Я видел, как живет Италия

Сицилия

В те далекие времена, когда наполнявшаяся при помощи пипетки вечная ручка заканчивалась золотым пером в 18 каратов, по воскресеньям можно было видеть, как приличные люди, отмытые и празднично одетые, выйдя из божьего храма, пробирались по ступенькам между двумя рядами нищих калек, выставлявших напоказ свои язвы. Примерно такая же картина общества, полного резких контрастов, встречает путешественника в Палермо.

Вдоль побережья стоят бок о бок нарядные современные здания из бетона и бараки, разрушенные войной или временем. Город разрезают два проспекта с выстроившимися в ряд элегантными магазинами и богатыми домами. Это Запад. Внезапно асфальт тротуара обрывается, сменяясь утрамбованной дорогой: проспекты пересекает узенькая улочка не длиннее ста пятидесяти метров; тут уже не увидишь ничего, кроме рытвин, трущоб, лохмотьев, грязи, веселой и шумной нищеты. Это Восток. Можно подумать, что попал в Константинополь, в район Галаты. При виде таких контрактов совершенно теряешься. Но местных жителей они не смущают. На перекрестке полицейский, в чистой форме и белых перчатках, с завитыми волосами под колониальной каской, приглядывает за порядком как на проспекте, так и на улочке. Прохожие, задерживающиеся у витрин, чтобы полюбоваться тканями ценой 10 тысяч лир за метр, по-видимому, считают нормальным, когда тут же рядом извивается в грязи покрытый мухами маленький оборванец и громко, уже профессионально, клянчит милостыню. Но у нас сжимается сердце.

Возможно, мы совершили ошибку, не подготовив себя к встрече с Югом: до приезда в Сицилию нам следовало побывать в Апулии и Калабрии и постепенно погружаться в мир человеческой обездоленности. А после Рима и кратковременного пребывания в Сардинии, где нищета стыдливо маскируется, переход кажется слишком резким, и мы спасаемся бегством.

Новый квартал. Шикарное кафе-кондитерская. Усталый старик официант, нетвердо переставляющий ноги на плоских стопах, подает нам меню сластей а ля Хаджи Бекир[141] и уходит, не дожидаясь заказа, — горемыка, исполненный презрения. Тут меня охватывает праведный гнев. Быть может, его вызвали промелькнувшие перед моими глазами контрасты. Побелев от бешенства, я вскакиваю и призываю официанта к порядку. Он тут же возвращается и рассыпается в извинениях, угодливо, раболепно. Пристыженный, проклиная свою несдержанность, я готов проглотить все что угодно, лишь бы избавить его от отвратительного страха, обезобразившего морщинистое лицо. Но он не понимает меня и, дрожа за свое место, удваивает призывы к снисхождению, милосердию, прощению. И это тем более невыносимо, что продавца шнурков, зашедшего в кафе попытать удачу, старик, сам переживший унижение, осыпает бранью и прогоняет ударами салфетки.

Шикарный отель с видом на рейд. Малюсенький, жаркий номер уже занят мухами; хоть он и стоит непомерно дорого, ванна в нем не вымыта, душ не работает. Посыльный обещал прислать водопроводчика и уборщицу. Ни тот, ни другой и не думают являться. Спускаюсь к портье с жалобой. Он многословно, извиняющимся голосом объясняет, что нынче сервис уже не тот — рабочий и прислуга утратили чувство профессиональной чести.

— Вот вам пример, мсье. Мы устроили все на американский манер. Если вам что-нибудь нужно, вы уже не вызываете прислугу звонком, а передаете распоряжение по телефону. Это очень мило, но лишено… (он щелкает пальцами). Утрачивается прямой, непосредственный контакт между господином и слугой.

Сокрушенно качая головой, он заключает:

— Non с’é più senso di signorilitá!

Я перевел бы его слова так: уже не чувствуешь, что принадлежишь к господствующему классу. Холуй, оплакивающий утрату хозяйской плетки, просто невыносим.

