1». В 1920 Папанин был комендантом Крымской ЧК, лично приводил в исполнение приговоры и, кто знает, может и Арнгольда расстрелял лично. И вот в честь этого человека называют первый в истории России боевой ледокол. Рецепт славы в последние сто лет оказался прост — убей настоящего полярника и займи его место.

И в этом была еще одна из кровавых тайн террора. Это была не классовая борьба, и не просто борьба политических сил. Это было уничтожение людей ради того, чтобы занять их место. Причем худшие чаще всего уничтожали много лучших. Власть пушкинских Сальери, а то и вовсе отставных козы барабанщиков над Моцартами. Во время Большого Террора и гражданской войны оборотистые чекисты убивали людей просто чтобы занять их квартиру, присвоить деньги, не говоря уж о наградах и карьерах. Ничтожные «Ставские» уничтожали «Мандельштамов». «Лысенко» уничтожали «Вавиловых». Иногда доуничтожить не удавалось, как не смогла свора учеников осужденного посмертно русофоба Покровского догрызть его оппонента академика Тарле — но показания на Тарле энкаведешники выбивали из арестованных даже в блокадном Ленинграде… И можно представить себе, насколько велик был страх у этого защитника исторической России перед каждым его выступлением. Возникла атмосфера, поощрявшая мерзавца и посредственность, не исчерпанная и по сей день.

КРАСНЫЕ ДЬЯВОЛЯТА. ИСТОРИЯ КОМСОМОЛА

Одним из неприятных аспектов моего пионерского детства было знание, что в какой-то момент оно кончится и придется вступать в комсомол. Пионером быть если и не весело, то хотя бы не накладно и ни к чему не обязывает, кроме как хорошо учиться, переводить бабушек через дорогу и быть всем ребятам примером. Во время войны, понятное дело, надо было стать пионером-героем, но вот в мирное время подвигов Павлика Морозова или гайдаровского барабанщика Серёжи от нас в 1980-е уже никто не требовал. Даже тимуровцем быть не обязательно. Мы были маленькие дети, нам подавай гулять.

Иное дело комсомол — это была серьёзная политическая организация, истории которой была посвящена лежавшая дома толстая книжка с картинками. Комсомольцы сражались на фронтах гражданской войны, строили домны и поднимали колхозы в пору первых пятилеток, отважно уходили добровольцами на фронт, восстанавливали разрушенные после войны города… После войны по комсомольской путевке отправлялись поднимать Целину и строить Братскую ГЭС и БАМ — последнее, это, конечно, уже были подвиги второго сорта, по сравнению с революцией и войной, к тому же знакомые семьи намекали, что в яростных стройотрядах неплохо платят.

Но всё-таки из каждого репродуктора гремело пахмутовское: «Любовь, Комсомол и Весна» — почему-то пионерскими голосами. Комсомол служил своеобразным обязательным приложением к молодости. Хочешь пахнущих свежестью девушек со взволнованно вздымающейся грудью — клади в карман комсомольский билет. Здесь смутно таилась какая-то засада.

Образы обещанных девушек представляла картина Сергея Григорьева «Приём в комсомол». Картина, разумеется, тиражировалась всюду в версии «после ХХ съезда» — бюст Сталина в углу картины был старательно замазан. Но главное-то оставалось — юная девушка в скромненьком школьном фартучке стоит со сведенными руками под то ли доброжелательными, то ли иронически-насмешливыми и в любом случае оценивающими взглядами членов бюро комсомола. На переднем плане роскошная блондинка «не нашего полета птица», дальше подперла лицо кулаком некрасивая полнолицая — понятно, что активистка. Сбоку злоглазый чернявый мальчишка во френчике. А нависает над всем элегантный блондин в двубортном костюме, разглядывающий кандидатку. Он явно тут главный.

Не знаю, осознанно Григорьев воспроизвел композицию классического ориенталистского сюжета «Продажа рабыни», вдохновившего сотни художников от Жерома до Верещагина, воздержавшись, конечно, от раздевания модели… Или же это получилось помимо его воли, но это передавало тот момент ужаса, который смущал меня в комсомоле. Чувство непринадлежности себе, подвластности коллективу, причем не абстрактному коллективу, а в лице вот этих конкретных членов бюро, которые могут тебя возненавидеть (или возлюбить, что не всегда бывает лучше) — всё это изрядно пугало.

В 12 лет оказавшись в больнице по случаю удаления гланд в декабрьский 1987 года день заключения договора о РСМД, я вскоре обнаружил, что моя стивенсоновская «Черная стрела» удивительно быстро закончилась и не оставалось никакого другого выхода, кроме как читать кем-то забытый на тумбочке роман из жизни комсомольцев. Главный отрицательный герой там играл на гитаре, а в итоге обманул девушку, но коллектив за аморальный поступок его примерно наказал. Строительно-производственному процессу в книге уделялось минимум места, почти всё было сосредоточено на личных отношениях. И вновь было жутковато от того, что коллектив тут «причём».

По счастью, испытывать комсомол на себе лично не пришлось. Все годы моего отрочества перестройка развивалась с неумолимостью и комсомол пал первой жертвой «гласности» — кроме как с пренебрежением отзываться комсомольцах в банях было не принято. Клубы, конечно, по звонкам сверху снимали с проката анонсированное «ЧП районного масштаба», но комсомольцев всё равно почти все в поколении перестройки презирали. И очень сильно удивились, когда оказалось, что именно к таким «комсомольцам» перешла изрядная часть национальной собственности и ими в значительной степени оказались укомплектованы ряды новых ельцинских олигархов — Ходорковский, Потанин, Авен… Интересно, что многие украинские деятели прошли ту же школу: Александр Турчинов, Олег Тягнибок, Ирина Фарион.

Что же всем этим интересным людям, равно как и многим другим (судя по торжественности празднования, создающей впечатление, что мы и по сей день живем в Советском Союзе), так нравилось в организации, которая так ужасала в детстве меня?

Ответ я нашел много лет спустя в книге Н. Валентинова «Штурм небес», посвященной антирелигиозной политике в первые годы советской власти. Ленинский комсомол был одним из главных героев этой книги и показал себя во весь рост. Тогда и стало понятно, для чего вообще понадобилось учреждать эту организацию.

Антирелигиозная политика была одним из важнейших направлений в первые годы советской власти, идеологическим сломом через колено всей «толстозадой Руси». Однако даже коммунисты, не говоря уж о беспартийных рабочих и хоть немного не голоштанных крестьянах, участвовали в этой политике неохотно. «Найти у нас в деревне коммуниста, у которого бы не висела в избе икона — большая редкость», — жаловался в газете «Известия» корреспондент из Тульской губернии (Валентинов 1925: 133).

