XX век. Уроки истории. 1900-1939

Однако сработали два фактора. Во-первых, очень мощная британская судостроительная промышленность. В 1917 и 1918 годах британцы строили новые транспортные суда быстрее, чем немцы их топили. Таким образом, этот счёт шел в их пользу.

Во-вторых, что ещё более существенно, вся эта история с подводной войной очень не нравилась США, привыкшим торговать со всеми, а также испытывавшим определённое чувство родства с англичанами. Хотя, конечно, в Америке была достаточно сложная этническая ситуация, из-за, конечно, США долго не могли вступить в войну. Дело в том, что там были два очень сильных меньшинства, настроенных прогермански и антианглийски. Первым были, конечно же, немцы, которых в США было огромное количество (именно из них произошли президенты США Эйзенхауэр и Трамп). причём, немцы заселяли сплошняком целые регионы, например, район Великих озёр. Их симпатии к Германии были очень и очень серьёзными. Представитель американских немцев, писатель и поэт-декадент Джордж Сильвестр Вирек развернул активную кампанию против вступления в Первую мировую войну, весьма прогерманскую по своей сути (этим же он попытается заняться и во Вторую мировую, но будет арестован и отправлен в тюрьму).

Вторым меньшинством были ирландцы, ненавидевшие англичан просто отчаянно, больше, чем немцев. Весной 1916 года, во время войны, в центре Дублина было поднято самое настоящее восстание, получившее название Пасхального. На несколько дней повстанцы-националисты захватили контроль над городом. Англичане очень кроваво его подавили. Фирменное английское лицемерие: они говорили, что вот, русский царь не должен ни в коем случае подавлять «демократические протесты», притом, что они сами только что утопили в крови народное восстание в Ирландии. По итогам Первой мировой войны Ирландия всё-таки получила самоуправление, которого она так давно добивалась, и получила статус доминиона в составе Британской империи. Во Второй мировой войне Ирландия никак не поддерживала Британию, фактически симпатизируя нацистской Германии. Она отказалась наотрез предоставлять свои порты для нужд антигитлеровской коалиции, объявив о своём нейтралитете. Мало того – премьер-министр Ирландии Имон де Валера, бывший в своё время одним из лидеров ирландских повстанцев и настроенный откровенно антианглийски, не желавший и не признававший никаких компромиссов с британскими властями, в 1945 году выразил официальные соболезнования Германии по случаю смерти Гитлера.

По этим причинам, американская администрация президента Томаса Вудро Вильсона очень долго не хотела влезать в Первую мировую войну. Вильсон выиграл в 1916 году выборы (на второй срок) под лозунгом «Он удержал нас от войны». Но, тем не менее, весной 1917 года, после падения монархии в России и разрастания в ней проблем, США всё-таки объявили о вступлении в войну. Мотивация их была такая: так была бы главным гегемоном в мире Россия по итогам Первой мировой, но теперь гегемонами будем мы. Вступая в войну, они поступили очень интересно – привезли на континент огромное количество солдат, но, при этом, без оружия и без всякой техники, которые им выдали на месте англичане и французы. Но, тем не менее, в переломе ситуации в 1918 году, именно вот это вот американское «пушечное мясо» сыграло довольно значительную роль.

В итоге, несмотря на то, что в результате революции и прихода к власти германских сателлитов – большевиков (которые заключили с ними формальный договор о союзе), немцы устранили опасность русского фронта, Германии это не помогло. В 1918 году она потерпела поражение, притом, что ни один солдат Антанты не вступил на территорию собственно Германии. Их просто разбили на севере Франции совместные франко-британо-американские войска, после чего, подточенная блокадой, Германия рухнула. В ней началась такого же типа революция, как и в России. Монархия была свергнута, с той разницей, что Вильгельму удалось свободно уехать на жительство в нейтральные Нидерланды.

Другое дело, что в Германии силы порядка сорганизовались более быстро и своих большевиков буквально в течение месяца-двух уничтожили (в январе 1919 года в Берлине казнили лидеров немецких коммунистов Карла Либкнехта и Розу Люксембург, а уже в начале лета расстреляли руководителей Баварской советской республики). Поэтому у них никакой коммунистической революции не случилось, хотя попытки были. Но их в значительной степени научил этому как раз пример России (причём, что любопытно, Роза Люксембург и руководитель Баварской советской республики Евгений Левине были евреями из России). Вообще очень важным фактором всего того, что происходило после Первой мировой войны и после революции в России, было то, что в остальных странах старались революции подавлять очень быстро или достаточно оперативно их предотвращать – сочетанием с каких-то уступок с одной стороны и очень резких политических движений с другой. Всё это делалось именно потому, что все посмотрели на то, что происходило в России и себе подобного, в общем-то, никто не хотел.

В итоге, к концу Первой мировой войны сложилась грустная и парадоксальная ситуация: в 1917 году казалось, что Антанта вот-вот восторжествует, в течение года Россия нанесёт решающий удар, союзники, в свою очередь, поднажмут – и Германия рухнет. И вот, ровно накануне этих событий, начинается февральская революция в России. Конечно, трудно её однозначно назвать революцией, поскольку, в значительной степени, она носила характер государственного переворота. Очень важно отметить то, что агитация в пользу этого переворота велась под лозунгом: «Царь недостаточно хорошо руководит боевыми действиями!» и при этом активно распространялись различная ложь и клевета на этот счёт. Хотя, на деле, русские войска стояли на территории двух из трёх граничивших с ней вражеских государств (Австро-Венгрии и Турции). Для сравнения отметим, что немцы стояли на Западном фронте довольно близко от Парижа (а к Петрограду немцы достаточно близко подойдут только в феврале 1918 года – как раз после активного развала армии большевиками).

При этом были полностью оккупированы Сербия и Черногория, оккупирована большая часть Румынии. На Западе союзники контролировали совсем небольшую часть Бельгии и немного территории Эльзаса. То есть, везде, в пределах Европы Россия была наиболее успешной из всех стран Антанты. Однако именно это, в значительной степени, и стало причиной того, что для многих показалось возможным, что в России поменяют режим и, соответственно, русские сделают всю работу, при этом, не получая тех плодов, которые были им обещаны по итогам войны. Собственно, это был один из важных механизмов проведения революции в России.

Рассказывать, что «царь проиграл войну», а товарищ Сталин её «выиграл» попросту бесстыдство — даже при крупных потерях на фронте, Первая мировая война велась Россией гораздо экономней в смысле сбережения народа и не на своей территории (для сравнения — вся северная Франция была перепахана немецкими снарядами и даже когда война закончилась поражением Германии, немецкие солдаты стояли на французской территории, а французские на немецкой — нет). И именно большевики заложили своей политикой корни ужасной по демографическим последствиям для России Второй мировой войны, в то время как царская Россия намерена была кончить Первую прочным и гармоничным миром, который не оставлял бы Германии ни поводов, ни возможностей для реванша.

«Если бы Россия в 1918 году осталась организованным государством, все дунайские страны были бы ныне лишь русскими губерниями, — сказал в 1934 году канцлер Венгрии граф Бетлен. — Не только Прага, но и Будапешт, Бухарест, Белград и София выполняли бы волю русских властителей. В Константинополе на Босфоре и в Катарро на Адриатике развевались бы русские военные флаги...».

Не Россия проиграла — Россия как раз побеждала с хорошим счётом. Россию проиграли. Немцам нужна была на её месте разруха. Англичанам, французам и американцам — сразу после подписания Компьенского перемирия 11 ноября 1918 года стало на Россию наплевать. Уже весной-летом 1919 «союзнички» по сути драпнули из России, оставив белых разбираться с большевиками один на один, не оставив им даже военного снаряжения.

Вполне закономерно, что большевики в итоге восторжествовали, а одержав победу… первым делом вернулись к прогерманской ориентации. Из Рапалльского договора Советской России и Германии, из их военно-технического сотрудничества в 1920-е годы выросли корни Второй мировой войны, в которой именно Россия заплатила самую страшную и кровавую цену, которой можно было бы избежать, не затей мы революцию во время Первой.

Для Запада 11 ноября 1918 года в Компьенском лесу. Для России, исключенной тогда из мирного процесса, вверженной в кровавую смуту, эта война не окончена и по сей день. И не известно — закончится ли она когда-нибудь. Важнее то, что она перестает быть, наконец, забытой войной. Мы вспоминаем её героев, ставим им памятники, разыскиваем документы о своих прадедах и прапрадедах. Они, как и положено героям прошлого, предстают перед нами в романтическом ореоле — и в монументах, и в фильмах.

Они предстают перед нами как победители — ведь, в конечном счете, Россия довоевала своё во Вторую мировую. И победу одержала именно та Россия — царские линкоры защищали Ленинград, царские береговые батареи — Севастополь, по царскому Транссибу прибыли под Москву уральские дивизии, по Мурманской дороге, защищаемой девочками из «А зори здесь тихие», шли поставки ленд-лиза, царские унтера и прапорщики стали маршалами, хоть и спрятали своих «георгиев». Память о трагическом исходе смуты во время Первой войны не дала надломиться народной воле даже в самые страшные моменты Второй: «В воспоминаниях народа о Первой мировой войне, дезертирство с которой обернулось страшным возмездием, продолжавшимся целых 25 лет, побеждала мысль о том, что эту войну надо лояльно довоевать до конца», — писал философ Иван Ильин в дни Сталинградской битвы.

И здесь, пожалуй, мы можем найти своего рода провиденциальный смысл трагедии 1917–1918 годов, выявившейся только на большой, столетней дистанции. Победы делятся на истинные победы и победы Пирровы. Пирровы победы надламывают боевой дух армии. Истинные — это те, которые его укрепляют.

Антанта одержала в той войне Пиррову победу без России. Первая мировая душевно сломала победителей не меньше, чем побежденных. Вся послевоенная литература, характерными представителями которой являлись Эрих Мария Ремарк со стороны побежденных, и Анри Барбюс, Ричард Олдингтон и Эрнст Хемингуэй со стороны победителей, была рассказом о боли и ужасе. Поколение, проведшее в окопах 1914–1918 годы, потеряло себя и пережило страшный надлом — те же победители-французы вторую войну уже не вытянули. И сегодняшняя память о солдатах Первой мировой во всей Европе — это память о жертвах, совершенно лишенная привкуса победы.

И только для России память о Первой мировой, как о последней великой войне Империи, восстанавливаемая спустя столетие, окрашена в героические и романтические тона. Мы видим в наших предках героев, а не жертв. Сегодня, спустя столетие, Первая мировая — неисчерпаемый источник для нашего боевого духа в сегодняшнем неспокойном и опасном мире. Главным поэтом той войны для нас навсегда останется кавалер двух «георгиев» Николай Гумилев: «Словно молоты громовые / Или волны гневных морей, / Золотое сердце России / Мерно бьется в груди моей. / И так сладко рядить Победу, / Словно девушку, в жемчуга, / Проходя по дымному следу / Отступающего врага».

III. РЕВОЛЮЦИЯ В РОССИИ. 1917

1. Причины российской революции

Прежде всего нам необходимо понять причины революционных событий 1917 года. И здесь нужно отказаться от вбитой нам марксистскими авторами в подкорку установки на то, чтобы всюду искать социальные и экономические противоречия.

Как издевался над этим подходом Лев Николаевич Гумилев «Рабы были хорошие, но им жилось плохо, а рабовладельцы были плохие, но им жилось хорошо. А крестьянам жилось хуже». Вот это бесконечное «А крестьянам жилось хуже» превратилось в лейтмотив объяснений событий 1917 года. Мол российские крестьяне жили плохо и страдали от недостатка земли. Рабочим не доплачивали и они бастовали и боролись за свои права, под влиянием царского самодержавия экономика страны деградировала и противоречия становились все острее, а с началом первой мировой войны положение стало невыносимым и страна взорвалась.

Всё это не имеет никакого отношения к подлинным причинам революции по одной простой причине – все те же факторы можно было бы найти в истории множества других государств того времени. Никакого особенного ярко выраженного социального конфликта или стечения социально-экономических трудностей, которые обрекали страну на революцию в России 1917 г. не существовало.

Напротив, как справедливо указывают современные исследователи, страна динамично развивалась, в ней уже два десятилетия шла индустриализация, росло качество жизни не только высших, но и широких слоев народа. Особенно динамизировалось развитие страны в годы премьерства Петра Аркадьевича Столыпина в связи с реализацией его аграрной и переселенческой программы.