Изнываю от жажды. На лестничной площадке установлен красивый фонтанчик. Табличка гласит: «Питьевая вода со льдом». Одно плохо: вода поступает тепловатая. Даже совсем теплая. Лилла нажимает на кнопку с надписью: «Подача кондиционированного воздуха». Никакого результата. В раздражении звоню портье; тот рассыпается в извинениях: установка начнет действовать только с будущего понедельника. Я рычу:

— А мухи?

— Мухи? Subito, синьор.

Тук-тук. Входит немолодая женщина, неприветливая и усатая, веяв черном (вероятно, она не снимает траура по мухам). В руках опрыскиватель. Молча, с сердитым видом, не обращая внимания на два полутрупа, валяющихся на кровати, она закрывает окна, занавески и, оставив нам в комнате тонну невыносимого аромата, выходит и притворяет за собою дверь.

Лилла, еще способная шутить, подражает движениям умирающего лебедя. Удирать, пока мы окончательно не задохнулись.

Лишь за порогом гостиницы я понял, почему итальянцы говорят не «между Сциллой и Харибдой», а «из огня да в полымя». Воздух был душным, раскаленным. А установленное здесь правило движения в одном направлении не давало нам даже возможности выбирать улицы, где была тень.

Все, решительно все плохо. И наверное, я буду несправедлив к Сицилии, открытой мною при столь неблагоприятных обстоятельствах.

Тем не менее я встретил здесь интереснейших людей. С., журналист, специализировавшийся в области экономики и сельского хозяйства. А., другой журналист — миланец, специалист по вопросам политики. Они согласны в одном: проводить аграрную реформу бессмысленно. В эпоху, когда во всем мире рентабельна только механизированная обработка больших площадей, Италия, располагающая как раз такими площадями, экспроприирует латифундии и дробит их на участки. Мне уже приходилось слышать такие рассуждения. Они поразили меня своей резонностью, но не убедили. В самом деле, решение психологической проблемы — дать обездоленному человеку основание почувствовать себя гражданином — представляется мне более неотложным, нежели проблематичное завоевание места на мировом рынке. Вот почему дробление земельной собственности ради ее перераспределения имеет первостепенное значение как мера, помогающая несчастному, который до сих пор был лишен всего, осознать, что у него есть не только обязанности по отношению к обществу, но и права.

Мои собеседники в изумлении качают головами.

Тогда я говорю о разделяющей классы пропасти, о частной инициативе, которую сбрасывают со счетов, об оторванности культурного человека от повседневной жизни народа: ведь в представлении образованных людей народ — лишь абстракция, источник рабочей силы, рассматриваемый в общем и целом.

Мои собеседники смущены, словно их гость совершенно не знаком с правилами игры. Уроженец Севера А. улыбается. Ему уже приходилось иметь дело с резонерами такого рода. Но С., искренне растерявшись, взвешивает «за» и «против». Причем тут душа сицилийца, если преследуемая цель добиться, чтобы сельскохозяйственная продукция Италии заняла подобающее место на общеевропейском рынке? Я и сам уже не знаю, идет ли речь о чем-то типичном только для Италии или вообще для нашего времени.

Впрочем, есть проблемы и поострее.

Справедливо или нет, но в Сардинии к промышленности всегда относились, как к бедной родственнице. В Сицилии дело обстоит иначе. Здесь промышленность хочет играть свою роль в экономике. Однако вопрос об ее финансировании вызывает трения между организациями, проводящими аграрную реформу, и теми, которые проводят индустриализацию на этом крупнейшем острове Средиземного моря.