Мало того, даже молодые люди, в частности красноармейцы, которых удавалось привлечь к кощунствам, жили под постоянным прессом традиции своих семей, должны были уважать верующих мамок и мнение односельчан. «Один молодой красноармеец рассказывал про то, как в праздник за столом не перекрестился и задумал вступить с матерью в спор по этому вопросу. Мать покончила религиозный диспут ударом горячей ложки с кашей по его красноармейскому лбу…», — жаловалась советская газета и призывала: «Не бойтесь мамкиной ложки!» (Валентинов 1925: 146). Однако как не бояться, если с мамкой жить, при помощи мамкиной жениться, если весь многовековой уклад русской жизни держался на богомольной мамке.

Требовался особый способ, особая структура, которая сможет вырвать молодых людей из-под власти «мамкиной ложки» и направить на такие жуткие и бесстыдные дела, на которые не решился бы ни один уважающий себя коммунист из великороссов. Здесь-то и сыграл свою роль комсомол — новая жизненная среда, крепкая товарищеская сплотка, коллективизм, причудливо сочетающий обобществление быта и крайнюю распущенность. Свободные отношения с девушками, тоже вырвавшимися из-под мамкиной опеки. Тело комсомолки-товарки служило своего рода наградой за кощунства и бесчинства.

Этому аспекту ранней комсомольской жизни посвящена была в 1920-е обширная литература «без черемухи» — и одноименный рассказ Пантелеймона Романова, и «Луна с правой стороны» Сергея Малашкина, и «Собачий переулок» Льва Гумилевского, и многие другие произведения. Фактически женщины превратились в сексуальных рабынь для отрядов «штурмовиков небес». «Совсем недавно, — отмечала в 1927 г. комсомолка Л. Каган, — встретив комсомолку или беспартийную девушку в чисто выглаженной кофточке, с завязанным галстуком и в вычищенных туфлях, ей презрительно бросали “мещанка”. Часто парень, приставая к девушкам и получая отказ, не примиряясь с этим, начинает травлю этой “мещанки”, приводящую девушку в таких случаях или к уступке в притязаниях парней, или к выходу из союза…».

Оторванные наконец от мамки и хорошо мотивированные главным завоеванием первых лет революции — свободной любовью, «комсомольцы двадцатых» штурмовали небеса с увлечением и азартом, так что ухитрялись иной раз вызывать отвращение даже у старших партийных товарищей, не говоря уж об обычных людях.

«Отношение населения к комсомолу не избегло общего налёта традиционного пренебрежения… сплошь и рядом «пренебрежение» разделяют и местные коммунисты». «Про кулацкую молодёжь и говорить не приходится: она буквально подстерегает комсомольцев и зачастую мстит им ножом, заявляя — «или выходи из комсомола, или мы тебя убьём» (Валентинов 1925: 127).

У такого отношения были понятные причины. «По случаю «Комсомольского Рождества» попы отложили церковные службы до 6 часов утра. Комсомольцы выжидали момент начала служб и подошли к церквам с оркестрами музыки. К ним примкнули толпы молодёжи и пожилых. Интерес вызвали карикатурные иконы, чучела богов, сожжённые в конце демонстрации, частушки и танцы. После карнавала был устроен антирелигиозный митинг» (Валентинов 1925: 106).

«Участники процессий были одеты в облачения духовенства различных вероисповеданий, но преимущественно православного, с париками из длинных волос и приделанными всклокоченными бородами, на автомобилях за ними ехали загримированные боги. Богоматерь с младенцем в красноармейской форме, Бог-отец с седой бородой и различные святые. Всюду виднелись плакаты вроде: «Мы прорвали фронт буржуазной международной блокады, теперь религия — опиум для народа», «1922 раза Богоматерь рождала Христа, а на 1923 раз родила Комсомол» и пр. Перед чтимыми народом святынями процессии эти делали остановки и служили богохульственные «молебны». Пели, например, песню «Монахини святые — все жиром налитые...», «У попа была собака...» (Валентинов 1925: 105).

Комсомолу, как новой кощунственной церкви, передавались храмы под клубы. «...Портрет Либкнехта раздвинул образа в алтаре. Спрятался за знамёнами Пантелеймон-Целитель. Со стен кричат заголовками стенные газеты: готовим смену! На обе лопатки святых! Молчат угодники...

Шла бабушка мимо древняя. Смотрит — народ в церковь валом валит — верно, архиерей служит. Зашла. Парень из мандатной комиссии поглядел: — Заходи, бабушка... Комсомолец у входа убрал винтовку: — Милости просим...

На пороге, перекрестясь, слушает…» (Валентинов 1925: 95).

«...Выскакивает «кающийся комсомолец» Петька. Но к ужасу рясофорных членов святого треста, он раскаялся «наоборот»: весёлая фигура, с вихром, руки глубоко в карманы, он заявляет, что рассердился на небеса. Напрасно святая братия пытается запугать его гиеной огненной. Вихрастый Петька стал на своём: «Что мне бог и что раввин, / Храм и синагога. / В силу множества причин / Я не верю в бога». Публика расходится по залу. В ожидании концерта молодёжь распавшимися кружками заводит хоровод-карманьолу... Я ухожу назад в пасхальную ночь, но перед глазами у меня сметливая мордочка Петьки, которому говорит удивляющийся раввин: И что нам слышать приходится: / Коллонтай у него богородица» (Валентинов 1925: 111-112).

Большевичка Александра Коллонтай была самой знаменитой проповедницей «свободной любви», автором теории «стакана воды», к которому приравнивался половой акт. Гнусность сравнения была очевидна для каждого. И попробуй возрази:

«6 января по новому стилю в Рождественский Сочельник Полтавский союз коммунистической молодёжи организовал в городе карнавальное шествие с оскорбительными для религиозного чувства эмблемами. При прохождении процессии по улицам города горожане закрывали ворота и гасили огни в домах. Комсомольцы (среди них были и пьяные) из центра отправились на окраины города, где стали требовать от горожан впустить их в квартиры для колядования, угрожая расправиться с ослушниками сов. власти. Возмущённые рабочие быстро сорганизовались и организовали противодействие. Столкновение окончилось дракой и избиением представителей коммунистической партии. Побоище было прекращено вмешательством войсковых частей Полтавского гарнизона…

В г. Острове во время Пасхальной заутрени, пришедшие из деревень «комсомолы» вошли в церковь с папиросами и в шапках, с громкими разговорами. Их поведение возмутило молящихся верующих, и они попытались удалить комсомольцев из храма. Однако находившиеся среди молящихся для шпионажа чекисты тут же в храме арестовали этих протестантов и в святую ночь упрятали их в тюрьму» (Валентинов 1925: 126-127).