Аграрное перенаселение страны и в самом деле было чрезвычайно взрывоопасным фактором и одним из существенных обстоятельств, приведших к тому, что революционные потрясения начались и пошли так как пошли. Но это был пассивный фактор. Не будь реальных действующих факторов революции – само по себе положение крестьянства к ней не привело бы.

Что же это были за действующие факторы? В последние десятилетия в нашей историографии пользуется значительной популярностью если так можно выразиться – теория заговора. Говориться о заинтересованности в падении русской монархии иностранных держав. Интерес Германии был понятен, она хотела ослабить Россию чтобы выиграть войну. Интерес Англии был чуть менее очевиден – англичанам хотелось, чтобы их союзница Россия политически подчинилась их гегемонии, перестала претендовать на самостоятельную роль в мире. А для этого следовало устранить русскую самодержавную монархию и лично императора Николая II. Приводятся многочисленные факты английских интриг перед войной, деятельности посла Бьюкенена и его влияние на круги, которые готовили и реализовали антимонархический заговор.

И всё это, безусловно, справедливо. Но, все-таки, никакой заговор, никакое переплетение шпионских, масонских и прочих сил не могло бы запустить такой чудовищный механизм революции. Это была малая содействующая её причина.

Главной действующей причиной революции была ожесточённейшая война российской либеральной и революционной интеллигенции против Императорской семьи, нацеленная на ограничение, а, по возможности, уничтожение русского самодержавия.

В основе политического конфликта, приведшего к революции, лежал масштабный цивилизационный конфликт.

С эпохи петровских реформ Россия была глубоко вовлечена в структуры западной цивилизации - пользовалась всеми её достижениями и болела всеми её болезнями, в том числе социальными и идеологическими.

На протяжении нескольких столетий главным историческим движением западной истории было установление всеобщего равенства - политического, юридического, социального. На пути движения к этому равенству уничтожались аристократии, монархии, привилегии Церкви, социально-экономические барьеры. Основной формой движения к равенству в Европе были революции, образец которых дала Французская Революция 1789-1794 гг.

Революционный взрыв угрожал тем основным структурам русской цивилизации, которые еще сохранились после петровского реформаторского поворота - в частности, самодержавию и Православной Церкви. Перед лицом этой угрозы царская власть в России переложила курс со стимуляции западничества на его сдерживание, на системное противодействие европейской революции и проникновению её в Россию, и, в то же время, на укрепление самобытных основ русской цивилизации и в культуре, и в общественной жизни, и в геополитике. Наиболее отчетливым этот курс стал с эпохи императора Николая I, когда главной задачей правительственной политики стала русификация и коренизация русских.

Однако наследием "правительственной вестернизации" XVIII и начала XIX веков стал обширный слой российской интеллигенции и полуинтеллигенции. Эта интеллигенция жила и дышала в ритме европейской истории, воспринимала Запад как Землю Обетованную. А политику правительства интеллигенция воспринимала как злокозненное недопущение в эту Землю.

Интеллигенция превратилась в системную оппозицию новому курсу на сохранение и укрепление исторической самобытности России. Чаще всего цивилизационный конфликт оппозиционной интеллигенции с правительством облекался в форму разговоров о "социальному вопросе", о ненависти к "насильникам и эксплуататорам". Но сущностью было именно стремление включить Россию в контекст "европейской революции".

Постепенно от критики и пропаганды оппозиционная интеллигенция перешла ко все более жестким способам борьбы с правительством - подстрекательству мятежей, бунтов и террору, включая цареубийство, жертвой которого стал император Александр II – что поразительно, самый западнически настроенный из последних русских государей.

Интеллигенция рассматривала историческую форму русской государственности - самодержавие, ставшую одной из определяющих особенностей русской цивилизации, как препятствие на пути модернизации страны по западному образцу.

Одна часть интеллигенции представляла себе подобную "модернизацию" довольно умеренно, в либерально-буржуазном духе. Другие видели её как социалистическую или коммунистическую революцию, которая разожжет пожар "Мировой революции". Но и те и другие рассматривали Россию как "отсталую страну", а самодержавие, как "тормоз развития", который следует устранить любой ценой.

Интеллигенция полагала, что без царя, опираясь на самодеятельность народных сил, свободы и прогрессивные европейские учреждения развитие страны пойдет значительно быстрее. При этом огромные усилия правительства по экономическому и социальному развитию страны игнорировались, так как они сочетались с политически консервативным курсом. Исцеление же России виделось интеллигенции именно на путях усвоения западных форм - это было общим убеждением и умеренных либералов, и самых радикальных коммунистов-большевиков, которые тоже считали своей "программой минимум" либерально-демократическую республику.

Культура и образование в Российской Империи стояли на очень высоком уровне, развитой была и городская жизнь, особенно в крупных городах, соответственно интеллигенция рассматривала себя как гражданское сообщество, которое способно взять управление страной вместо самодержавия и справиться с этим управлением.

Миллионы крестьян, «народ» к благу которого апеллировала оппозиционная интеллигенция, представлялся ей как чисто пассивная сила, которая, когда она будет высвобождена, начнет развиваться в направлении, заданном политической утопией интеллигенции и под её руководством.

Редких сомневающихся, пытавшихся задуматься о подлинных взаимоотношениях с народом, закидывали камнями. Именно так случилось с авторами вышедшего в 1909 году сборника «Вехи» инициатор которого литературовед Михаил Гершензон осмелился написать:

«Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом, – бояться его мы должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной».

На следующие восемь лет понятие «веховство» превратилось в кругах интеллигенции в ругательство.

Вопроса о политической интеграции общества, о сохранении управляемости, перед оппозиционной интеллигенцией не стояло – казалось он решится автоматически. Спонтанным ходом народной жизни.

И это была центральная ошибка революционеров. На самом деле Российская империя начала ХХ века заключала в себе как бы две страны. С одной стороны, сравнительно компактная в демографическом смысле – 24 миллиона человек - городская Россия, которая жила примерно так же как любая европейская нация той эпохи.

Жизнь в Петербурге, Москве, Киеве, Варшаве, Одессе, Нижнем Новгороде, Саратове не сильно разнилась с жизнью в Вене, Будапеште, Берлине, Кельне, ни по качеству, ни по содержанию. Эта городская Россия строила нефтепроводы и аэропланы, ездила на автомобилях, сидела в кафе и пила чаи в своих усадьбах, писала стихи и симфонии. При этом нельзя сказать, что так жили только высшие классы. Если посмотреть на предвоенные фото молодого скорняка Егора Жукова, который вскоре станет бравым унтер-офицером на мировой войне, мы увидим молодого подающего надежды джентльмена.

Жители этой городской и усадебной России ощущали себя обществом, гражданским обществом, которое вполне способно к самоуправлению без участия постылого многим самодержавия и были уверены, что отлично проживут в конституционной монархии, как у просвещенных англичан, а может быть даже в республике.

Однако с этой Россией соседствовала огромная стапятидесятимиллионная Россия деревенская, существовавшая во многом в логике и ритме другой цивилизации. Её размеры еще и выросли за царствование императора Николая II на 50 миллионов человек – так сработали меры царского правительства по улучшению здравоохранения и питания, а значит и повышению выживаемости детей. При Николае II и, во многом, благодаря его личным усилиям понятие «Голод» начало уходить в прошлое.

Понятие это, конечно, изначально было пропагандистским и манипулятивным. «Голодом», подобным голоду 1891 года, на языке интеллигенции именовался недород, когда нехватка хлеба в тех или иных губерниях вела к недоеданию, эпидемиям и повышению смертности, в частности детской.

Ничего общего с тем голодом в виде физической смерти людей от дистрофии и даже каннибализма, каковой голод победившая революционная интеллигенция устроила народу в 1921 году в Поволжье или в 1932-33 году повсюду от Урала до Украины, царский «голод» не имел.

Но, тем не менее, с недородами правительство чрезвычайно эффективно боролось создавая системы помощи, развивая коммуникации для свободного маневра продовольственными ресурсами, попросту снимая с крестьян недоимки и раздавая им субсидии. Результатом этой политики был стремительный демографический рост сберегавшегося от законов социального-дарвинизма крестьянского населения. А значит крестьянская Россия становилась более мощной.

Городская Россия старалась проникнуть в нее своими инструментами – народными школами и земскими больницами, торговлей и транспортом. Но в целом оно не очень понимало как это работает.

Это сообщество имело свои собственные ценности и пожелания, например мечту о «черном переделе», то есть о том, чтобы избавившись от давления государства – не царской власти, а именно что всех давивших на деревню структур, разделить между крестьянами всю землю и помещичье имущество и зажить вволю.

Каким образом, например, царскому правительству при его исключительно скромных правительственных и полицейских ресурсах удается в общем и целом держать эту огромную сельскую Россию в повиновении. И уж совсем непонятно было причем тут тайна царской власти.

Как соединить эти две России в одну? На этот счет существовали две основных программы.

Первую можно условно назвать Столыпинской. Сущность её состояла в том, чтобы сделать основную часть крестьян ответственными собственниками, через это превратив и в ответственных граждан, которые смогут воспользоваться в своих интересах всеми выгодами городской России – например все возраставшей сетью железнодорожных коммуникаций, электричеством, школами, стоявшими на пороге введения всеобщего обязательного образования.

Двадцатимиллионная городская нация должна была превратиться в двухсотмиллионную.

Эту программу поддерживали правые силы городской России – националисты, октябристы (считавшие, однако, что правительство должно поделиться властью хотя бы с частью городской элиты). Но были у нее и противники, крайне правые, считавшие, что огорожанивание крестьянства лишь погубит традиционную Россию и её устои. Интересно, при этом, что некоторые крайне правые, в частности многие черносотенцы, придерживались почти крестьянских взглядов на многие вопросы, в частности на земельный, но считали, что инициатива решения этого вопроса по крестьянским правилам должна исходить от царской власти.

Второй программой была программа революционеров-террористов, эсеров, продолжавших традиции народников. Эсеры стремились по большому счету растворить городскую Россию в сельской. Исполнить основные пожелания крестьян, обеспечить им политическую власть, высвободив из под контроля царского правительства и надеяться на то, что народ сам собой управится, проявит мудрость и здравый смысл. Многие из эсеров (хотя не все, конечно), были одновременно осатаневшими от крови террористами и страстными патриотами, нежно любившими Россию и русский народ. Например организатор убийства великого князя Сергея Александровича Борис Савинков, не случайно превратившийся в 1917-1918 году в одного из вождей сопротивления большевикам, которых он воспринимал как национал-предателей. Как развивалась бы Россия если бы была реализована эсеровская программа мы никогда не узнаем, но сами её идеологи в мудрость народа верили свято.

Среди интеллигенции эсеровских воззрений придерживались достаточно многие. Однако большинство интеллигенции жило в своем городском пузыре. Например партия конституционных демократов, кадетов, партия либеральной интеллигенции, попросту игнорировавшая проблему двух Россий и полагавшая, что вся страна будет жить в том же ритме и в той же логике, что и городская, что вся Россия попросту примет над собой руководство профессоров-кадетов и будет подчиняться им по правилам парламентаризма.

Социал-демократы, меньшевики, тоже жили в городском пузыре, они интересовались прежде всего судьбой промышленных рабочих, которые составляли в стране меньшинство, и выступали за улучшение их уровня жизни и повышение политического представительства.

Наконец, были большевики, тоже социал-демократы, которые, однако, воспринимали рабочих не как объект об улучшении жизни, а как инструмент для слома всей общественной системы, разрушения эксплуататорского государства как такового, и построения утопического коммунистического общества. В виду полного утопизма своей программы и радикального социального нигилизма большевики не стеснялись ни какими средствами – от организации забастовок и военных мятежей до терроризма и грабежей сберкасс, которые именовались «экспроприациями» или «эксами». Знаменитыми мастерами эксов были Иосиф Джугашвили – Коба, Сталин, и его друг Симон Тер Петросян – Камо.

Бывали за большевиками и дела пострашнее, такие как убийство предпринимателя Саввы Морозова и получение партией страховки, которую он оставил на имя своей любовницы (и одновременно любовницы близкого к большевикам пролетарского писателя Максима Горького) актрисы Марии Андреевой. В организации этой смерти более чем основательно подозревали одного из виднейших соратников Ленина, руководителя боевой группы большевиков Леонида Красина, ухитрявшегося при этом жить двойной жизнью крупного специалиста-инженера.