Dottore В., руководящий чиновник IRFIS — Регионального института по финансированию промышленности в Сицилии, — присоединяется к нашей компании; он посылает piccolo[142] за кофе со льдом для всех присутствующих и бросается в драку. Primo[143], от сельского хозяйства ждать нечего. Земля Сицилии ни черта не стоит, из нее ничего не выжмешь: каменистые холмы, неплодородная почва, засухи. Secundo[144], потребуются годы, прежде чем вложенные в сельское хозяйство капиталы дадут прирост всего 10 процентов, тогда как промышленность при хорошем руководстве и оснащении современным оборудованием за пять лет даст двойной прирост капитала. Terzio[145], сельскому хозяйству никогда не рассосать массовую безработицу в Сицилии, а заводы, построенные в стратегических пунктах скопления незанятой рабочей силы, в короткий срок принесут всеобщее благоденствие, процветание, радость и т. д… и да будет так!

Запыхавшись, он умолкает. С. подхватывает эстафету разговора с присущей ему унылой интонацией:

— А что ты сделаешь с аграрной традицией острова?

— Чихать мне на нее, с твоего позволения. Неужели ты не понимаешь, что мы живем во второй половине XX века?

Следует длинная фраза, напичканная вводными предложениями, из которой более или менее ясно, что, по его мнению, в Сицилии упор на развитие сельского хозяйства — ошибка. А. — северянин и потому человек в принципе беспристрастный — заявляет о своем категорическом несогласии с таким взглядом. Хотя язык миланца и не столь цветист, у меня такое чувство, будто я заваливаюсь на латинском сочинении. В спор втягиваются все. Он идет на повышенных тонах. Никто не слушает собеседников, но сам старается говорить с выражением. По счастью, кофе с мороженым прерывает этот концерт как раз в тот момент, когда я уже вижу себя свидетелем трех вызовов на дуэль. Ничего подобного. Любезные вопросы о том, сколько кусочков сахару класть в чашку, отмечены печатью самой горячей дружбы; все оскорбления уже позабыты. Оказывается, я неправильно понял; с тоской на сердце возвращаюсь к своим баранам:

— Ну а рабочая сила?

В ней недостатка нет — на этот счет мнения сходятся. Тогда я уточняю свою мысль:

— Но промышленность нуждается в квалифицированной рабочей силе, а на Юге ее нет.

С легким раздражением взрослых, разговору которых помешал баловник ребенок, они поясняют:

— Ее пришлет Север!

Тем самым подтверждается, если в этом была необходимость, что спор идет о принципе, а не о том, какое решение вопроса подсказано жизнью. Они с удовольствием смеются вместе со мной над недоразумением. Я отстаиваю свою точку зрения: Север уже сам жалуется на нехватку квалифицированных рабочих; кроме того, необходимо разрешить проблему безработицы в Сицилии. Они дружно вздыхают:

— Если бы только нам приходилось драться за рабочую силу.

И тут прорывается их разочарование. Они сетуют на себя за то, что верили, увлекались. Обычная присказка: «В Италии все впустую», «бьешься-бьешься, а…». Короче, к своему великому удивлению, я узнаю, что если в Сардинии и Калабрии аграрная реформа дала многообещающие результаты, то в Сицилии она потерпела полный провал.

— Почему?

В учреждениях раздутые штаты: слишком много служащих и мало знающих свое дело. Zavorra утонул в папках. По словам А., сейчас, во всяком случае, уже нет ни одного безработного «руководящего работника».

В первую очередь были пристроены протеже правящей партии. Без протекции члена Христианско-демократической партии или какого-нибудь священника «на хорошем счету у партии» — предупреждаем, есть и не такие — ничего не добьешься. Словом, все сходятся на том, что диктатура Христианско-демократической партии заставляет с сожалением вспоминать о фашизме.

— Поймите нас правильно, — вмешивается А., — просто-напросто речь идет о специфике Италии. От того, будет ли у нас завтра коммунистическое правительство или неофашистское, положение не изменится.

Припев хорошо известен:

— Эх! Была бы у нас настоящая социалистическая партия!

— Почему же у вас ее нет?

Они огорченно разводят руками:

— Mah…

Я ухмыляюсь, полагая, что весело шучу:

— И тут не обошлось без мафии?