Разумеется, за двадцатыми годами пришли тридцатые. И комсомол понадобился уже для раскулачивания той самой мамки, у которой теперь кое-где не останется даже каши в недавно столь грозной ложке. Необходимо было революционной романтикой примирять с нечеловеческими условиями почти бесплатного труда. Так начались самоканонизация комсомола в романе «Как закалялась сталь» и его самовоспевание: «Не погибла молодость, / Молодость жива! / Нас водила молодость / В сабельный поход, / Нас бросала молодость / На кронштадтский лед». Любопытный факт — стихотворение Багрицкого представляет собой пародию на «безыдейные» стихи Николая Олейникова «Маленькая рыбка, жареный карась», а не наоборот, как естественно было бы подумать.

Молодость и в СССР, и в фашистских странах Европы стала своего рода священным фетишем, который оправдывал любую жестокость и преступление. С нами молодежь, значит молодость, значит будущее, значит мы правы (хотя, по совести сказать, когда будущее наступит, нынешние молодые станут стариками, — глупость какая-то получается). От молодых людей требовали во имя их молодости и светлого будущего прыгать с парашютом, работать сверхурочно, доносить на врагов народа и громить церкви… Этот ювенильный фашизм используется и сегодня, теперь уже всевозможными «цветными революциями», заимствовавшими его от китайских хунвейбинов, и тоже использующими молодых как дешевое пушечное мясо.

Все первые семь руководителей советского комсомола были арестованы и осуждены как враги народа: Ефим Цетлин, Оскар Рывкин, Лазарь Шацкин, Пётр Смородин, Николай Чаплин, Александр Мильчаков, Александр Косарев. Только Мильчаков не был расстрелян как контрреволюционная собака, а отбыл 13 лет в лагерях. Ни в одной другой советской организации враги народа не гнездились с такой плотностью.

Великая война серьезно подправила имидж комсомола. Разумеется, молодежь и без всякого комсомола сражалась бы за Родину. Но поскольку большинство молодых героев естественным образом были комсомольцами, поскольку в их отправке на фронт или организации действий в тылу врага комсомол сыграл значительную роль, то они естественно оказались комсомольцами-героями. Зоя Космодемьянская, Лиза Чайкина, молодогвардейцы…

Хотя вот какой парадокс — знаменитая «Молодая гвардия» оказалась одной из немногих реально действовавших подпольных комсомольских организаций, несмотря на огромную площадь оккупированной немцами территории и большое количество комсомольцев, оказавшихся в оккупации. Мало того, организационные формы «Молодой гвардии» были мало похожи на комсомольские — это была подпольная боевая организация, наподобие народовольческих или недавно разыскиваемых всюду НКВД воображаемых троцкистских, а не официальная властная структура при компартии, каковой давно стал предвоенный комсомол.

Так или иначе, после войны комсомол оказался на какое-то время серьезной политической структурой. Два его первых секретаря — Александр Шелепин («Железный Шурик»), прославившийся тем, что отобрал в диверсантки Зою Космодемьянскую, и Виктор Семичастный, запомнившийся заглавной ролью при травле Пастернака, по очереди возглавили КГБ СССР. В конце хрущевского и начале брежневского правления «комсомольцы» составляли сплоченную и достаточно воинственную внутрипартийную группу, сделавшую ставку на боевой советский патриотизм — космос, спорт, культ героев войны, противостояние с США, вместо разрядки, которой добивался Брежнев.

В судьбе комсомола произошел удивительный и парадоксальный поворот. В эпоху хрущевских гонений на церковь именно комсомольцы исполняли все наиболее грязные и преступные поручения по закрытию церквей, издевательству над верующими, срыву богослужений, как в пресловутые 1920-е. В 1960-е комсомольцы одного из центральных районов Ленинграда просили переименовать один переулок и сад рядом с ним в Комсомольские, ссылаясь на то, что здесь в своё время стояла церковь, «которую разобрали комсомольцы района и на месте церкви разбили садик».

Однако с 1965 года именно комсомольские газеты и журналы стали бастионом «русской партии» в составе КПСС. Журнал «Молодая Гвардия» оказался локомотивом «русского поворота» в советской публицистике. Именно в нем был опубликован манифест художника Корина, скульптора Коненкова и писателя Леонова «Берегите святыню нашу», которая закончила эпоху разгрома духовного наследия. Там же появляется публицистика Виктора Чалмаева, предложившего устранить пропасть между советской страной и царской Россией (потом в 1970-е годы его подвергнут жесткой обструкции в партийной печати). А издательство «Молодая гвардия» возглавляемое Валерием Ганичевым, станет настоящим приютом «деревенщиков».

И вот уже на пленуме ЦК ВЛКСМ 27 декабря 1965 г. непререкаемый «комсомолец №1» советской страны первый космонавт Юрий Гагарин заявляет: «На мой взгляд, мы еще недостаточно воспитываем уважение к героическому прошлому, зачастую не думаем о сохранении памятников. В Москве была снята и не восстановлена Триумфальная арка 1812 года, был разрушен храм Христа Спасителя, построенный на деньги, собранные по всей стране в честь победы над Наполеоном. Неужели название этого памятника затмило его патриотическую сущность? Я бы мог продолжать перечень жертв варварского отношения к памятникам прошлого. Примеров таких, к сожалению, много».

Почему Гагарин заговорил о памятниках Отечественной войны 1812 года — вполне прозрачно. Родившийся в Гжатске, на Старой Смоленской дороге, космонавт воспринимал память о тех событиях как личное родовое достояние. «По-своему важным для папы, я думаю, было Бородинское поле. Пару раз я с ним там была вдвоем по дороге в Гжатск, ездили к бабушке — его маме. На поле папа был особенно задумчивым, грустным. Рассказывал мне о войне 1812 года и о кровавых событиях, связанных с Бородино. О нашей победе, о славе русского оружия, о доблести, храбрости и мужестве защитников Родины. Еще по дороге на Бородино пел мне песню «Скажи-ка, дядя, ведь не даром...» — рассказывала его младшая дочь Галина (Цит. по: Твардовская 2015).

Но любопытно следующее. К тому моменту, когда Гагарин произнес эти слова добиваться восстановления Триумфальной арки уже не было необходимости. Постановление № 1059 «О восстановлении Триумфальной арки Отечественной войны 1812 года в гор. Москве» было принято Советом Министров СССР еще 10 декабря 1965 года. Гагарину предстояло так сказать «медийно подсветить» событие, выступить в качестве поддерживающей мудрые решения правительства общественности. Однако первый космонавт повел себя иначе — он «пристегнул» к официально одобренной арке знаменитый снесенный храм, восстановление которого Совмином наверняка не планировалось. И именно храм оказался в логическом центре его выступления, именно эта инициатива прозвучала гораздо смелее, чем слова об арке.