Будучи абсолютно неразборчивы в средствах и считая монархию абсолютным злом революционные и даже либерально-оппозиционные группы охотно пользовались поддержкой иностранных держав. Например, во время русско-японской войны практически вся российская оппозиция жила на средства, выделявшиеся через резидента японской разведки Акаси Мотодзиро. Не чурались оппозиционеры ни связей с систематически враждебной России Англией, ни с Австро-Венгрией, ни с Германией. В последних двух странах были очень влиятельны их международные соратники – социал-демократы и они оказывали российским революционером всевозможную протекцию, в том числе устраивая их дружбу с полицией своих стран. Например, лидер большевиков Ульянов (Ленин) перед войной проживал на территории Австро-Венгрии рядом с границей России и имел такой авторитет у австрийских властей, что его иногда называли русским «вице-консулом», на средства тех же властей враждебной державы он издавал переправлявшуюся в Россию газету «Правда».

С началом Первой мировой войны австрийская полиция Ленина арестовала как русского подданного, однако он был стремительно освобожден и отправлен в безопасную Швейцарию. Безопасную прежде всего для самого Ленина, так как совсем рядом с местом его бывшего проживания начались бои и появились русские войска.

Отдельно необходимо сказать от роли национальных меньшинств. Россия была Империей – огромным пространством, на котором проживало множество народов. Проблема социальной интеграции этих народов начиная с царствования Александра III решалась через последовательную русификацию. Усвоение русского языка и русской культуры действительно действовали на многие народы положительно. Легко русифицировались немцы, за все время Первой мировой войны не было отмечено ни единого случая предательства балтийских немцев, наоборот именно немец генерал Ренненкампф нанес Германии первое и, как потом оказалось, решающее поражение всей войны. Несмотря на старую ненависть русифицировалась значительная часть поляков, граница между польской и русской интеллигенцией во многих случаях начала размываться, особенно за пределами собственной польских губерний.

Но были этнические окраины на которых русификации велось системное противодействие со стороны местных сепаратистских элит, например в Финляндии.

Однако самой болезненной проблемой для Российской Империи была еврейская, блистательно описанная Александром Солженицыным в его книге «Двести лет вместе».

Суть проблемы состояла в следующем – политика культурной русификации не давала в случае евреев ожидаемого результата. Еврейские юноши выучивались в русских гимназиях, говорили по-русски и даже писали прекрасные стихи, занимали места в высшем кругу российской интеллигенции, но, при этом, русскими себя конечно не считали. Как и во всех других странах Европы они считали себя евреями, говорящими на русском языке и вынужденными жить в России, где унизительно переживали свое неполноправие – наличие черты оседлости, ограничений при приеме в средние и высшие учебные заведения и так далее.

Еврейское юношество активно шло в революционеры, составляя значительную группу во всех революционных партиях, а в некоторых и большинство. Они рассматривали себя как наиболее несовместимую с самодержавием часть городской России. Однако многие другие группы в этой городской России эти юноши и девушки рассматривали как конкурентов, место которых они не прочь занять. При этом не испытывая никаких особо сентиментальных чувств и жалости к России деревенской.

Именно еврейская революционная интеллигенция, как не раз отмечалось, была в наибольшей степени заражена утопической идеей радикальной перестройки всего российского общества сверху донизу.

Часть еврейских революционных сил оттягивал на себя сионизм. Но таких фигур, как герой обороны Порт-Артура полный георгиевский кавалер Иосиф Трумпельдор, создатель еврейской самообороны в Палестине, или знаменитый политик и писатель Владимир Жаботинский, считавший, что евреи должны не делать революцию в России, а завоевывать для себя Палестину, было абсолютное меньшинство.

Но вернемся к главному. Итак, интеллигенция стремилась к свержению самодержавия с тем, чтобы перевести Россию на "правильную сторону истории", вовлечь её в основной поток мирового развития, как она его себе представляла.

При этом говорить с народом на таком сложном языке было, конечно, затруднительно. Даже идея свержения самодержавия за пределами узкого образованного слоя особой популярностью не пользовалась. Поэтому конкретной формой осуществления переворота стала атака на Царскую Семью, на личность русского императора и его августейшей супруги. Дискредитировав их можно было перейти к удару по самодержавной монархии как таковой.

Самодержавие, стремившееся сохранить в той или иной мере русский цивилизационный суверенитет, рассматривалось интеллигенцией как препятствие к развитию страны, соответственно оно подлежало уничтожению, а сама страна – переводу на «правильную сторону истории». Разумеется, объяснить большинству народа свои цели таким сложным языком интеллигенция не могла, а потому избрала стратегию личной дискредитации императора Николая II и царской семьи.

2. Оппозиция против царской семьи

Император Николай II был выдающимся государственным деятелем, но не того типа, который стал актуальным в ХХ веке, не диктатором, каковым Государь никогда совершенно не был. Он со всеми старался обращаться очень мягко, при этом будучи абсолютно, стопроцентно уверенным в своей самодержавной власти. Как подчёркивали современники, это был самый воспитанный человек, которого они когда-либо встречали в жизни. Он старался не применять жёстких, репрессивных мер и подавлять оппозицию на корню. Но, в то же время, император не был услужлив и не шёл на уступки. Люди очень часто не понимают такого отношения, им кажется, что если человек вежлив, то значит он сейчас поддастся, а если он не поддаётся, но при этом не ведёт себя резко или грубо, значит нужно на его давить ещё сильнее.

Человеком, который попался в эту психологическую ловушку и дошёл до настоящей ненависти к Императору, был Александр Иванович Гучков, лидер центристской партии «Союз 17 октября» (октябристов), выходец из семьи крупных промышленников, общественный деятель, человек с авантюрной жилкой (он то ездил воевать за буров в Южную Африку, то отправлялся делать революцию в Македонии) и человек с огромными, невероятными политическими амбициями.

При Столыпине Гучков был Председателем Государственной Думы, возглавлял партию октябристов. Первое время он хорошо сотрудничал с Премьером, но, в последний год его жизни, фактически предал и возглавил думскую оппозицию против него. После гибели Петра Аркадьевича, Гучков начал стремительно дрейфовать к роли лидера уже не парламентской, а общей оппозиции. Он активно перетягивал на свою сторону военных, распускал всевозможные слухи о Царской Семье, совершенно люто ненавидел Императрицу Александру Фёдоровну, которая отвечала ему в этом взаимностью.

Есть одна маленькая деталь, которая характеризует их взаимоотношения – в 1912 году в руки Гучкова попали письма Императрицы и царских детей к Распутину, написанные в нежном тоне, очень, очень ласковые и дружелюбные. Гучков начал эти письма распространять, как, якобы, компрометирующие Царскую Семью, после чего Государь попросил передать ему, что тот подлец.

После этого случая Гучков как личность для Императора перестал существовать. Государь был человеком не мстительным, общественная деятельность Гучкова продолжалась. Хотя Императрица высказывала несколько раз мнение, что было бы хорошо, если бы с ним что-то случилось. Возможно, конечно, что если бы так произошло, то ситуация повернулась бы по-другому.

Гучков был злым гением русской монархии последние пять лет её существования. При этом он был человеком выдающихся организаторских способностей, выдающегося политического активизма и считал, что вправе распорядиться судьбой монархии и особенно судьбой не устраивавшего его лично монарха так, как ему угодно.

В годы Первой мировой войны Гучков возглавил организацию под названием «Военно-промышленный комитет», где крупные промышленники решали вопросы снабжения армии (потом туда ещё пригласили представителей от рабочих).

Все армии, не только российская, но и армии других стран, во время войны столкнулись с серьёзными трудностями в области снабжения, поскольку никто не планировал, что война затянется на четыре года. Поскольку на военное министерство постоянно обрушивалась критика, и обвинения в том, что оно ни с чем не справляется, правительство пошло на сотрудничество с общественными организациями, одной из которых как раз и был Военно-промышленный комитет. В его задачу входила координация усилий промышленности по производству оружия, снарядов, обмундирования и прочего. Так же ВПК стремился договориться с рабочими, чтобы те не бастовали.

Фактически, Гучков этот комитет превратил в организацию по установлению контроля над промышленностью не только в интересах обороны, но и в интересах организации антиправительственной деятельности.

В этом ему помогали ещё два крупнейших предпринимателя той эпохи. Первый – Александр Коновалов, текстильный промышленник, один из богатейших людей не только в России, но и в Европе. Он ставил себе задачу покончить с царским самодержавием, привлекал к этому самую широкую оппозицию. Перед войной он собирал целые совещания оппозиции, на которых присутствовали даже большевики, которым он предлагал деньги, на что Ленин ответил согласием, но попросил это сделать анонимно, чтобы никто не узнал, что их партия берёт деньги у капиталистов. Второй – Михаил Терещенко, сахарозаводчик, фактически руководивший Киевским центром заговорщиков. Два крупнейших российских богача стояли рядом с Гучковым и занимались организацией оппозиционной деятельности наряду с организацией военной промышленности.

Рядом действовала ещё одна структура, – Земгор – «Главный по снабжению армии комитет Всероссийских земского и городского союзов», возглавлявшийся князем Георгием Львовым, главой Всероссийского земского союза, и московским городским головой Челноковым. Это также была общественная структура, в которой объединились общественники со стороны земств и городского самоуправления. Официальное обоснование было в том, что они заботятся о раненых, о мобилизованных, о снабжении армии всем необходимым.

При этой организации были специальные уполномоченные офицеры, прозванные в народе «земгусарами», которые носили квазивоенную форму, над чем многие смеялись. Деятельность Земгора, как и деятельность ВПК вызывала много вопросов, потому что там было больше пиара, чем действительной помощи фронту.

Существовали эти организации преимущественно на правительственные субсидии. Олигархи не вкладывали свои собственные средства на помощь армии, а брали деньги у государства и говорили, что распоряжаются ими намного лучше, чем государственные чиновники.

При этом очень часто на фронт привозились вещи из интендантства, на которые попросту переклеивались ярлычки. Эти организации систематически создавали атмосферу нетерпимости и ненависти к «бездарному правительству». Это постоянно звучало на их съездах, это постоянно звучало с трибуны Государственной Думы.

Центром оппозиции в Думе был "Прогрессивный блок", созданный в 1915 году (235 депутатов из 422). Его спонсором был депутат и крупный олигарх Коновалов, политическим покровителем Гучков, покинувший к тому времени Думу, а политическим лидером Милюков. В самом этом образовании были представлены самые разные силы – от либерала Милюкова до националиста Шульгина и даже недавнего монархиста-черносотенца Пуришкевича, формально в блок не входившего, но сомкнувшегося с ним по большинству вопросов.

Здесь стоит сказать о главном лозунге «прогрессистов» – о необходимости «правительства народного доверия». Для сравнения, кадеты выступали под лозунгом «ответственного министерства» – это когда Дума утверждает министров и премьеров, как в Британии. Прогрессивный блок взял эту идею и заменил более обтекаемым лозунгом. В их понимании это правительство должно было состоять их тех, кому доверяет их сообщество.

В премьеры прогрессисты намечали Гучкова, либо же того, за кем он будет стоять. Например, такая фигура, как военный министр генерал Поливанов – абсолютно гучковская креатура. Его на военное министерство назначили после того, как удалось убрать ненавистного и неприятного Гучкову генерала Сухомлинова. Это было сделано сразу после мерзкого «дела подполковника Мясоедова», жандармского офицера, с которым Гучков давно находился во враждебных отношениях, даже стрелялся на дуэли и ждал повода отомстить. Мясоедова обвинили в том, что он «германский шпион» и приговорили к смерти, а покровительствовавшего ему Сухомлинова вынудили уйти в отставку и его заместил гучковский ставленник Поливанов, который, впрочем, в министрах не удержался.

Один из членов Государственной думы Василий Маклаков написал знаменитую статью «Трагическое положение», опубликованную в 1915 году в газете «Русские ведомости». В ней говорилось о «безумном шофёре», который «править не может», «ведёт к гибели вас и себя», но «цепко ухватился за руль» и не пускает людей, «которые умеют править машиной», причём, всё это происходит на узкой дороге над пропастью. Далее задавался вопрос, как поступить: вырвать на скорости руль, рискуя при этом подвергнуть смертельной опасности всех остальных едущих в машине людей, или же ехать дальше, отложив попытку до более спокойного времени? Сам автор склонялся к тому, что лучше всего сейчас отложить все счёты с властью до победы над внешним врагом. По сути же это была откровенно подстрекательская статья о том, что царское правительство и сам Император – это и есть тот самый «безумный шофёр».