И поражен, видя, что они соглашаются с моими словами всерьез. Их эта шутка не смешит. Голоса становятся приглушенными. Мои собеседники бросают взгляды на дверь и стены. Можно подумать, будто они сговорились меня разыграть.

— Не собираетесь ли вы убеждать меня, что мафия еще существует?

Теперь уже итальянцы смотрят на меня круглыми от удивления глазами:

— Значит, вы ничего не знаете о Сицилии?

— Единственное, что в Сицилии неизменно вот уже целый век, — это мафия!

— Точнее, могущество мафии….

Я не верю своим ушам. Они пожимают плечами: со всеми иностранцами одно и то же. Ни один не потрудился изучить исторические корни этого явления. Мафия родилась из народного протеста против французской оккупации. Выкованная в сопротивлении иностранцам-угнетателям, вобравшая самые чистые традиции чести, патриотизма, справедливости, она была к тому времени, когда Италия становилась королевством, единственной политической организацией на острове. И молодое государство, укрепляя новую административную власть, естественно, опиралось на мафию. Естественно и то, что позже, укрепив свои позиции, эта же власть пыталась сломить организации тайного общества. Но члены мафии вошли во вкус. Исчезла благовидная цель, но деятельность, так же как и методы, осталась. Люди приобрели привычку к власти и нелегальности. Наверное, с мафией все-таки сладили бы; но нескончаемые политические интриги рождали у той или другой группировки необходимость опереться в Сицилии помимо административной власти еще на какую-нибудь прочную организацию. Как без помощи мафии провести в Сицилии предвыборную кампанию? Как разрекламировать партию? Как организовать высадку союзнических войск на острове? Как управлять этим районом, где жандарм не всегда обладает авторитетом, а главное всемогуществом мафиозо?

— Вы хотите сказать, что в настоящее время…

— Увы. И в наши дни вот уже с каких пор мафия действует независимо, продавая услуги за надежную гарантию неприкосновенности личности своих членов, включая и тех, которые замешаны в тягчайших преступлениях.

Я в недоумении:

— Только сейчас вы говорили о блате, без которого получить место, работу, даже заключение по какому-либо делу просто невозможно. Являются ли рекомендации мафии более вескими, чем рекомендации Христианско-демократической партии?

Крик трех сердец:

— В равной мере.

Откашлявшись, С. уточняет:

— Ну в девяти случаях из десяти.

Допустим! Но что же такое в сущности мафия? Единственное тайное общество, глава которого во избежание доноса встречается с рядовыми членами без свидетелей. Единственное тайное общество, уставы которого не зафиксированы на бумаге, заучиваются наизусть и неукоснительно соблюдаются. Единственное тайное общество, наступательным оружием которого является преступление, а оборонительным — omerta — молчание. Единственное общество, достаточно сильное, чтобы публично смиряться перед существующей властью, ведущей с ним борьбу. (Когда судья, сицилиец, разоблачил ее преступления в римском журнале, глава мафии в знак смирения поцеловал ему руку: настоящий путь в Каноссу — добровольное самоуничижение, которое лишь повысило уважение к мафиозо.) Единственное тайное общество, которое вербует порок, использует его и в то же время служит ему. С одним «ф» или с двумя — мафия это мафия.

Из всех санкций чаще всего она прибегает к умерщвлению. Безоговорочное послушание. Подвергаясь террору сама, она сеет его вокруг. Никакой высокой цели, одно-единственное стремление — и впредь спокойно эксплуатировать Сицилию и ее жителей. Вокруг всего этого ритуал церемоний, которые никто не решается поднять на смех. Организационно мафия строится по иерархическому принципу, практикуя пышные наименования, как, например, onorata Society (почтенное общество), pontefice massimo (верховный жрец), которого старики, допускающие в интимной обстановке почтительную фамильярность, называют zio (дядя).