И вот здесь для нас приоткрывается завеса над духовной жизнью и национально-историческим сознанием первого космонавта. В 1964 году, по словам космонавта Валентина Петрова, они с Гагариным на его тридцатилетие посетили Троице-Сергиеву лавру, где в церковно-археологическом кабинете им показали макет храма Христа Спасителя. Его красота произвела на Юрия Алексеевича огромное впечатление: «Когда мы подошли к макету храма Христа Спасителя, Юра заглянул внутрь, посмотрел и говорит мне: "Валентин, посмотри, какую красоту разрушили!"».

Воспользоваться «инфоповодом» с Триумфальной аркой, чтобы заговорить о восстановлении Храма — это было явно личное и глубоко выношенное решение Гагарина.

Интересно, что и нападения на церкви, и патриотический поворот уместились в период руководства одного и того же главы комсомола — Александра Павлова. А когда к 1968 году Брежневу удалось полностью разгромить «комсомольцев» и убрать их с партийного олимпа, это имело парадоксальные последствия. Павлов был переброшен с комсомола на спорт — бои за шахматную корону, хоккейные суперсерии, знаменитый баскетбольный триумф, отразившийся в фильме «Движение вверх», Олимпиада-80, всё это были, в значительной степени, достижения бывшего комсомольского вожака.

Сама же организация хирела и постепенно вырождалась, становясь сообществом тех самых комсомольцев из бань и начинающих кооператоров, каковой она пришла своему позорному концу. Что это был за конец, говорит фигура последнего секретаря ВЛКСМ, горбачевского выдвиженца Виктора Мироненко, ныне руководитель Центра украинских исследований Института Европы РАН и с регулярностью делающего заявления вроде такого: «Россия — младший брат Украины» и ругающего Москву за «поддержку донбасских сепаратистов».

Комсомол был, в сущности, зеркалом советской эпохи. Созданный как организация «красных дьяволят», он успел побывать и в роли палача русских церкви, крестьянства и традиций, и организацией репрессированных врагов народа (в данном случае зачастую без всяких кавычек), и отрядом борцов с вражескими захватчиками, и новой волной антицерковных хулиганов, и тайным орденом патриотов, и собранием растленных партийных бонз.

Эта функция советской системы паразитировала на естественном биологическом состоянии человека — молодости, придавая ей то или иное угодное советской власти направление. И сегодня те, кто ностальгирует по комсомолу, конечно, поют «не Брежнева тело, но юность свою», когда были и песни, и ночи без сна, когда тела были мускулистыми, а грудь высокой. Их сложно за это осуждать. Главное не забыть, что за бесовщину, которая породила эту структуру, Россия, та Россия, которой тысяча лет, платила весь ХХ век страшную, порой — кровавую цену.

ИМПЕРАТОР БЕЛОГО КОНГО. СТАЛИН И ИНДУСТРИАЛИЗАЦИЯ

Сталин рассматривается в сознании современных неокоммунистов и неосталинистов как архитектор невероятного для нашей страны величия, созданного мощным индустриальным скачком и подтвержденного Победой в Великой войне. И это величие списывает превращение страны в ад кровавого террора. Всё оправдывается формулой Исаака Дойчера: «Сталин принял Россию с сохой, а оставил её с ядерными реакторами», которую вместо сомнительного троцкиста обычно переписывают на Черчилля и вместо реакторов называют атомную бомбу.

На самом деле Дойчер высказался тоньше и точнее: «Суть исторических достижений Сталина состоит в том, что он принял Россию с сохой, а оставляет её с ядерными реакторами. Он поднял Россию до уровня второй индустриальной державы мира. Это не было результатом чисто материального прогресса и организации. Такие достижения не были бы возможны без всеобъемлющей культурной революции, в ходе которой всё население посещало школу и весьма напряженно училось».

В чём состоит базовая доктрина сталинизма, которую мы слышим сейчас постоянно с формулировками: «Если бы у твоего прадеда не отняли бричку, а прабабка не умерла от голода, нас бы завоевал Гитлер, а Гагарин не полетел бы в космос»? Коротко её можно сформулировать так.

1. Российская Империя, на смену которой после революции и гражданской войны пришел сталинский СССР, была бесконечно отсталой страной. Именно что бесконечно — Белое Конго. Никакими эволюционными путями, не сопровождающимися чрезвычайными мерами, эта бесконечная отсталость не могла быть преодолена.

2. Не существовало никакого способа согласовать частные интересы русских и интересы преодоления этой «Бесконечной Отсталости». Индустриальный Скачок не мог быть в ближайшей перспективе настолько выгоден частному человеку, чтобы он добровольно согласился на определенные самоограничения ради его успеха. Такого человека можно было только насильственно принудить к нему, попирая всякий интерес и применяя безграничное насилие к частным лицам и естественным историческим сообществам. Белое Конго нуждается в колонизации и колониальных методах а-ля король Леопольд.

3. Всё наследие исторической России — культура, традиция, православие, национальный характер, вся совокупность старого режима — были факторами отсталости. Русский народ, конечно, очень талантливый народ, но вне коммунистической системы его талант был обречен на прозябание и бесплодность. Любые достижения России были достигнуты вопреки «проклятому строю» и не могли принципиально эту отсталость преодолеть, поэтому, чтобы народ расцвел — прошлое и его защитников надо было сломать.

4. Поскольку страна и население были очень отсталыми, то нет ничего несообразного в том, чтобы использовать для «рывка» чрезвычайно архаичные социальные технологии: замену капитала рабским трудом, крепостное право, массовые казни, принудительное перемещение больших групп лиц, насилие, запугивание, массовый культ и массовые страхи и колдовские суеверия (лысенковщина, к примеру, это типичный шаманизм).

5. Развитие отсталой России в рамках единой мировой системы с развитыми странами было невозможно, поскольку те только и хотели, что нас колонизировать, а затем, после революции, все как один стремились уничтожить первое государство рабочих и крестьян. Развиваться СССР приходилось в условиях самоблокады (что предполагает переплату за импорт и технологии, которые не удалось украсть разведке). Так же это предполагало увеличенные военные расходы и атмосферу осажденного лагеря, так как у такого государства не может быть друзей. Последним пунктом, воинствующим изоляционизмом, сталинизм отличался от революционно-глобалистского троцкизма.

Если принять эти тезисы, то все дальнейшие действия Сталина выглядят вполне логично. Действительно, если у тебя бесконечно отсталая страна с дремучим населением, не понимающим великой цели, и культурой, продуцирующей отсталость, а вовне — враждебное окружение, то ничего, кроме принудительного труда, концлагерей, массовых убийств и экспроприаций, не остается. Ну и древневосточно-средневековые методы являются не архаикой, а просто объекты воздействия «по-другому не понимают». Каждое же рядовое техническое достижение, вроде радиоточки, выступает объектом карго-культа.