И вот на фоне этой атмосферы ненависти шла кампания по дискредитации Государя и Государыни, связанная с личностью Григория Ефимовича Распутина, крестьянина из Сибири, который был странником, человеком очень религиозным и обладавшим исключительно мощным гипнотическим, целительским и предсказательским дарованием, благодаря которому он смог приблизиться к Царской Семье.

Особенно близко относилась к нему Императрица, называвшая его «Нашим Другом», ценившая его духовные наставления и его практическую помощь по поддержке Цесаревича Алексея, который был тяжело и неизлечимо болен гемофилией – несвёртываемостью крови. Распутин умел эти кровотечения останавливать.

Для абсолютного большинства общества болезнь Цесаревича была тайной, о ней широко не сообщали. Поэтому появление такого человека как Распутин со стороны выглядело дико. Люди, вроде Гучкова, всё прекрасно знали о подлинной роли Распутина, но сознательно действовали ради дискредитации монархии, спекулировали на этом, не сообщая никому истины.

Распространялись всё более дикие слухи: сначала, что Царская Семья в руках каких-то «тёмных сил», в руках сектанта-оккультиста. При том, что никаким сектантом Распутин не был. Один из ближайших соратников Ленина профессиональный сектовед Владимир Бонч-Бруевич специально исследовал Распутина и написал целое послание о том, что ни к какой секте тот не принадлежит. Потом, во время войны работа врагов монархии стала уже более грубой – началось массовое распространение слухов о том, что Распутин, якобы, любовник Царицы, что во дворце будто бы происходят оргии.

Самое ужасное, что даже царские родственники поддерживали эту психопатическую атмосферу и дружно травили Александру Фёдоровну, у которой был непростой, несветский характер. Императрица была человеком очень религиозным, очень закрытым, очень замкнутым, нетерпимым к чужому мнению.

При этом у Государыни было очень доброе и чуткое сердце, она прекрасно проявила себя как великолепная медсестра в годы войны, занимавшаяся уходом за ранеными. Она сутки проводила в госпиталях, ассистировала при операциях, причём, даже самых сложных, потом долго утешала больных.

А вот управляться со светскими кумушками при дворе была неспособна и не имела к тому ни малейшего желания и стремления. В результате всё это придворное сообщество её откровенно ненавидело. В сочетании с тем, что она считала ниже своего достоинства объясняться по поводу Распутина, это дополнительно придавало напряжения и без того наэлектризованной атмосфере.

И не стоит забывать, что те структуры, которые действовали сначала во время французской революции, а затем и русской были очень похожи и работали по похожим шаблонам. Как во всех нынешних цветных революциях, организованных и проводимых при активном участии США, есть один и тот же шаблон, точно также можно увидеть откровенное единство шаблона между тем, как проводилась революция в конце XVIII века во Франции и тем, как проводилась революция в начале ХХ века в России.

Во Франции таким же объектом общей ненависти и клеветы была французская королева Мария Антуанетта. Для прямой атаки на монарха у масс было слишком монархическое сознание, а вот на супругу монарха оно распространялось уже в меньшей степени. Монарха атаковали через атаку на его жену.

Эта кампания привела к значительному падению престижа монархии и царской семьи среди военных, среди политического класса, даже среди придворных. Это истончало всю государственную конструкцию. Когда офицер принимал решение, применять силу против рабочих, идущих с плакатом против самодержавия, или же нет, у него всплывала в уме вся эта клевета, и он думал, что эти протестующие не так уж и неправы. Ощущение долга перед Императором этой клеветнической кампанией сильно подрывалось.

Россия воевала в Первой мировой войне успешно, особенно по сравнению с союзниками, но революционная общественность всё равно заявляла, что мы, якобы, воюем плохо и войну вот-вот проиграем, а виноваты в этом как раз «тёмные силы». Очень важной частью этой черной легенды, распространявшейся оппозицией, был миф о том, что темные силы во главе с Императрицей и Распутиным хотят предать страну, подписать мир с немцами, потому что царица «немка» и, соответственно, сочувствует «немцам».

Александра Фёдоровна хоть и была по происхождению Алисой Гессенской, дочерью немецкого владетельного монарха, но выросла она в Англии, где была любимой внучкой королевы Виктории и по своей психологии была глубоко искренне принявшей Православие и русифицировавшейся англичанкой. Понятное дело, что Императрица испытывала симпатию к союзникам, а никак не к кайзеру Вильгельму, которого терпеть не могла (тем более, что в своё время Пруссия принудила Гессен далеко не добровольно вступить в состав Германской Империи). Но миф о «царице немке», которую «тёмный мужик» Распутин якобы подстрекает к различным нехорошим делам, очень хорошо заходил обывателям.

При этом в обертона распутинской легенды оборачивалась кампания против государственных деятелей, которые не устраивали либеральные круги и влиявших на них западных союзников. Главным предметом ненависти общественности стал председатель совета министров и министр иностранных дел Борис Владимирович Штюрмер. Его называли распутинской креатурой, ставленником темных сил, даже немецким агентом и так далее.

Почему? Штюрмер принадлежал к числу лидеров настоящих правых консерваторов-монархистов в элите российского чиновничества и дворянства. Будучи назначен премьером и министром иностранных дел он очень жестко вел дела с союзниками, отстаивая национальные интересы России. В частности добился выгодного для России соглашения о разделе владений Османской Империи – Россия была буквально в шаге от того, чтобы реализовать вековую мечту о Константинополе.

Разумеется, такой человек вызывал со стороны как англичан, так и их креатур в России только ненависть, маскировавшуюся в риторику о «распутинских ставленниках».

Именно из Англии вернулся осенью 1916 лидер главной либеральной партии кадетов Павел Милюков, известный, но совершенно неинтересный историк, один из самых унылых в плеяде российских историков, но тогда пользовавшийся немалым престижем. 1 ноября 1916 Милюков произнёс в Думе свою знаменитую речь с рефреном «Что это – глупость или измена?».

В этой речи никаких серьёзных фактов того, что правительство недостаточно хорошо ведёт войну не было, а имелись только общие рассуждения о том, что всё не так, всё плохо, всё бездарно. А главное – цитаты из провокационных публикаций в швейцарской прессе о том, что якобы Штюрмер при покровительстве императрицы ведет закулисные переговоры с немцами через своих доверенных лиц.

За счёт своего риторического рефрена и за счёт постоянных намёков в адрес Императрицы и Штюрмера эта произнесённая за несколько недель до убийства Распутина, речь создала ту атмосферу, в которой критическая масса военных и госслужащих потеряла значительную часть доверия и уважения к монархии.

Те приказы, которые в обычной ситуации должны автоматически исполняться, не исполнялись вовсе или же не исполнялись достаточно быстро. Речь Милюкова стала своего рода сигнальным залпом будущей революции, этаким «залпом «Авроры».

Штюрмер через 10 дней после речи Милюкова был отправлен в отставку и был заменен безликими фигурами. Произошло это во многом благодаря давлению на Государя членов императорской фамилии, которые в обстановке 1916 года превратились по сути в проводников влияния революционной интеллигенции.

Этот натиск на монархию продолжился убийством Распутина 17 декабря 1916 года. До недавнего времени считалось, что главным среди убийц Распутина был князь Феликс Юсупов, истеричный педераст, ранее обращавшийся к Распутину с просьбой излечить его от этого греха. Тот по мере сил пытался на него воздействовать, но князь ещё более агрессивно сходил с ума в своей ненависти. Юсупов привлёк к этому своего друга Великого князя Дмитрия Павловича, а также Владимира Пуришкевича.

Долгое время считалось, что именно эти люди совершили убийство Распутина, заявляя, что этим самым они спасают монархию от влияния «тёмных сил».

Однако в последние годы выяснилось, что традиционная версия убийства Распутина была недоговорена. Все её участники сознательно умалчивали о главном человеке, который во всём этом принимал самое непосредственное участие – агенте британской секретной службы Освальде Райнере, который с давних времён лично знаком с князем Юсуповым и использовал этот контакт для организации антираспутинского заговора.

Англичане в начале 2000-х сами опубликовали неопровержимые документы о том, что именно он стоял за этим убийством и произвёл в Распутина решающий выстрел.

Ситуация стала немного проясняться, выяснилось, что речь шла не просто о каком-то конфликте внутри российского высшего класса, а о ликвидации англичанами человека, которого они рассматривали как противника своих планов и опору Царской Семьи.

У Григория Ефимовича действительно на всё было своё независимое мнение, своё суждение о происходящем, в частности летом 1914 он предостерегал императора от вступления в войну. Но вряд ли англичане верили в то, что Распутин действительно выступает за сепаратный мир России с Германией, скорее они рассматривали это убийство как удар по тем силам, которые рассматривают Россию как самостоятельную фигуру в будущем послевоенном мире и как своего рода прелюдию по замене монарха в России на более удобного и сговорчивого.

Вскоре в Россию из Англии прибыли «заказчики» речи Милюкова миссия члена британского правительства и одного из видных руководителей Британской империи. Прибыв в Петроград Мильнер немедленно начал встречи с лидерами оппозициии, такими как Гучков и Милюков. Тогдашний британский премьер Дэвид Ллойд Джордж так описывал настроения с которыми встречали английскую миссию в оппозиционных кругах России.

«В некоторых кругах существовали радужные надежды на то, что союзная конференция может привести к какому-либо соглашению, которое поможет выслать Николая и его жену из России и возложить управление страной на регента».

Мильнер действительно попробовал предъявить царю своего рода ультиматум: в верховное главнокомандование России должны быть введены представители союзников с правом решающего голоса, командный состав армии должен быть обновлен по указаниям союзников, а в стране должны быть введены конституция и ответственное министерство.

Царь ответил на претензии англичан с недоумением, напомнив, что вообще-то русские армии воюют гораздо успешней, чем союзники, так что кто кому должен давать указания – большой вопрос. И в самом деле русская армия в ходе Брусиловского прорыва только что нанесла смертельный удар Австрии, на Кавказе были взяты Эрзерум и Трапезунд, русские шли через Иран на соединение с англичанами в Ираке. Ни одна из держав Антанты сравнимыми успехами похвастаться в этот момент не могла.

Однако такая позиция царя означала только одно – все силы будут брошены на его свержение.

Атмосфера ненависти и безнаказанности в кулуарах Думы в Таврическом дворце сгущалась достигнув высшего накала к середине февраля, после провала мильнеровского ультиматума. Выступая 15 февраля с речью, Александр Керенский, известный масон, тесно связанный с террористической партией эсеров, открыто с думской трибуны призвал к физическому устранению императора.

Он заявил, что перед «народом» стоит «задача уничтожения средневекового режима немедленно, во что бы то ни стало, героическими личными жертвами. И упрекнул часть членов Думы: «вы хотите бороться только «законными средствами»?!». «С нарушителями закона есть только один путь — физического их устранения» – заявил Керенский.

«Председатель Думы в этом месте спросил, что я имею в виду. Я ответил: «...я имею в виду то, что свершил Брут во времена Древнего Рима». Председатель Думы позднее распорядился об исключении из стенографического отчета о заседании моего заявления, оправдывающего свержение тирана. Когда мои слова передали царице, она воскликнула: «Керенского следует повесить!» - вспоминал Керенский после того, как в качестве премьера погубил русскую государственность и вверг страну в ужасы большевизма и гражданской войны.

В воюющей стране с трибуны парламента призыв к террористическому убийству монарха ничем иным кроме как смертной казнью наказан был быть не мог. «На следующий день или, быть может, днем позже Председатель Думы получил от министра юстиции официальное заявление с требованием лишить меня парламентской неприкосновенности для привлечения к судебной ответственности за совершение тяжкого преступления против государства. Получив эту ноту, Родзянко тотчас пригласил меня в свой кабинет и, зачитав ее, сказал: «Не волнуйтесь. Дума никогда не выдаст вас».

Итак, главной предпосылкой февральских событий, стала систематическая работа оппозиции по дискредитации русской монархии и по изоляции от общества Царской Семьи, дошедшая до готовности к полному физическому уничтожению правящего монарха, которое в «отложенном режиме» и состоялось в июле 1918.

Другой серьезной проблемой монархии была тяжелая ситуация, сложившаяся в армии. Дело в том, что кадровая Русская Императорская Армия, в значительной степени, по результатам боёв 1914 – 1915 годов прекратила своё существование, в виду естественного выбывания значительного количества офицеров старой выучки и в виду того, что на фронт были призваны миллионы людей.