Западная Сицилия — настоящая вотчина мафии; Палермо, Трапани, Агридженто, Кальтаниссета, Фавера — центры ее активности. Называется ли она onorata Societa, oblonica, mano fraterna (братская рука) или code piatt e (плоские хвосты) — предлог всегда один: охрана традиции честности, мужества и гостеприимства. Громкие слова, за которыми кроются вымогательство, грабеж, эксплуатация, незаконное лишение свободы, насилие и преступление.

Отличительный признак — берет — il beretlo. Мафиозо считает себя человеком респектабельным, что дает ему основание претендовать на известный авторитет и вести праздную жизнь за чужой счет. Беда тому, кто, проходя мимо, не поприветствует его традиционным rispettamu! Непокорные знают, какой опасности они себя подвергают. Рано или поздно в открытом поле они услышат сакраментальное приглашение «лицом к земле». Они повинуются — раз мафия устраивает засаду, значит, сила на ее стороне — и пассивно дадут отметить себя клеймом, изувечить, зная заранее, что сопротивление абсолютно бесполезно; оно лишь ухудшит положение и навлечет беду на родственников.

Ренато Кандидо, посвятивший мафии целую книгу[146], дает ей такую характеристику:

«… Груз тайного страха, который человек, известный своими преступлениями или грубой силой, взваливает на слабых, робких и миролюбивых…»

Автор пишет без обиняков. По его мнению, образцовому мафиозо присущи такие качества, как преступная молчаливость, ложная смелость, наглое двоедушие, предательство даже по отношению к близким, противопоставление себя всем нравственным и гражданским законам.

Спору нет, есть в onorata Societa и смелые люди, но чаще всего в нее входят те, кому милей засада и удар кинжалом в спину.

Труднее всего принять совершенно спокойный тон, которым вам рассказывают о мафии. Ее вымогательства составляют неотъемлемую часть повседневной жизни, такую же, как град, налоги, болезни, грозы — люди, вздыхая, смиряются: «такова жизнь!»

Один промышленник признается, вне себя от счастья:

— Мне просто повезло. Свояк одного моего работника рекомендовал мне своего приятеля — мафиозо. Я нанял его сторожем. Правда, он ни черта не делает. Но одного его присутствия достаточно — я избавлен от неприятностей. Торговец рыбой, которому мы подносим стаканчик, объясняет:

— Он приходит утром вместе с первыми покупателями. Ты не решаешься смотреть ему в глаза. Он забирает себе рыбу, которую я откладываю для него, после чего читает газету возле лотка и «защищает» меня до конца базара.

В самом деле, недорогая плата за спокойствие и возможность работать без страха.

Один адвокат рассказывает нам под конец обеда:

— У меня гостила чета друзей-туристов. Едва они ступили на землю Сицилии, как у мужа украли портфель. Он хотел пожаловаться в полицию, но я попросил его потерпеть сутки, пошел к «их человеку», которому мне случилось оказать услугу. Тот повел меня в большой дом, где нас принял немолодой, очень корректный мужчина и, не проронив ни слова, выслушал мою жалобу. В конце беседы он просто моргнул. Мы ушли. На следующее утро мне понадобилось только сходить за портфелем друга.

Один мой коллега из Флоренции, поселившийся в Монреале и знавший Джулиано, собрал доказательства, свидетельствовавшие о том, что этот знаменитый бандит был убит вовсе не полицией, а просто-напросто во время сна — своим лейтенантом, действовавшим по приказу мафии.

— Я подготовил с десяток сенсационных статей, — говорит он. — Главный редактор газеты пришел в восторг. Затем в один прекрасный день, когда я был в его кабинете, позвонил «некто». «Не стоит этого печатать». Мол, сюжетов для репортажей и без того хоть отбавляй. Нам будут очень признательны. Разумеется, мы оставили свою затею, лишь бы не навлечь на себя бесчисленные неприятности.