Придерживался ли сам Сталин этой доктрины «Белого Конго» и использовал ли он её в качестве оправдания для своего репрессивного режима? Безусловно, да. Вчитаемся, к примеру, в его речь перед выпускниками военных академий Красной армии 5 мая 1935 года:

«Вы знаете, что мы получили в наследство от старого времени отсталую технически и полунищую, разоренную страну. Разоренная четырьмя годами империалистической войны, повторно разоренная тремя годами гражданской войны, страна с полуграмотным населением, с низкой техникой, с отдельными оазисами промышленности, тонувшими среди моря мельчайших крестьянских хозяйств, — вот какую страну получили мы в наследство от прошлого. Задача состояла в том, чтобы эту страну перевести с рельс Средневековья и темноты на рельсы современной индустрии и машинизированного сельского хозяйства. Задача, как видите, серьёзная и трудная. Вопрос стоял так: либо мы эту задачу разрешим в кратчайший срок и укрепим в нашей стране социализм, либо мы её не разрешим, и тогда наша страна — слабая технически и тёмная в культурном отношении — растеряет свою независимость и превратится в объект игры империалистических держав.

Наша страна переживала тогда период жесточайшего голода в области техники. Не хватало машин для индустрии. Не было машин для сельского хозяйства. Не было машин для транспорта. Не было той элементарной технической базы, без чего немыслимо индустриальное преобразование страны. Были только отдельные предпосылки для создания такой базы. Надо было создать первоклассную индустрию. Надо было направить эту индустрию на то, чтобы она была способна реорганизовать технически не только промышленность, но и сельское хозяйство, но и наш железнодорожный транспорт. А для этого надо было пойти на жертвы и навести во всём жесточайшую экономию, надо было экономить и на питании, и на школах, и на мануфактуре, чтобы накопить необходимые средства для создания индустрии. Другого пути для изживания голода в области техники не было» .

В неправленой стенограмме этого выступления встречаются ещё более четкие выражения: «мы страну из состояния голода, страну громадную с маленькими очагами промышленности, полудикую, мелкокрестьянскую, полусредневековую страну, мы эту страну вывели и поставили на новые рельсы; идя на жертвы — это верно».

Эту риторику Сталин использовал для того, чтобы оправдать жестокости периода коллективизации — голод, низкий уровень жизни, сверхэксплуатацию, репрессии (а это ведь ещё 1937 года с его кулацкой операцией не было): «Может быть, люди меньше бы скулили, но у нас не было бы промышленности, не было бы нынешнего сельского хозяйства, у нас не было бы авиации, не было бы танков, не было бы настоящего железнодорожного транспорта, не было бы химии, не было бы тракторов, комбайнов, не было бы сельскохозяйственных машин» .

Для того чтобы санкция на жестокости и кровавые эксперименты режима была максимально убедительной, Сталин постоянно апеллировал к внешней угрозе, с которой, якобы, не могла справиться царская Россия, поскольку была отсталой и невооруженной техникой. Тут он даже льстил русским — мол, не сдались окончательно, несмотря на ничтожество царизма. В записанной Р.П. Хмельницким речи 2 мая 1933 года на приеме в честь участников первомайского парада соответствующие пассажи звучали так:

«Партия, руководящая миллионами людей, бросила лозунг “догнать и перегнать” и эти миллионы умирали за этот лозунг в ожесточенной борьбе… Этот лозунг смерти бывшей России, которая никого не догоняла и сотни миллионов людей топтались на месте, никого не догоняя, в этом была смерть бывшей России способнейших людей. Оставляя в стороне вопросы равноправия и самоопределения, русские — это основная национальность мира, она первая подняла флаг Советов против всего мира. Русская нация — это талантливейшая нация в мире [сравните русский и германский капитализм в смысле вооружения до Октября и сейчас у нас]. Русских били все — турки и даже татары, которые 200 лет нападали и им не удалось овладеть русскими, хотя они тогда были плохо вооружены. Если русские вооружены танками, авиацией, морским флотом — они непобедимы, непобедимы. Но нельзя двигаться вперед плохо вооруженными, если нет техники, а вся история старой России заключалась именно в этом».

Оставляя в стороне комплименты русским как «основной национальности мира», которая самораскроется, как только по воле партии вооружится авиацией и танками, мы обнаруживаем всё тот же базовый тезис. Историческая Россия, оказывается, топталась на месте, все усилия сотен миллионов людей были напрасны, техники у неё не было, потому-то и понадобился большевизм, чтобы начать «догонять».

Ответ на пассаж, что Россию все били, дал замечательный русский писатель и национальный мыслитель Иван Солоневич в своей «России в концлагере»:

Но что ещё интересней, тезис Сталина про «битую Россию» опровергает… сам Сталин. В дневнике главы Коминтерна Георгия Димитрова содержится подробный конспект сталинской речи на приеме 7 ноября 1937 года, превратившейся в своеобразный панегирик созданному царями государству: «Русские цари сделали много плохого. Они грабили и порабощали народ. Они вели войны и захватывали территории в интересах помещиков. Но они сделали одно хорошее дело: сколотили огромное государство — до Камчатки. Мы получили в наследство это государство» . Здесь уже оказывается, что не русских при царях били, а напротив — цари вели войны и захватывали территории, причём захватили их очень много. «Битым» такое, право же, не под силу.

Тезис о «вечно битой России» был слабым местом сталинской пропаганды и поэтому она от него скоро отказалась. А вот тезис о «недостаточной технической вооруженности», которую, якобы, преодолела советская власть, закрепился надолго и стал своего рода общим местом пропаганды.

Итак, фундамент сталинизма — это тезис: «историческая Россия — бесконечно отсталая страна», «полудикая и полусредневековая» — Белое Конго, в «приобщении к цивилизации» которого допустимы любые, самые нечеловеческие жестокости.

Первым камнем в фундаменте сталинского пьедестала является тема Индустриализации. Якобы отсталая, при ничтожных царях, Россия совершила при генсеке невероятный скачок в промышленном развитии, вырвалась на передовые позиции в мире и, благодаря этому, стала победительницей Гитлера и сверхдержавой.

Этот тезис — ложь сразу в нескольких отношениях. Царская Россия не была отсталой страной ни в индустриальном, ни в военно-промышленном отношении. Эта страна динамично развивалась, и нет никаких оснований предполагать, что достигла бы меньшего уровня индустриального развития нежели тот, что был достигнут СССР к 1939 году.

Советские учебники гипнотизировали нас диаграммами промышленного роста по сравнению с «Россией в 1913 году». И никто не задавался вопросом: «А, что, не будь революции, Россия так бы и осталась на уровне 1913 года?» Ещё один наивный вопрос, который никто никогда так и не задал советским учителям истории: «Если царская Россия была промышленно отсталой страной, то откуда же в ней взялся рабочий класс, авангардом которого назначила себя партия большевиков?»