В этой ситуации офицерские должности замещались людьми с высшим образованием, а то и с номинальным высшим. Погоны надела та самая революционная интеллигенция, которая все предшествующие годы боролась с самодержавием и, соответственно было трудно предполагать, что, переодевшись в военную форму и эти люди превратятся в монархистов. В этой среде пропаганда Прогрессивного блока и чёрная распутинская легенда пользовались большой популярностью.

При этом сложилась парадоксальная ситуация. Император Николай II в сентябре 1915 года принял на себя звание Верховного Главнокомандующего и начал лично руководить своими армиями. Это решение императора имело весьма благотворный эффект. Прекратилось «Великое отступление» лета 1915, был отражен Свенцянский прорыв немцев, затем русская армия начала наступать и непрерывно наступала до самого конца монархии. Были взяты Эрзерум и Трапезунд на Кавказе, состоялся потрясший Австрию Брусиловский прорыв. Началась подготовка десантной операции по занятию Константинополя. Стратегическая инициатива в Мировой войне начала переходить к Антанте и произошло это именно благодаря русской императорской армии.

Император эффективно руководил снабжением армии, полностью рассосался снарядный голод, была построена по вечной мерзлоте железная дорога из Мурманска и по ней начало поступать военное снаряжение от союзников.

И тем не менее, несмотря на очевидную удачу императорского командования и в армии и в обществе культивировалось настроение, что главнокомандование императора это позор и провал, что царь ведет страну к поражению и катастрофе. Ни одного рационального аргумента не приводилось. Фактически единственное обоснование, которое могли привети противники командования Государя было «Потому что это он, которого мы ненавидим». При этом воспевались здравицы бездарному главнокомандованию дяди царя, Николая Николаевича, который своим истеричным бездарным командованием довел дело до великого отступления и потери значительной части страны.

Самое страшное, что произошло в России в 1917 году – это то, что монархия сначала пала в головах тех людей, которые должны были обеспечивать нормальное государственное управление и её защищать, то есть сначала она пала в головах Алексеева и командующих фронтами, а потом уже начала падать и в низах. Если бы верхние слои сохранили управляемость, лояльность и желание государство спасти и, главное, если бы они понимали бы что свержение Императора Николая II фактически означает гибель государства, то тогда уличные беспорядки удалось бы остановить и предотвратить.

Высший генералитет принялись активно обрабатывать Гучков и председатель Думы Михаил Владимирович Родзянко, тоже октябрист. Одного «своего» военного министра им было мало, нужна была такая личность, которая бы имела очень высокое положение и стояла бы как можно ближе к Императору.

Главным объектом их обработки стал генерал от инфантерии Михаил Васильевич Алексеев, начальник штаба Верховного Главнокомандующего, правая рука Императора, в 1915 году ставшего Верховным Главнокомандующим. Человек, к которому Николай II относился с безусловным доверием, которое генерал, фактически, в итоге, предал.

Алексеев был человек недюжинных военных талантов: во многом именно благодаря его деятельности, в 1916 году Русская армия одерживала победы на фронте. По своему происхождению это был сын выслужившего в офицеры солдата из крестьян, сумевший пройти большой путь до высших генеральских чинов и высокого поста.

Гучков активно интриговал с Алексеевым, Родзянко также активно его обрабатывал. Началось формирование вокруг Гучкова самого настоящего военного заговора.

Целая группа генералов и офицеров согласилась на план, что нужно остановить царский поезд на полпути между Ставкой Верховного Главнокомандования в Могилеве и Царским Селом захватить его и принудить Государя к отречению. Они представляли себе дело так: Император отрекается, царицу насильно усылают в монастырь, а царствовать должен малолетний Цесаревич Алексей Николаевич при регентстве Великого Князя Михаила Александровича, брата Государя (ранее стоявшего следующим в очереди на трон после Цесаревича, пока им не был заключён морганатический брак, после чего тот мог быть разве только регентом). Большая часть этого плана в феврале 1917 была реализована: и схема с остановкой царского поезда, и принуждение к отречению.

Информация о военном заговоре позволяет объяснить многие происходившие осенью-зимой 1916 года события. Например то, что генерал от кавалерии Алексей Алексеевич Брусилов, герой летнего наступления на Волыни, положил практически всю российскую гвардию в боях на реке Стоход. Элитные гвардейские части, которые нужно было держать в Петрограде, именно на такой крайний случай, вместо этого бросались в лобовые штыковые атаки и большая часть гвардии была попросту выбита в этих атаках. Это произвело неблагоприятное впечатление на армию. Гвардии, в старом смысле этого слова, у Царя в этот момент практически не осталось.

Зато в Петрограде было сосредоточено огромное количество запасных батальонов, по большей части, формально причисленных к гвардии. Это были вчерашние новобранцы, люди, которых только что забрали из деревни, переодели в военную форму, научили более-менее шагать и стрелять, но при этом держали вдалеке от фронта, в столице, совершенно непонятно зачем и для чего. Эти части начали, по сути, разлагаться. При этом держали их в стеснённых условиях: они не имели права по тогдашним военным правилам никуда выйти – ни в театр, ни в чайную, ни в трамвай сесть. В казармах шла разлагающая пропаганда со стороны революционеров.

Когда же Государь распорядился эти части из Петрограда вывести и ввести вместо них пару полков с фронта, то военное начальство в лице генерала от кавалерии Василия Гурко, который замещал в этот момент Алексеева, сообщило, что такой возможности нет, все казармы переполнены, вывести некуда, ввести тоже некуда. И до февраля 1917 года этот взрывоопасный материал сохранялся в Петрограде.

3. Революционеры и Германия

Но и деятельности оппозиции, и заговорщических шевелений среди военных было ещё недостаточно для того, чтобы произошёл окончательный взрыв. Этот взрыв обеспечила деятельность классических революционеров, которая была непосредственно связана и скоординирована с германским военным и политическим руководством.

На сцене появляется персонаж по имени Александр Гельфанд, носивший партийную кличку Парвус. Это был крупный революционер, уроженец Российской Империи, сделавший карьеру в германской социал-демократической партии. Он был с одной стороны жуликоватым авантюристом, а с другой – человеком громадных практических способностей. Гельфанд заработал огромное состояние как бизнесмен, он как опытный продюсер умел находить среди революционеров настоящих звезд. Именно Парвус первым открыл для немцев Ленина ещё в начале ХХ века и обеспечил ему поддержку выхода газеты «Искра». Потом он точно также нашёл и помог сделать карьеру Троцкому.

С началом мировой войны Парвус стал последовательно проповедовать идею, что к торжеству социализма может привести только победа Германии, и предложил германскому правительству свой план по организации революции в России. Нужно устроить забастовки, которые должны были происходить, с одной стороны, в Петрограде, а, с другой стороны, в Черноморском регионе – Одессе, Николаеве и других городах, на крупнейших верфях, где тогда строились боевые корабли.

На Черном море строились два крупных линкора, одним из которых был «Императрица Мария», который, вскоре после того, как был спущен на воду, при загадочных обстоятельствах был подорван и затоплен в Севастополе.В современных исследованиях достаточно часто приводятся аргументы, позволяющие считать, что со всем этим напрямую была связана агентурная сеть Парвуса.

Немцы выделили Парвусу достаточно крупные средства на финансирование революции в России. Первая попытка была предпринята в январе 1916 года, в годовщину т.н. «кровавого воскресенья», но она не удалась: забастовка в Петрограде началась, но недостаточно широкая. Тогда к следующему году подготовились более основательно.

Парвус установил отношения с виднейшим лидером большевистской фракции социал-демократической партии Ульяновым-Лениным который в тот момент жил в Швейцарии и последовательно пропагандировал идею, что империалистическую войну нужно превратить в войну гражданскую, что нужно всячески способствовать поражению царского правительства. «Превращение современной империалистической войны в гражданскую войну есть единственно правильный пролетарский лозунг...», писал он в 1914 году.

Ленинская агитация военных лет, проникнута идеей необходимости поражения России. Причем одних из обоснований необходимости этого поражения выставлялось то, что Российская Империя «угнетает Украину»:

Интересно, при этом, что как частное лицо Ленин отлично осознавал, что Украина это Россия, а украинцы это русские. В письме Инессе Арманд написанном 30 января 1917 года, незадолго до февральской катастрофы Российской Империи, Ильич описывал оказавшегося в Швейцарии бежавшего из немецкого плена русского солдата, воронежца.

То есть Ленин отлично осознавал, что на самом деле те, кого он называет «украинцами» - русские. Однако, несмотря на это признал сепаратистскую Украинскую Народную Республику во главе с австрийским агентом историком Миколой Грушевским. Потом в ходе гражданской войны очень тщательно следил за тем, чтобы в большевистском арсенале всегда имелось какое-нибудь марионеточное правительство коммунистической Украины, какая-нибудь украинская компартия. И напротив, он крайне враждебно относился к любым попыткам русских отделиться от Украины. Крайне неприязненно – к Донецко-Криворожской республике, с гневом – к попыткам создать отдельную от красной украинской Донецкую армию. Он буквально кричал на Ворошилова требуя не отвлекаться на Донбасс и создать «крепкую украинскую армию».

Разумеется с настолько полезным человеком поддерживали контакты немцы, в частности, через эстонского сепаратиста Александра Кескюлу. Однако первоначально контакты Ленина с немцами были недостаточно активны, потому что он боялся быть скомпрометированным, поэтому денег брал немного и осторожно, через третьи руки.

Парвус предложил Ленину абсолютно стопроцентную рабочую схему: один из тогдашних ближайших соратников Ленина, который практически никогда не упоминался в советской литературе, Якуб Фюрстенберг, носивший псевдоним Ганецкий, стал ближайшим помощником Парвуса в ведении его финансовых дел, которые шли через нейтральные страны – Данию и Швецию. Заработанные деньги переводились Фюрстенбергом-Ганецким большевикам - и самому Ленину немножко, но главная часть – на финансирование революции в России.

Большевики впоследствии всегда приуменьшали свой реальный вклад в февральскую революцию. В большевистской литературе или было в общем виде сказано, что «партия большевиков повела за собой народ», либо же достаточно сильно преуменьшался их вклад, в то время как он был довольно весомым. Но вклад этот был связан как раз с Парвусом и с германским влиянием.

Как отмечает один из крупнейших исследователей февральской революции Георгий Катков: «Петроградские пекари были объединены в довольно сильную большевистскую фракцию. Во время рабочих волнений зимой 1915—16 гг. пекарни играли значительную роль в стачечном движении столицы. Об этом свидетельствует письмо, написанное в первых числах марта 1916 года Павлом Будаевым, членом партии большевиков и петербургского профсоюза пекарей, своему другу, тоже пекарю, в Сибирь. Будаев рассказывает об организованной большевиками забастовке булочных на Выборгской стороне: на Рождество 1915 года полиция требовала, чтобы хлеб продавался в первый день святок, но рабочие пекарен два дня не выходили на работу, и хлеб появился в продаже лишь на третий день. 9 января все заводы бастовали, "подхватив инициативу Выборгской стороны"».

Есть все основания полагать, что в результате именно этой деятельности среди пекарей к февралю 1917 года в Петрограде создалась очень странная ситуация: при том, что, в целом, хлеб в городе был и ничем принципиально нормы снабжения не отличались от того, что было до этого, однако во всех рабочих районах образовались огромные очереди из-за нехватки хлеба.

Нехватку хлеба можно было объяснить тем, что до этого Дума ввела вроде бы совершенно благонамеренный, патриотический, но по сути совершенно подрывной закон об установлении твёрдых цен на зерно и на муку, в результате чего крестьянам стало попросту невыгодно везти хлеб на рынок. Однако правительство саботировало эти твёрдые цены за счёт выплат крестьянам премий за довоз хлеба до станции, и хлеб в город пошёл.

В итоге правительству пришлось ввести такую вещь как продразвёрстка, совершенно не такая как в ходе гражданской войны у большевиков. Губерниям сообщали, что нужно выделить определенное количество хлеба. Народ очень патриотически на это отреагировал и хлеб начал привозить.

Зима 1917 года выдалась очень снежной: были заносы на железнодорожных путях, в какой-то момент мука прибывала в Петроград в недостаточном количестве, но никакого дефицита не было. Однако существовал активный чёрный рынок хлеба, на который отправлялась значительная часть муки из петроградских пекарен, что могло быть ещё одной причиной, почему чёрного хлеба недоставало. Но вклад большевиков через профсоюз пекарей в организацию этого саботажа, несомненно, был значителен.