Официант кафе с гордостью признается мне, что «служил в армии Джулиано, чтобы свободная Сицилия стала еще одной звездой во флаге Соединенных Штатов».

— Но это абсурд! — восклицает Лилла.

Тот пожимает плечами:

— Разумеется. Но зато красиво, как идеал!

Этот же официант возвращался с полуострова, набив чемодан контрабандными сигаретами. «Жить-то надо!» Когда он спускался с трапа, финансовый инспектор сделал ему знак, увел с собой и, проверив содержимое чемодана, конфисковал его. Бедняга с отчаяния пошел повидать «кого следует» и рассказал о своем злоключении. Тот снял телефонную трубку и произнес всего два слова: «Пострадавший — друг». После чего контрабандисту оставалось только сходить за своими сигаретами.

В общем, до сих пор нам рассказывали о своего рода «среде» проказников и о никчемной, но действенной опеке, осуществляемой в корыстных целях.

Но это еще не все. Мафия негласно контролирует торговлю. С нею не спорят. Неизвестно каким образом на овощи, фрукты, рыбу, мясо устанавливается определенная цена. Беда тому, кто ее не придерживается. Самое меньшее, в виде предупреждения, ему грозит взбучка и уничтожение товара. Нередко мафия применяет бомбы. Да. Так действуют и американские гангстеры, с которыми нас познакомило кино. Ведь известно, что многие главари заатлантических шаек родом из Сицилии. В 1909 году США даже откомандировали Джузеппе Пестрони, одну из своих самых проницательных полицейских ищеек, изучить предполагаемые филиалы американской черной руки на средиземноморском острове. Полицейского пристрелили сразу по прибытии прямо на пристани, хотя он явился инкогнито. И никто, абсолютно никто ничего не заметил, такая это была чистая работа.

Разумеется, почтенное сообщество не отказывается и от убийства: в тот день, когда Джулиано, самый знаменитый мафиозо, решил, что настал момент летать на собственных крыльях, он был без дальних слов приговорен к смерти. Единогласно. Ведь эти господа выдают себя за демократов. Плевок на землю заменяет поднятие руки при голосовании. Все тот же Кандидо описывает совещание главарей мафии, на котором обсуждалось поведение разбойника, нарушившего правила игры.

— Свинья! — сказал один beretto storto (берет, надвинутый на глаз), бросив окурок сигары и растоптав его — жест, смысл которого ясен.

— Падаль! — подтвердил второй, сплевывая на землю. Тогда третий, самый высокопоставленный, подвел черту:

— Итак, мнение одно.

Помимо «опеки» и других не очень обременительных по сравнению с устройством засад и кражами занятий ради наживы, мафия охотно занимается похищением людей и незаконным лишением их свободы. Приоритет не за киднапперами[147]. Только всем уж очень хорошо известны ее проделки, и мафиозо редко представляется случай отдаться излюбленному спорту. Жертва после первого же угрожающего письма, не колеблясь, авансом уплачивает выкуп или, если она сумела «обеспечить себя связями», прибегает к их помощи.

Само собой разумеется, все это возможно лишь в силу двух причин. Прежде всего, жители острова относятся к властям вообще и к полиции в частности как к врачам, к тому же бессильным. Затем, какими бы ни были пережитое горе или понесенный урон, честь требует не выдавать виновного, а расправляться с ним самочинно. И в этом случае закон молчания — omerta соблюдается чего бы это ни стоило.

Одна история, вычитанная в «Questa Mafia», особенно поразила меня. Только что убили человека. Начальник полиции приступает к допросу вдовы, кормящей грудью ребенка. Несмотря на горе, она остается бесстрастной и неутомимо твердит одно: ничего не знаю, ничего не видела. И только время от времени дрожащими губами просит разрешения в последний раз поцеловать покойного мужа. Но полицейский выдерживает характер. В конце концов женщина взрывается:

— Maresciallo, может, вы и выполняете свой долг, но только вы попусту тратите время. Вот единственный мужчина, который знает, кто убийца.