Индустриализация в России началась в 1890-е годы, во многом благодаря энергии графа Витте, последователя великого немецкого экономиста Фридриха Листа, теоретика производительных сил (именно у него украл этот термин Маркс) и протекционизма. Деятельным соратником Витте был Д.И. Менделеев, не только химик, но и организатор нашей нефтяной промышленности, выдающийся экономист — продолжатель протекционистских идей Листа.

Пользуясь полной поддержкой государей Александра III и Николая II, Витте добился впечатляющего промышленного скачка, хотя многие и упрекали его в том, что этот скачок чрезмерно перенапрягал силы крестьянской России, что отразилось в ходе мятежей 1905—1906 года, совпавших с циклическим экономическим кризисом в мировой системе.

С 1909 года в России начался новый экономический подъём и новая волна индустриализации, связанная с именем П.А. Столыпина. Столыпинский подход был более щадящим по отношению к деревне, чем виттевский: деревня из донора экономики превратилась в соучастника и совыгодополучателя индустриализации. Великая война, несмотря на чрезвычайность условий, ещё подхлестнула военно-промышленное развитие страны.

И лишь революция, большевистский военный коммунизм, гражданская война привели к чудовищной разрухе, скатившей страну практически в каменный век. И Сталин как член большевистского руководства нес за это прямую ответственность.

Бесконечно отсталая страна не могла бы построить Транссиб, заводы Донбасса, линкоры, тяжелые бомбардировщики; не могла бы в считанные месяцы войны развернуть полноценный ВПК и держать три фронта, на двух из которых устойчиво побеждала; в ней не могли бы вестись расчёты космических траекторий, закладываться основы учения о центрах происхождения культурных растений и создаваться полярная авиация.

Вот типичное необольшевистское высказывание:

Что ж, давайте посмотрим на цифры.

«5 млрд квт/ч электроэнергии». В 1916 году производство электроэнергии в Российской Империи составляло более 4,7 млрд квт/ч при эксплуатации 11 800 силовых установок. То есть благодаря большевикам и «ленинскому плану ГОЭЛРО» производство электроэнергии в богатейшей энергоресурсами стране 11 лет топталось на месте.

«800 автомобилей». В общей сложности на территории Российской Империи (РИ) за восемь лет с 1907 года по 1 января 1915 года было произведено и собрано 12 446 автомобилей. То есть в начале исторического пути российского автомобилестроения в царской России выпускались 1555 автомобилей в год. А 11 лет пролетарской революции и самого прогрессивного в мире строя этот показатель за 11 лет снизили вдвое.

При том, что эти 11 лет автопромышленность в РИ, конечно же, бурно бы развивалась и, скорее всего, показатель в 200 тыс. был бы достигнут к 1928 г., а может и раньше.

«2000 металлорежущих станков». В 1913 г. в Российской Империи было выпущено 1800 металлорежущих станков, к 1916-м их производство выросло до 5700 станков в год. То есть большевики к 1928 году показатель производства металлорежущих станков в России снизили втрое.

Именно ленинизм и революция отбросили страну на полтора столетия назад. И это не преувеличение. В 1750 году доля России в мировом промышленном производстве составляла 5%, к 1900 году она составляла 8,8%, в 1928 показатель составлял 5,3%, то есть мы были отброшены ленинизмом в середину XVIII века. (Цифры по: Paul Bairoch. International industrialization levels from 1750 to 1980, in: Journal of European Economic History, Vol. 11, no's 1 & 2, Fall 1982; современные подсчёты ИМЭМО РАН дают Росссийской Империи и вовсе 12,7% мирового промышленного производства к 1913 году.)

Даже если допустить предположение, что некоторая отсталость индустрии России от таких стран как Германия или США существовала, она касалась таких косметически преодолимых деталей, что оправдать эту коррекцию линий носа и размера груди с помощью ампутации конечностей и вспарывания живота не приходится.

Поэтому сталинистам и приходится для поддержания своего учения с пеной у рта реагировать на любые указания на нормальность развития России, на то, что никакой чрезвычайной ситуации не было. Чем дальше, тем больше так называемый «позитивный сталинизм» начала «нулевых» с его культом Большого Проекта порабощается ненавистью к так называемым «булкохрустам».

«Позитивный сталинизм» был сосредоточен на том, что наша страна при Сталине совершала великие дела — от победы над Германией до строительства промышленности, преобразования природы, строительства каналов — и это контрастировало с чудовищной деградацией, наблюдаемой нами в 1990-е годы. На фоне Чубайса и всеобщего разграба «Большой Проект» Сталина действительно мог выглядеть местами симпатично, особенно с учетом звучавшей в период, когда идеологией руководил Жданов, яркой русской националистической риторики. Сталинская чрезвычайщина могла выглядеть на этом фоне оправданной величием дела.

Однако рост наших исторических знаний, освобождение от историографических мнимостей советской пропаганды показали — никогда, нигде и ни в чём советский проект не превзошел по темпам результатов Российской Империи, которые достигались без всякой чрезвычайщины.

Для начала пришлось признать, что Революция отбросила страну назад на несколько столетий. Весь период революции, гражданской войны, НЭПа страна переживала глубочайший спад, по сравнению с «1913 годом». Лишь в результате сверхусилий удалось сравняться с показателями этой магической даты, что подавалось как крупнейшее достижение. При этом обрабатываемые агитпропом школьники и студенты должны были забыть, что вообще-то без революции страна между 1913-м и 1929 годами динамично бы развивалась, а вот сравнение с гипотетическим «1929 годом при царе» оказалось бы катастрофически не в пользу большевиков. Весь сталинский период страна, «задрав штаны», догоняла упущенные в 1917 году шансы и догнала их далеко не все.

Чем дальше продвигаются наши исследования, тем более очевидно, что по всем значимым направлениям социальной и научно-технической модернизации Российская Империя шла на достаточно хорошем уровне, разгоняющимся темпом, а кое-где и впереди планеты всей.

Царизм достиг выдающихся успехов в железнодорожном строительстве. Был построен уникальный глобального геополитического значения проект — Транссиб. В кратчайшие сроки в 1915—1916 годах была построена Мурманская железная дорога, часть которой проходила за полярным кругом по вечной мерзлоте — её роль в организации снабжения СССР союзниками в годы Великой Отечественной трудно переоценить.

Начато строительство Турксиба, завершенное советской властью, объявившей это «великой стройкой социализма». По настоянию П.А. Столыпина была построена в 1907—1916 годах Амурская железная дорога, сыгравшая такую важную роль в маневрировании войсками в 1941—1945 годах.

Сравнимых успехов в железнодорожном строительстве сталинизму достичь не удалось. Строительство БАМа превратилось в бесконечную эпопею, не вполне завершенную и по сей день. Заброшена Трансполярная магистраль, возобновленная лишь в наши дни.