4. Начало волнений в Петрограде

23 февраля 1917, которое по новому стилю приходится на 8 марта, международный женский день, в Петрограде начались женские демонстрации, на которых главным лозунгом стало требование: «Хлеба! Хлеба! Хлеба!». Это был очень удобный лозунг: ведь если ты идёшь с лозунгом «Долой самодержавие!», то ты революционер, если ты идёшь с лозунгом «Долой войну!», то ты вообще изменник и немецкий шпион, а если ты идёшь с лозунгом «Хлеба!», то понятно: «люди изголодались, народу плохо, народ страдает, проклятое правительство морит голодом!».

Если обратить внимание на женщин, с которых начались протестные выступления с требованиями «Хлеба», то там был довольно специфический набор женщин.

С Петроградом в эти дни сыграла большую злую шутку его географическая изолированность от центральной России. Дело в том, что он не опирался на сельскохозяйственную губернию и вопрос с тем же хлебом нельзя было решить быстро. К тому же он был в значительной степени этнически изолирован от остальной России. И, не стоит забывать, что рядом (граница проходила к северу от города, по реке Сестре, совсем недалеко) находилось Великое княжество Финляндское с сепаратистскими настроениями и скрывавшимися там революционерами.

Значительная часть петроградских рабочих в предыдущие годы была призвана на фронт, что, конечно, было не очень разумным решением со стороны правительства. Мобилизованных заменили у станков выходцы прямо из Финляндии и из окрестных деревень под Петроградом.

Финны вот уже много десятилетий находились под серьезным пропагандистским облучением революционно-сепаратистских партий, в условиях войны, переориентировавшихся на Германию. Соответственно это была крайне взрывоопасная этносоциальная среда.

Как язвил замечательный наш публицист Иван Лукьянович Солоневич, «Февральскую революцию сделали чухонские бабы Выборгской стороны». Вторично эта близость к Финляндии сыграет роковую роль в жизни Петрограда в октябре 1917, так как Ленин в ходе переворота будет опираться в значительной степени на финскую красную гвардию.

Вскоре демонстрации на Петроградской и Выборгской стороне перешли в погромы хлебных лавок, в ходе которых разгромили знаменитые Филипповские булочные на Петроградской стороне, то есть в городе начались беспорядки. Если происходившее ранее можно было как-то подать как стихийный народный бунт, то дальше начались никак не объяснимые стихией вещи.

Петроградский трамвай в то время был основным средством тогдашнего общественного транспорта. Неожиданно группы людей начали заниматься тем, что вскакивали на подножку трамвая и вырывали у вагоновожатого ручку, при помощи которого этот трамвай управлялся. Вряд ли на рабочих окраинах города всем одновременно начала приходить в голову одна и та же шутка, что однозначно говорит о том, что это были организованные группы. Таким образом одновременно было остановлено по всему городу большое количество трамваев, причём некоторые толпа затем начала переворачивать.

В значительной степени, городской транспорт был парализован. Зато по городу теперь свободно перемещались толпы разных грабителей, погромщиков и хулиганов, которые дополнительно начали накачиваться бастовавшими рабочими.

Кстати, с рабочими забастовками тоже всё было странно. Впоследствии очень любили говорить об их «стихийности», что на Путиловском заводе в ответ на подобную забастовку массово уволили рабочих, завод закрыли и поэтому вспыхнула забастовочная волна по всему городу. Однако забастовка на Путиловском заводе 18 февраля началась с совершенно безумного требования рабочих одного из цехов: сразу поднять им зарплату на 50%, но только для своего цеха. Конечно же, это была полная стопроцентная неадекватность. Но когда этот цех разогнали, то забастовал завод в целом.

Но здесь есть одна географическая проблема, которую мы сразу увидим, когда посмотрим на карту Петрограда. Основной район забастовок был на Выборгской стороне, частично на Петроградской, то есть в северной части города, а Путиловский завод расположен на юго-западной окраине города, в совершенно противоположной Нарвской стороне. То есть забастовка с Путиловского автоматически переброситься на Выборгский район способна не была.

А по Выборгской стороне прокатился целый вал забастовок, настоящая волна. Когда начинал бастовать один завод, то рабочие выходили из него и шли срывать работы на следующем заводе. Причём, если где-то на каком-то заводе сопротивлялись, то сразу же применялось насилие. выламывались заводские ворота, избивали служителей порядка, избивали инженеров. По сути, была волна насильственной организации забастовок в городе. Забастовало 300 тыс. человек на 421 предприятии.

И всё это напрямую укладывается в те схемы, которые предлагал немцам Парвус. Соответственно вопрос о том, кто взбунтовал петроградских рабочих, самым непосредственным образом увязан с этим планом Парвуса.

И вот в этом взбунтованном жёнами финских рабочих городе, где вовсю шла цепная реакция забастовок с принудительным присоединением к ним всё новых и новых заводов, рабочие с разных сторон, несмотря на то, что полицией и войсками были перекрыты мосты, а потом их и вовсе попытались развести, вывалили в центр на Невский проспект.

На Невском проспекте обычно рабочих не было, но зато там гуляла прогрессивно настроенная интеллигенция, которая радостно начинала махать забастовавшим рабочим и выкрикивать лозунги против самодержавия и войны.

Ситуация в городе превращалась в хаос. Но ситуация не казалась серьёзной ни начальнику Петроградского военного округа генерал-лейтенанту Сергею Семёновичу Хабалову, ни министру внутренних дел Александру Дмитриевичу Протопопову.

Протопопов был довольно странным персонажем. Он был изначально деятелем Прогрессивного блока, и Царь его назначил министром как жест примирения с Думой. Однако в тот момент, когда Протопопов стал министром, его недавние соратники отчаянно возненавидели и он стал для них врагом №1. В итоге он, мало того, что теперь не имел никаких контактов с Думой, которую возглавлял нечеловечески ненавидевший его Родзянко, но и для самой военно-полицейской среды был абсолютно чужим человеком и оказался совершенно непригоден к роли министра внутренних дел.

Первая реакция властей на беспорядки была следующей: не нужно обострять, не нужно стрелять не нужно применять силу, потому что это просто люди голодные, они дезориентированы, их надо успокоить, надо выпечь хлеб и всех накормить.

А хаос, между тем, нарастал. Здесь стоит вспомнить про знаменитое правило разбитых окон: если в районе разбить одно окно и его долго не закрывают и не ремонтируют, то через какое-то время окажутся перебитыми все остальные окна. Дело в том, что люди видят это одно разбитое окно и у них снижается порог допустимого. Точно также происходит и с граффити – если измажут один подъезд, через некоторое время вся улица будет перемазана, потом весь квартал и потом весь город. Таким образом, происходит настоящая деградация.

В феврале 1917 происходило то же самое – ограбили одну лавку, две лавки и те, кто это сделал, уже становятся заинтересованы в том, чтобы их никогда не нашли. У них появилась мотивация к тому, чтобы беспорядки продолжались. С какого-то момента начались агрессивные атаки на полицию, полицейских начали убивать и начали убивать в толпе.

Был характерный случай на Знаменской площади, где тогда стоял памятник Александру III – она стала главным митинговым центром в ходе всех этих беспорядков. И вот там уже появились красные флаги и откровенно антиправительственные лозунги. Когда подошёл полицейский, чтобы отобрать очередной красный флаг, его убили, причём, по слухам, это сделали из казачьей винтовки.

И здесь выяснилось самое страшное. По сравнению с 1905 годом, когда казачьи части были опорой правительства, опорой порядка и, соответственно, подавляли революционные выступления, в 1917 году казачьи части были разложены – через сектантов.

В казачьей среде активно действовала секта «Новый Израиль». Когда к уже упомянутому нами известному сектоведу и соратнику Ленина Бонч-Бруевичу приходили казачьи делегации от этих сектантов и обсуждали с ним как быть, если их пошлют против народа, он им объяснял, чтобы они ни в коем случае не стреляли и поддержали бунтующий народ. Через эту сектантскую пропаганду казачьи части, которые до этого были жёстким каркасом для поддержания правительством порядка, оказались ненадёжными. Внезапно выяснилось, что казаки уклоняются, полицию не поддерживают, кричат: «Вы нас не трогаете и мы вас не тронем!».

Глядя на казаков начинают разлагаться и выведенные на улицу воинские части, которые, как уже отмечалось, состояли из ненастоящих солдат, зачастую еще не бывавших никогда на фронте. У них не было мотивации, зато были только патроны и винтовки и, чаще всего, нелюбимые офицеры, оказавшиеся над ними случайно. Дело в том, что в Петроградский гарнизон начали назначать раненых офицеров, которые не прошли ещё весь срок реабилитации – это была такая форма отпуска по ранению. Так что связь между солдатами и офицерами была чисто случайной.

Солдаты стоят на улице, приказа на применение оружия у них до какого-то момента не было. И тут к ним подходят красивые рабочие девушки, говорят: «А чего вы тут стоите, а давайте, переходите на нашу сторону, мы вам невесту подберём!» Начинается классическое распадение и исчезновение и без того не очень значительной разницы между солдатами и бунтующим населением рабочих окраин.

В этой ситуации Императора держали в полном неведении о происходящем в Петрограде. У исследователей есть вопрос – а не специально ли выманил Алексеев Государя в Ставку в Могилёв накануне всех этих решающих событий? Не для того ли, чтобы царь оказался в информационной изоляции. Вся информация приходила с большой задержкой. Государю не докладывали ничего о происходящем, якобы потому, что в начале казалось, что события не очень значительные.

5. Военный мятеж Петроградского гарнизона

Когда уже с запозданием стала приходить информация, что нападают на полицейских, на полицейские участки, от Государя пришло категорическое распоряжение начальнику Петроградского военного округа Хабалову – к 26 февраля беспорядки подавить любой ценой, причём солдатам наконец дали приказ на применение оружия. Однако к тому моменту в военных частях начался распад, который перешёл в военный бунт.

26 февраля на улицы были выведены войска, которым было приказано применять оружие: сперва делать предупредительные выстрелы, после чего стрелять в толпу, по возможности, по ногам (но всё равно было понятно, что такое не обходилось без убитых и раненых).

Однако солдаты были уже достаточно сильно распропагандированы и разложены. Первым 26 февраля взбунтовался запасной батальон Павловского полка, точнее его часть – солдаты вывалились на улицу с оружием, встретились с полицией, но всё это было ещё достаточно нерешительно. К ним обратился их командир, полковник Александр Николаевич Экстен, которого застрелил кто-то из толпы.

Здесь очень важно понять, что хотя эти события подаются как стихийные и неорганизованные, но на самом деле там были все признаки хорошей организации. Всегда в нужный момент где-то поблизости оказывался какой-то парень с револьвером, который из толпы тайком стрелял по офицерам или по полицейским, которые были готовы пресечь развитие беспорядков. После того как убивали представителя власти, все присутствующие чувствовали себя уже отчасти повязанными кровью, поэтому с каждым днём количество заинтересованных в том, чтобы порядок окончательно пал и уже никого виноватого не стали искать, становилось всё больше.

Мятеж в Павловском полку был достаточно быстро локализован и казалось, что всё идёт на спад, что никакой революции не получилось. Но на следующий день, 27 февраля – самый роковой день во всей истории революции, вспыхнул мятеж Лейб-гвардии Волынского полка.

Начался мятеж с поступка фельдфебеля Тимофея Кирпичникова, который организовал бунт своей роты против штабс-капитана Лашкевича. Сначала солдаты заявили, что они не будут больше стрелять и потребовали, чтобы офицер уходил. Лашкевич отправился жаловаться к командиру полка – и несколькими выстрелами в спину был убит. Стрелял сам Кирпичников или нет, неизвестно, кто вообще стрелял так толком и не разобрались.

После убийства офицера никакой дороги назад для Волынского полка уже не было. Под предводительством Кирпичникова они взбунтовали весь свой полк и пошли бунтовать соседние полки. То же самое происходило во время мятежа декабристов в 1825 году, когда началось всё с мятежа в Московском полку - один полк шёл и старался увлечь за собой следующий. Волынцы шли по соседним казармам и точно также призывали взбунтоваться другие полки, значительная часть из которых действительно взбунтовалась и через короткое время, буквально в течение нескольких часов, ситуация в Петрограде превратилась в настоящий кровавый хаос.

Взбунтовавшиеся солдаты уже действовали не как полки, а просто как толпа, вооружённая винтовками. Никакого единого командования, никакого определённого плана у мятежников не было – просто несколько десятков тысяч человек с оружием вывалились на улицы столицы и начали вакханалию и террор. Кое-где были небольшие организованные группы, старавшиеся захватить пулемёты. Вместе с группами «революционного народа» они начали штурмовать тюрьмы, освобождая оттуда, тех кто был задержан во время предыдущих беспорядков и вообще просто всех подряд – и политических и уголовников: убийц, насильников, грабителей и кого угодно.

Мятежники начали нападать на офицеров, которых хватали и разоружали, отнимали их шашки – а отдать шашку для офицера значило быть обесчещенным, поэтому некоторые из офицеров, которых так разоружили, кончали с собой. тут же на улице. Сожжено было здание окружного суда, полностью разгромлены жандармские управления и полицейские участки. Было убито несколько сотен полицейских, остальные разоружены и арестованы.

Полиция к тому времени большей частью уже была выбита. Да и с массой взбунтовавшихся солдат они, в любом случае, ничего сделать не могли. Военные же власти никак не могли найти точку опоры.

Фактически, единственным офицером, который проявил в этой ситуации твёрдость и решительность и попытался что-то сделать, был полковник Александр Павлович Кутепов, в будущем – один из видных руководителей сначала Белого движения, потом эмиграции, где руководил Галлиполийским лагерем на территории Турции (в нём собрались русские беженцы из Крыма), потом он руководил Русским Обще-Воинским Союзом – главной военной организацией белых за рубежом. В 1930 году Кутепов был похищен и убит агентами ОГПУ в Париже. Так что это был непреклонный человек от начала и до конца, который боролся против революционеров с самого начала, с самых первых дней и до конца жизни.

В течении всего дня, 27 февраля, Кутепов пытался как-то переломить ситуацию с небольшим отрядом, который оказался в его распоряжении. Но общая атмосфера была уже сильно разложена и никто не хотел до конца понимать серьёзности ситуации.

Характерный штрих: Кутепов отдавал какие-то приказания офицерам, а те отвечали, что их солдаты уже несколько часов не получали горячей еды, на улице холодно и они сейчас никуда не пойдут. Если вспомнить знаменитые стихи Николая Гумилёва «Наступление», где говорится следующее: «Мы четвёртый день наступаем, мы не ели четыре дня», то как-то всё это нытьё на тему того, что несколько часов солдаты не получали горячей еды, звучало по меньшей мере странно.

Войска, разложенные под влиянием антимонархической пропагандой на тему Распутина и «царицы-немки» всерьёз оказывать сопротивление революции не хотели и не могли. По большому счёту, восставшим, в отличие от 1905 года, не приходилось строить баррикады. Их легко могли бы взять и уничтожить серьёзные воинские части, но таковых в городе попросту не было. Отряд Кутепов ничего сделать не смог, и к вечеру он просто приказал всем расходиться. У всех возникло ощущение, что власть в столице пала и всё окончательно пошло вразнос.

Интересно, что Кирпичникову и Кутепову суждено было снова встретиться и в результате «первый солдат революции» оказался… единственным человеком, которого казнили за события февраля 1917.

Это произошло в 1918 году в Добровольческой армии. Кирпичников не был большевиком, он был мятежник и очень тщеславный человек, которому нравилось, что он «первый солдат революции», но, в целом, Временное правительство он поддерживал и когда большевики его свергли, отправился к белым. Там рассказывал о том, что он заслуженный человек, что он первый восстал за свободу. И на своё несчастье натакнулся на генерала Кутепова, то есть единственного человека, который пытался подавить этот военный мятеж. Кутепов узнал Кирпичникова и немедленно приказал дежурному взводу вывести его ко рву и расстрелять. Приговор был приведён в исполнение.

Когда мятежники захватили город, возник кумулятивный эффект - запущенный одной революционной группой, связанной с Германией, массовый бунт, запустил механизмы патронируемой англичанами верхушечного переворота. Постепенно военный мятеж начал расползаться и по окрестностям Петрограда – были убиты офицеры в Ораниенбауме, 1 (14) марта начались расправы над офицерами в Кронштадте, приведшие 4 (17) марта к убийству командующего флотом адмирала Непенина.

этот момент зашевелилась Государственная Дума (недалеко от неё как раз и располагались казармы Волынского полка). Все предыдущие дни думцы смотрели на ситуацию с недоумением, потому что буквально за несколько дней до этого, 14 февраля, когда заседания Думы открывались, они надеялись на массовые демонстрации, на то, что народ их сейчас поддержит и они выбьют у Царя «ответственное министерство». Но народ практически не собрался. Депутаты произносили громовые речи, обличали правительство, Керенский призывал к цареубийству, но поддержки думцы никакой не получили.

Сейчас же они первое время не понимали, что происходит, но постепенно у них стало вызревать понимание, что это та самая революция, которой они так добивались. Та публика, которая была поинтеллигентнее, но революционно настроена, концентрировалась у Таврического дворца. Государственная Дума постепенно начала превращаться в своеобразный центр революции, туда начали приходить люди с красными бантами, обращаться какие-то относительно пролиберальные офицеры.

Сама Дума была, в значительной степени, самозваной, потому что правительство издало по поручению Императора указ об откладывании её заседаний. Поэтому Дума не имела формально вообще никакого права собираться, и она так никогда и не собралась в полном своём составе. Заговорщики рассчитывали на то, что у них будет парламентское правление, но фактически ещё раньше монархии кончился и так называемый парламент.

Однако председатель этого парламента М.В. Родзянко, мелкий человек с непомерным самолюбием, "индюк у власти", как его метко прозвал Пуришкевич, стремился сыграть ведущую политическую роль. Еще будучи председателем монархической думы он воображал себя вторым лицом в империи. Теперь же он стремился навязать себя императору в качестве главы "ответственного министерства", лез с непрошенными советами, непрерывно лгал и в конец запутывал ситуацию.

Дума стала действовать как, своего рода, революционное правительство – был создан самоназначенный Временный комитет Государственный Думы, где, в основном, заседали представители Прогрессивного блока. Этот комитет назначил своих комиссаров во все министерства. Царские министры были арестованы мятежниками и посажены под замок в Таврическом дворце.

Однако одновременно с этим, в том же самом Таврическом дворце, образовался ещё один орган, совсем уже самозваный. Он назывался Советом рабочих и солдатских депутатов. Собственно, в этом самом Совете сразу же стали видны уши того, кто организовал все эти революционные события.

Дело в том, что создателем первого Петросовета в 1905 году был как раз Парвус вместе с Троцким. Парвус был активным деятелем революции 1905 года и тогда сам заседал в этом Совете, причём одно время был даже фактически его руководителем, за что был арестован, посажен и отправлен в ссылку, откуда через какое-то время сбежал. То, что первым делом возник и занялся организацией этого революционного движения именно Совет, чётко указывает на организатора всей уличной революционной истории.

В Петросовете собрались всевозможные левые деятели – социал-демократы, эсеры и прочие левые социалисты. Он также стал созывать депутатов от рабочих – по одному на тысячу человек или же по одному с завода, если там было меньше людей, а от солдат – по одному от роты. Через какое-то время там собралось какое-то количество людей, которые говорили, что они «депутаты от народа», хотя, при этом, никто не проверял их полномочий, никто не знал, были ли они на самом деле избраны или нет.

Зато Совет выступал от имени и по поручению революции и начал сразу же требовать, чтобы Дума, которая предоставила часть Таврического дворца в распоряжение этого Совета (о чём распорядился Коновалов) с ним считалась при принятии всех действий.

Наличие Совета придало сразу же чётко всему перевороту антимонархический характер в плане идеологии. То чего хотела Дума ограничивалось, преимущественно, требованиями «правительства народного доверия», ответственного министерства. Больше всего вокруг темы ответственного министерства суетился глава Думы Родзянко, который рассчитывал на то, что он станет премьер-министром, что ему поручат полноту государственной власти, и очень много интриговал в этом направлении.

Теперь под давлением Совета уже стало понятно, что монархия находится под угрозой. Улицы, которые никто не контролировал, были засыпаны вооружёнными солдатами, к которым прибавились и вооружённые рабочие, поскольку мятежники захватили арсеналы и около 40 тысяч единиц оружия утекло к бунтовщикам, – соответственно, обстановка в городе была совершенно хаотической.

И в этот момент события перешли в эндшпиль. Начал функционировать механизм того самого составленного Гучковым и Родзянко еще осенью 1916 военного заговора. Однако выгодополучателями его оказались отнюдь не Родзянко, и не Гучков. Напротив, в миг своего высшего политического торжества элита «городской России» свою партию проиграла.

6. Свержение российской монархии

Император Николай II, узнав о том, что в Петрограде начался уже настоящий мятеж, а не просто беспорядки, вызвал к себе генерала от артиллерии Николая Иудовича Иванова, пожилого, но прославленного в прошлом главу Юго-Западного фронта, отличившегося Галицийской битвой, в ходе которой русские войска в 1914 году одержали крупные победы.

Иванов считался надёжным человеком, к тому же всем очень нравилась его фамилия, потому что был такой правый публицист Сергей Шарапов, написавший известную монархическую утопию «Диктатор», в которой повествовалось о том, что Царь назначает генерала Иванова и тот побеждает всех террористов и наводит порядок.

И вот уже реальный Иванов во главе батальона георгиевских кавалеров выдвинулся на столицу с тем, чтобы обеспечить защиту Царского Села, где находились Императрица и дети. Ситуация дополнительно отягчалась в этот момент тем, что царские дети очень тяжело заболели корью. Это был дополнительный фактор, который, отчасти, дезорганизовывал Императора и Императрицу.

Задачей Иванова было защитить Царское Село, а затем подавить мятеж, для чего ему обещали настоящие боевые части с Северного фронта. Сам Иванов при этом рассчитывал на то, что он с бунтом справится достаточно легко. Встретив эшелон с мятежными солдатами, он к нему подошёл и рявкнул: «На колени!» – и действительно, множество этих бунтовщиков сразу же рухнули на колени. Зачинщиков генерал приказал арестовать и посадил с собой в поезд под арест, а остальных усмирил.

И в самом деле существовал некоторый шанс того, что появление энергичной военной силы с энергичным генералом подавит солдатские протесты. Особенно если бы солдатам сказали, что никого за убийство офицеров казнить не будут, и если солдаты покаются и выдадут зачинщиков, то их простят. Но, во-первых, Иванов не проявил достаточно решительности, он был уже довольно старым человеком, а во-вторых, его всё время дезорганизовывали: ему постоянно посылали глубоко демотивирующие телеграммы, что не надо торопиться, что порядок якобы уже восстановлен, что войск нет, что войска вовремя прибыть не смогут.

На каждом этапе Иванова задерживали. Этим занимался генерал Алексеев, который, как известно, находился в тесной связи с Гучковым и Родзянко, добивавшихся создания выгодного их группировке правительства, либо того, чтобы Император был сменён и вместо него на трон взошёл бы Цесаревич Алексей Николаевич при регентстве Великого князя Михаила Александровича. Понятно, что это регентство было бы достаточно формальным, а фактически власть находилась бы в руках того правительства, которое бы создали Родзянко и Гучков. И Алексеев работал именно на эту схему, всеми силами препятствуя продвижению отряда Иванова и попыткам каким-то образом предпринять усилия по подавлению беспорядков извне, раз их подавить непосредственно в самом городе не смогли. Поразительно, =что ни умный Гучков, ни глуповатый Родзянко не понимали, что как раз продолжение и расширение массового бунта ставит крест на их планах верхушечного переворота.

Также генерал Алексеев препятствовал и попыткам Императора выехать на своём поезде в столицу и в Царское Село, он уговаривал его остаться в Ставке в Могилёве. Государь практически тайно, 28 февраля, ночью, уехал из Ставки. Царский поезд отправился на Царское Село и на Петроград. Однако вскоре ему начали мешать уже другие революционеры.

Новые комиссары назначенные Временным комитетом Думы не решились вступить в управление министерствами. Все, кроме одного, но на несчастье это был достаточно важный человек – Александр Бубликов, инженер-путеец, депутат от фракции прогрессистов. Он отправился в министерство путей сообщения, куда пригласил другого инженера-путейца, тесно связанного с большевиками – Юрия Ломоносова, который сыграл огромную, почти решающую роль во всех этих событиях.

Вообще интересно – большевиков в этой февральской истории формально нет – Ленин далеко, Сталин в Туруханске, в Петрограде никого из лидеров партии нет. Но, тем не менее, они все время появляются на всех решающих участках и оказывают решающее воздействие, действуют не как публичная политическая партия, а как какой-то тайный орден.