И это при том, что на стройках сталинизма массово использовался дармовой труд заключенных. В царской России заключенных тоже привлекали, но на возмездной основе и за существенное сокращение срока наказания. Трудовые армии рабов сталинизма, неся чудовищные потери, всё-таки не могли выполнить работу, с которой без труда справлялись царские работяги.

Практически на любом направлении сталинская модель модернизации оказывалась запоздалым и неполным осуществлением царских проектов — например в строительстве лесозащитных полос, изобретенных и внедренных царским лесоводом Н.К. Генко.

Всюду заявления «впервые только при советской власти» оказывались ложью. Автозавод имени Сталина (впоследствии ЗИЛ) был основан в 1916 году, когда царское правительство начало ускоренную автомобилизацию армии.

Танк Т-34 был разработан в конструкторском бюро при Харьковском паровозостроительном заводе, одном из флагманов царского ВПК, основанном в 1896 году. Характерно, что «сталинский» Харьковский тракторный завод, закупленный в Америке, сравнимого вклада в оборону страны не внес, хотя его тракторная продукция, не будем спорить, была очень важна.

Сколько было сказано большевистской пропагандой громких слов о том, что, если бы не революция, то русские крестьяне так и пахали бы землю сохой, впряженной в лошадь, а не тракторами. Но не говорилось о том, что в результате революции пахать пришлось не свою землю, а колхозную, зачастую той же сохой, в которую нередко впрягались женщины (особенно во время и после войны), а многие вовсе не пахали никакую землю, поскольку умерли; насчёт тракторов речь идет о банальной лжи.

Ещё в 1903 году Яков Васильевич Мамин изобретает свой первый двигатель на тяжёлом топливе — русский дизель, а в 1911 году создает трактор собственной конструкции «Русский трактор-2» (2-!!!) и на Балаковском заводе (ныне носит имя его и его расстрелянного в 1938-м брата) начинает его производство, построив до революции больше ста тракторов. К 1917 году уже десяток заводов в России развернули строительство тракторов отечественной или импортной конструкции. Россия в тракторостроении шла почти наравне с лидерами отрасли — американцами — и была отброшена на десятилетие назад лишь революцией.

Пример Маминых опровергает ещё и миф о том, что при царизме у крестьян не было шансов достичь успеха. Яков и Иван Мамины выходцы из крестьянской семьи в селе Балаково, достаточно рано проявили свои технические таланты и были поддержаны помещиком Кобзарем, оплатившим Ивану инженерное образование в Саратове (заметьте, не за границей и не в Москве, а в Саратове). «Проклятый кровопивец» помещик так же предоставил братьям кредит для открытия чугунно-литейного и механического завода. Не так обошлась с развернувшимися вовсю братьями советская власть. Ивана в 1938 году расстреляли, а Василий вынужден был уехать с Волги в Челябинск.

Большевистская идея продолжения индустриализации, уже на коммунистической основе и под новой властью, не содержала в себе никакого сталинского новшества. При царе индустриализация шла уже четверть века и большевики, как могли, пользовались её плодами.

Сталин может быть назван внесшим вклад в индустриализацию только в том отношении, что изобрел новый её метод — индустриализация не за счёт напряжения сил деревни, как у Витте, но за счёт тотального экономического ограбления её, как предлагали Троцкий и Пятаков. Сталинская индустриализация пошла за счёт физического уничтожения русской деревни, за счёт сгона в колхозы, карательных акций, массовой ссылки, голода и террора. Да, такого метода индустриализации до тех пор в мире не знали нигде и отлично без него обходились, как обходилась царская Россия. Однако может ли считаться изобретение каннибализма вкладом в кулинарию?

Великий вклад Сталина в индустриализацию состоял в том, что впервые в истории человечества рабский труд был положен в основу не античной, не плантационной, а непосредственно индустриальной экономики. Сталин превзошел египетских фараонов — ведь это только в советских учебниках пирамиды строили рабы. На деле — рабочие команды крестьян, участвовавшие в строительстве колоссальных сооружений, получали неплохую по древнеегипетским меркам оплату и содержание. Сталину удалось показать, что южные рабовладельцы смогли бы индустриально конкурировать с промышленным Севером, если бы отказались от своего патерналистского отношения к рабам и вместо плантаций отправили бы их под присмотром жестоких надсмотрщиков строить заводы, дороги, рудники…

В условиях победы над капиталом (и над частным капиталом, и над капиталом как таковым, — так как такого капитала у режима, который уничтожил накопления высшего и среднего класса, произвел революционный дефолт по внешним займам и превратил страну в осажденный лагерь, не было) индустриализация, казалось, была невозможна. Однако Вождю и Учителю удалось победить законы экономики — ведущим производственным фактором на индустриальных стройках социализма, а также при строительстве северных каналов и железных дорог через мерзлоту стал труд. Рабский труд. И экономическая рентабельность большинства промышленных проектов резко повысилась. Теперь эшелон зеков заменял дорогостоящую технику, экономя капиталы дважды. Во-первых, на новую технику, во-вторых, на содержание самих рабочих.

Тот же принцип выведения труда на роль первого производственного фактора и сокращения роли капитала Сталин стремился применять во всём, включая науку. «Шарашка» и угроза ареста оказались гораздо более эффективным (по крайней мере, краткосрочно) стимулом научно-технического роста, чем немецкая колбаса и американские дома с бассейнами. Жаль, что биология не механика, даже угрозой расстрела Вавилов бы не смог заставить хромосомы пшеницы яровизироваться, а потому был уничтожен в пользу шарлатана Лысенко, который обещал распространить сталинскую трудовую дисциплину и на растения…

Война застала Сталинский СССР с ещё незаконченной индустриализацией, с зависимостью от внешних поставок по множеству категорий оборудования, в долгах как в шелках, с истребленной или посаженной значительной (и зачастую выдающейся по умственным и деловым качествам) частью населения, с уникальной индустриально-рабовладельческой экономикой. Любой органический вариант развития, в особенности «столыпинский» его вариант, давал России, конечно же, куда лучшие исторические перспективы.

Советский Союз до войны был экономической колонией американского капитала. Американцы строили Сталину заводы. Американцы для получения оплаты за эти заводы покупали «эрмитажные» картины и то самое зерно, которое отнимали у коллективизированных крестьян, в результате чего те начали массово умирать с голода. Но, конечно, всех экспортных возможностей сталинского СССР не хватило бы для проведения полноценной индустриализации. Значит советская экономика субсидировалась США. С какой целью? Показала Вторая мировая война, когда миллионы русских солдат оказались бесплатной пехотой, завоевавшей мировое господство прежде всего для Америки. Достаточно сравнить военные потери СССР и США, чтобы стала понятна цена, которую мы заплатили за построенный американцами Днепрогэс.

При этом даже после всего людоедского индустриального рывка Сталину не удалось компенсировать отставание от проектных возможностей царской России. Мало того, так и не удалось догнать её на некоторых направлениях – например, трижды генсек затевал строительство советских линкоров и ни разу большая кораблестроительная программа не была завершена, при том, что за десятилетие между Русско-японской и Первой мировой войнами Российская Империя создала один из мощнейших в мире военных флотов и в Великую Отечественную город на Неве защищали огнем своих орудий именно царские линкоры.

Но ядерные реакторы-то! Это уж точно Сталин! Нет. И это не так. Сталинская ядерная программа была воскрешением заброшенной после революции царской атомной программы и опиралась на её фундамент. Уже в 1907 году началась эксплуатация Тюя-Муюнского уранового месторождения в Ферганской долине. В 1908 году в Санкт-Петербурге заработал экспериментальный завод по переработке урановой руды, за 5 лет переработавший 665 тонн. В 1911 году в Российской Академии Наук была создана радиевая лаборатория во главе с академиком Вернадским. Именно Вернадский в годы войны вновь привлечет внимание Сталина к теме атомной бомбы. К 1914 году в России уже было четыре радиологические лаборатории. Физики, способные разобраться в американских атомных секретах, появились именно благодаря лучшему в мире царскому образованию.

Но в космос-то, в космос товарищ Сталин точно полетел сам! Ну, во-первых, не Сталин, ещё неизвестно как Сталин отнесся бы к идее бесполезно запускать дорогостоящие ракеты ради пиара – он был человек по-мелкому прижимистый. Впрочем, если в логике сталинского маршрута, то да.

А во-вторых, работы пращуров нашей космической программы – и Циолковского и Цандера были написаны уже до революции. Ещё до революции написал свою первую работу и Александр Шаргей, более известный как Юрий Кондратюк, в будущем белый офицер и разработчик знаменитого гравитационного маневра, который использовался нами и американцами для полетов на луну.

Нет ни одного индустриального и научно-технического направления, в котором Российская Империя без революции не могла бы развиваться так же, или ещё более успешно, чем она развивалась после революции. С той только разницей, что это не обошлось бы в бесчисленное множество унесенных революцией и террором жизней.

Куда мы ни кинули взор, всюду в царской России мы находим опровержения базовой сталинистской доктрины «Белого Конго» и приходим к выводу:

1. Россия была передовой страной тогдашнего мира и ни в одной области не имела столь радикального отставания, чтобы это требовало чрезвычайной кровавой самоколонизации.

2. Существование в России вполне было выгодно частному человеку и существовал достаточный набор ненасильственных стимулов, чтобы сделать его агентом развития, в частности, существовали надежные социальные лифты.

3. Культура и традиции были фактором силы, сплоченности и устойчивости, и никакого критически тормозящего влияния на развитие не оказывали.

4. Страна стояла на высоком уровне социальной гуманности (порой слишком высоком, что её разоружило перед революционерами). Архаизация социальных технологий в ней была абсолютно искусственна.

5. У России было своё место в мировой системе, что позволяло развиваться в сотрудничестве и соперничестве с другими странами, меняя и комбинируя партнеров, как это было выгодно, и оптимизируя соотношение затрат и приобретений.

Только уверенность советских пропагандистов в зашоренности восприятия советских детей позволяла, не рефлексируя, помещать в учебнике картину, рассказывающую о том, как во имя тяжелой индустрии уничтожается потребительская и советский человек остается буквально с голым задом.

Большевизм и сталинизм не вывели Россию из дремучей тьмы к царству света, а напротив – затормозили и исказили динамичное и органичное развитие страны, внеся в него такие элементы как истребление целых социальных слоев, использование рабского труда, террор против крупнейших ученых. Нищету масс.

И когда современные государственные мужи делают книксены не перед царями Александром III и Николаем II, не перед министрами Вышнеградским, Витте и Столыпиным, а именно перед «человеком труда» Сталиным, у меня иногда закрадывается нехорошее впечатление, что их интересуют не столько индустриальные достижения, сколько кровавые людоедские технологии.

И от этого пристального заинтересованного взгляда людоеда становится как-то не по себе.

Прославление Сталина – это не историческая справедливость и даже не исторический миф. Это отравление сталинской и собственной пропагандой, принятие плакатов за реальность. И, главное, это угроза нашему будущему. Это ложный анализ условий и хода промышленного рывка России в ХХ веке и ложный набор рецептов интенсификации этого рывка в будущем.

Культ сталинского «эффективного гипернасилия» не только по-человечески антигуманен и греховен. Он ещё и неэффективен. Поднять экономику с помощью гипернасилия, с помощью мобилизационных планов и пятилеток, с помощью снижения доходов трудящихся и их внеэкономического принуждения, – в реальности невозможно.

Рывок как рывок вообще фактически невозможен. «Рывками» сталинские достижения были только по сравнению с ленинскими провалами. Никогда сталинской экономике так и не удалось выйти на проектные темпы органического индустриального развития царской России. Рецепты индустриализации необходимо брать у Александра III, Менделеева, Витте, Николая II и Столыпина, а не у Сталина.

ХЬЮИ ЛОНГ. ЖЕРТВА РУЗВЕЛЬТА? ПРЕДТЕЧА ТРАМПА?

Хьюи Лонг – губернатор Луизианы, сенатор США (единственный убитый в должности), конкурент Франклина Рузвельта в составе Демократической партии США. Лонг стремительным метеором пронесся по небосклону американской политики рубежа 1920-30-х и оказался настолько опасен для истеблишмента, что подвергался постоянным клеветническим нападкам при жизни, включая обвинения в «фашизме».

Еще при жизни Лонга спивающийся Синклер Льюис сочинил заказной роман «У нас это невозможно», где Лонг был изображен в виде американского Муссолини, Берцелиуса Уиндрипа, приход которого к власти превращает США в диктатуру латиноамериканского образца. Смысл романа, и созданной на его основе пьесы, был вполне прозрачен – представить Франклина Делано Рузвельта как спасителя демократии в Америке от фашистской гадины. В 1936 году рузвельтовское «Управление общественных работ» (WPA), в период «нового курса» руководившее трудовыми армиями полутоталитарного образца, ставила спектакли по пьесе Льюиса по всей стране.

Впрочем, к тому моменту «фашистская угроза» уже стала абстрактной – убитый Хьюи Лонг лежал в могиле, причем ответственность за его странную смерть и тогда и сейчас возлагалась многими на Секретную Службу США.

Чем же Хью Лонг так насолил американскому истеблишменту? Прежде всего тем, что на посту губернатора Луизианы в 1928-32 заложил основы современного социального государства, реально ориентированного на интересы большинства – наиболее бедных слоев населения этого штата глубокого Юга.