Бубликов и Ломоносов по железнодорожному телеграфу сообщили по всей стране, что в Петрограде революция, правительство смещено, власть в руках революционных органов и распространили революционное воззвание от имени Родзянко. По всем другим каналам никакой информации о происходящем в столице не проходило, местные власти, если им какая-то информация поступала, её скрывали, чтобы не распространять мятежные настроения. А здесь через железнодорожный телеграф пошла раскачка всей страны. Хотя, в общем и целом, за пределами Петрограда никакой революции до информации об отречении Царя, на самом деле, так и не случилось.

Бубликов и Ломоносов начали пытаться остановить царский поезд, но это им удавалось не очень хорошо: на всех станциях действовала железнодорожная жандармерия, которая по-прежнему исполняла свой долг и подчинялась Императору. Тем не менее, на станции Малая Вишера, поезд с царской свитой, шедший впереди, остановился на этой станции и кто-то сообщил, что следующие станции, Тосно и Любань, якобы захвачены революционерами. Действительно ли это было так, так никто и не понял.

Было решено повернуть на станцию Дно и оттуда на Псков, где располагался штаб Северного фронта, и, соответственно, у Императора были основания считать, что там, среди верных фронтовых войск, он будет в полной безопасности – но это было ошибочное суждение.

Первоначально Родзянко сообщил Императору, что приедет на станцию Дно и там доложит обо всём происходящем в Петрограде и обговорит все возможные политические решения. Но когда Родзянко туда засобирался, тут же вмешался Петросовет, заявивший, что пошлёт с ним вооружённый отряд, который арестует Царя. Это Родзянко на тот момент не устраивало, поскольку он рассчитывал, что его назначат премьер-министром, а не на то, что кто-то арестует Царя и монархии вообще не будет.

В итоге, Родзянко никуда не поехал, а Император направился в Псков в расположении штаба Северного фронта, которым командовал генерал от инфантерии Николай Владимирович Рузский, военачальник, который казался Императору заслуживающим доверия. Его армия в своё время в 1914 году взяла Львов.

Однако оказалось, что Император в штабе фронта фактически блокирован. К нему сразу начали относиться без всякого уважения. 1 марта Государя уже демонстративно не встретили со всеми подобающими почестями и церемониями, хотя до этого на пути царского поезда его в разных местах торжественно встречали и собирался народ. В Старой Руссе вообще собралось большое количество народа, пришедшего посмотреть на своего Государя.

Рузский пришёл к Императору в поезд, причём у Государя уже было ощущение, что он под арестом. А может быть он уже и в самом деле был под арестом. Мы не можем до конца быть уверенными, потому что все мемуаристы, касательно событий февраля 1917-го, очень сильно врут. Такого количества вранья на квадратный метр, как от участников тех событий, мы не имеем нигде и никогда. Малейшая попытка историков проверить и согласовать их утверждения, выявляет просто чудовищное количество лжи.

Поэтому мы до конца так и не знаем, был ли Государь просто в своём поезде и Рузский приходил к нему поговорить, или же он уже был фактически арестован в этот момент.

Так или иначе, Рузский достаточно резко и грубо обращался с Государем. Сохранилось высказывание самого Императора, о том, что генерал вёл себя с ним очень грубо и агрессивно.

Рузский начал добиваться от Императора так называемого «ответственного министерства», в котором министры были бы назначены Думой. Государь на это не был согласен, максимум на что соглашался – на то, чтобы Родзянко получил пост премьер-министра и назначил бы министров, кроме военного, морского и иностранных дел. Внешнюю политику Государь считал необходимым оставить за собой, потому что отказ от контроля за ней означал бы полное отречение от монархического суверенитета.

Государем предлагалась достаточно работающая в ту эпоху форма конституционной монархии, когда внутренними делами занимается парламентское правительство, а внешние дела контролирует монарх. Казалось, что на этом может быть найден какой-то компромисс.

Разговор продолжался долго. Рузский кричал на Государя, шантажировал его морально, заявляя, что в военную годину нельзя устраивать гражданскую войну, а без неё, якобы, никак уже беспорядков не подавить и подчиняться никто не хочет.

В итоге он уговорил Государя на ответственное министерство во главе с Родзянко. При этом Император Рузскому объяснял, что те люди, которых ему предлагали в качестве министров и премьера, и которые якобы будут ответственны перед народом, на деле политические ничтожества и управленчески тоже ничтожества. А сам Государь как монарх от того, что откажется от части своей власти, не утратит перед Богом ответственности за их действия. За то, что эти ничтожества натворят будет отвечать перед Богом лично он.

Рузский просто не понимал этой логики, которой придерживался в данном случае Государь, при том, что она оказалась совершенно справедливой. Родзянко буквально в течение следующих суток показал себя лгуном и ничтожеством, а все прочие «ответственные министры» в течение нескольких месяцев наворотили такого, а потом вообще потеряли власть. Так что оценка их Государем оказалась стопроцентно точной.

Тем не менее, после долгого шантажа этой уступки от Государя добились. Однако, когда Рузский связался с Родзянко, тот сообщил, что в Пскове не понимают, что уже происходит в столице. Это всё могло сработать позавчера, а сегодня уже не годится. Сегодня спасёт уже только отречение Императора.

Генерал Алексеев, который был на постоянной связи с Родзянко, разослал командующим фронтами телеграмму с вопросом о том, не должен ли Император в такой ситуации отречься. И все командующие фронтами, помимо Рузского, - Эверт, Брусилов, командующий Балтийским флотом Непенин поддержали навязываемую Алексеевым схему отречения. Присоединился к требованию отречения и командующий Кавказским фронтом царский дядя Великий князь Николай Николаевич, бывший главнокомандующий, который теперь в этой новой схеме заговорщиков рассматривался уже как будущий главнокомандующий.

Они все, с разной степенью цветистой риторики, сообщили, что как верноподданные умоляют Государя отречься во благо России. Под этим отречением подразумевалось, что Николай II лично оставляет власть, а императором провозглашается Цесаревич Алексей Николаевич при регентстве дяди Великого князя Михаила Александровича. Военно-думская камарилья при этой схеме получает полноту власти.

Единственный командующий, не пославший такой телеграммы – командующий Черноморским флотом вице-адмирал Александр Колчак, занятый подготовкой десантной операции по занятию Константинополя (которой уже не суждено было состояться).

Алексеев отправил телеграммы командующих фронтами и свою собственную генералу Рузскому и Императору, настаивая, что единственный выход – отречься.

На самом деле, есть некоторые основания полагать, что вариант с отречением Царём был воспринят гораздо легче, чем требования ответственного министерства. Почему? Император уже несколько раз хотел отречься и в какой-то момент, как гласит церковная легенда, даже предлагал Святейшему Синоду интересный вариант: он отрекается от престола, передаёт его сыну, принимает монашество и его избирают Патриархом как некогда избрали Филарета (Романова). Синод от такой постановки вопроса несколько ошалел и эту тему замяли.

Ситуация, когда сохраняется прежняя форма правления, но просто меняется лицо во главе, Государю могла казаться предпочтительнее перед ситуацией, когда он остаётся у власти бессильным монархом, а вся власть оказывается в руках Родзянки и его клики. Поэтому на разговоры об отречении, если судить по тем источникам, которые нам известны, ушло меньше времени, чем на разговор об ответственном министерстве.

У Государя уже было понимание, что действительно, если его не поддерживают командующие фронтами, если командующий ближайшего к Петрограду фронта откровенно на него давит, если его предал Алексеев, то с такой армией он лично ничего не сможет сделать. Но, может быть, они что-то смогут без него? В условиях войны казалось самым главным сохранить внутренний мир и всё-таки довести войну до победного конца.

Когда Родзянко сообщили, что Государь готов вот сейчас отречься в пользу наследника при регентстве Михаила, он опять начал темнить и тянуть, потому что в это время уже в Петрограде бурную деятельность развил глава российского масонства Александр Керенский, который одновременно претендовал и на министерский пост и был заместителем председателя Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Керенский уже вовсю агитировал за республику.

Самому Родзянко круги Совета дали ясно понять, что премьер-министром он не будет, и, соответственно, его мотивация участвовать в дальнейшм политическом процессе резко снизилась. Теперь он с тоннами вранья, которое только запутывало Государя и военных, начал говорить, чтобы ничего не присылали, никаких манифестов не нужно. В Псков сейчас приедет делегация Думы в лице Гучкова и главы фракции прогрессивных националистов в думе Василия Шульгина.

Делегация эта действительно прибыла спустя несколько часов. Гучков представлял, что он будет принимать отречение императора, что это будет минута его торжества, что перед ним будет абсолютно подавленный Царь с дрожащими руками. Однако император общался с делегатами абсолютно спокойно и при этом сообщил, что в пользу сына отрекаться не будет, что он будет отрекаться только в пользу своего брата Михаила и за себя, и за сына.

В этой истории с отречением очень много мутного, потому что по закону отречения были недействительны, нелегитимны. Основные Законы Российской Империи совсем не предусматривали процедуры Императорского отречения, тем более процедуры Императорского отречения за сына. Милюков даже предполагал, что Царь потому так хитро отрекается, чтобы в любой момент объявить это отречение ничтожным – оно и было таковым по факту. Ну а тот документ, который известен нам в качестве текста отречения, сохранившаяся в наших архивах бумага, подписанная карандашом, выглядит как абсолютно филькина грамота.

Но факт оставался фактом. Императору сказали, что в случае воцарения Алексея он будет разлучён с семьёй, а доктора ему, в свою очередь, подтвердили, что шанс на то, что Алексей Николаевич выживет, не очень высок, что гемофилия в определённом возрасте его всё-таки убьёт. Распутин, конечно, говорил, что Царевич выздоровеет в 14 лет, но это было пророчество Распутина, который уже погиб. Прогнозы же докторов были самыми мрачными и, соответственно, Государь решил в этой ситуации не расставаться с сыном, не расставаться с Семьёй.

Никто не мог себе представить, что всё превратится в арест, потом в ссылку в Сибирь, а потом в расстрел. Исходно все представляли дело так что Царь отрекается, и Царская Семья оправляется на жительство в Англию, где живёт частной жизнью. Государь надеялся, что после войны ему разрешат поселиться в Ливадии в качестве частного человека. Казалось, что всё может быть решено в таких достаточно корректных формах.

Император явно недостаточно себе представлял тот уровень ненависти к нему, который культивировался в оппозиционных и революционных кругах. Понятно, что если бы он день за днём читал хотя бы отчёты речей в Думе, даже не говоря уж о всевозможных прокламациях, то у него возникли бы сильные сомнения в том, что его отпустят в Англию с семьёй.

Государь очень спокойным тоном сообщил посланцам Думы, что назначает премьером князя Георгия Львова, главу Земгора и отрекается в пользу брата Михаила.

Это в очередной раз, поломало планы всех деятелей переворота. Как подать массам маленького Императора при дяде регенте и фактически правлении думской камарильи, ещё было понятно – а вот как подать революционным массам полновозрастного нового Самодержца, понимания не было.

Все эти дни пока шли переговоры, в Петрограде мятеж ширился, ситуация выходила из-под контроля. Всё больше убивали полицейских, всё больше шёл террор. Начали сбрасывать государственные гербы – орлов и жечь портреты императора.

С Великим князем Михаилом Александровичем проблема была еще и в том, что он был женат морганатическим браком и, соответственно, не пользовался никаким престижем в самой Императорской Фамилии. Он не воспринимался как полноценный Император и по Закону о престолонаследии.

Когда Гучков с Шульгиным приехали в Петроград с некоторым опозданием, они обнаружили, что на Миллионной улице уже ведётся закрытое совещание политической элиты – Милюков, Родзянко, Керенский спорили о том, принимать престол Михаилу или не принимать. Керенский был за республику с самого начала, всё это время он систематически вёл дело к ней. Этот человек сделал максимум для того, чтобы максимально радикализовать революцию. И, в конечном счете, сам пал жертвой этого процесса и жертвой этого процесса пала с ним и Россия.

Керенский начал запугивать Великого князя Михаила, что никакой безопасности ему никто гарантировать не может. Родзянко держался в том же духе. С другой стороны, Гучков и Милюков настаивали, что нужно бороться, что нужно утвердить власть, что если будет Император, то власти смогут навести порядок.

Стоит учитывать, что во всей этой истории Милюков при том, что изначально выступал в качестве подстрекателя революции, но был достаточно резко настроен против радикальной революционной волны. Он был сторонником английского пути развития России – монархия, при ней парламентское правительство.