И она показала рукой на сосущего грудь младенца.

Когда читаешь, что в 1931 году дон Витторио Кало из Монреале, в течение десяти лет бывший главой мафии, предстал перед судом по обвинению в 39 убийствах, 37 вооруженных нападениях с целью грабежа, 6 попытках убийства, 63 вымогательствах, 36 кражах, 13 грубых насилиях и 8 случаях нанесения ущерба, кажется, что это не явь, а сон. Многовато для одного человека. До него в 1926 году Кашо Ферро Вито из Палермо был осужден за 20 убийств, 8 посягательств на жизнь, 5 вооруженных нападений с целью грабежа, 37 вымогательств и 53 других мелких преступления.

Но что за важность, если один pontefice massimo устранен. Мафия изберет себе другого! Этого места домогаются, и в народе по-прежнему считают, что тот не мужчина, кто не имел дела с правосудием. Одна мать, узнав, что ее сына били, а он не защищался, воскликнула:

— Несчастный! Если ты не отсидишь двадцати лет в тюрьме, пока молод, то когда же еще?

Муссолини воспринимал мафию как ущемление личной власти. Рассказывают, что однажды, когда он посетил какую-то деревню, мэр, сопровождавший дуче, неодобрительно отнесся к необычному скоплению полицейских, выставленных для охраны особы диктатора:

— Пока я тут, вам нечего бояться!

Тогда взбешенный дуче предпринял знаменитую операцию Мори. Единственным ее результатом был рост эмиграции в США. С той поры американское правительство неоднократно выпроваживало нежелательных гостей, в их числе Лаки Лучано. Говорят, что, прижатый в Штатах налогами, он сумел вернуться на родину и обеспечил связь между высадившимися в Сицилии войсками союзников и тогдашним главой мафии доном Калоджеро Виццини. Как бы там ни было, после войны ссыльный репатриант живет не хуже паши в резиденции, охраняемой полицией.

Мафия спекулирует на суеверии и невежестве народа. Она заходит дальше, чем полагают. Чтобы держать в повиновении деревню Монталлегро, мафиозо изготовили нечто вроде деревянного цилиндра, выкрасили его в темно-серый цвет и тайком подняли на возвышающийся над деревней холм. Они распространили слух, будто это пушка, и при малейшей непокорности мафия обстреляет дома. В течение двадцати лет к жителям деревни являлись эмиссары:

— «Госпожа-пушка» проголодалась!

И крестьяне платили.

Можно ли понять жизнь Сицилии без мафии? Как без этой страшной угрозы, нависшей и над бедными, и над богатыми, объяснить тесное соседство здоровой кожи с открытыми ранами, выставленную напоказ роскошь и позорные трущобы, набитые животы и ввалившиеся щеки, эрудитов и неграмотных? Я знаю, что подобные контрасты есть не только здесь. Но в Сицилии они предельно обнажены — до бесстыдства, возмущая и едва не заставляя нас предпочесть ей те общества, где противоречия лицемерно прикрыты, где порок платит дань добродетели[148] Нигде тебя не коробит так, как здесь, где противоположности полярны, вопиющи. Как будто бы вам говорят: вот так; устраивает вас это или нет — цена одна.

Резкие контрасты. Ослепительный свет. Серые камни. Пышные сады. Прохладные тени. Обильно политая, на диво зеленая лужайка. А проедешь сто метров — женщины в черном покорно стоят в очереди у фонтана, чтобы набрать ведро воды. Служащий из аппарата местного самоуправления[149] заверяет меня, что достаточно проложить четыре километра труб и Палермо можно затопить водой. Увы, годами обсуждение этого вопроса сводится к мелочным спорам и бесплодным дискуссиям. Мой собеседник тоже вздыхает:

— Вода для поливки огородов и фруктовых садов, снабжающих рынок, — одно из самых мощных орудий «тех», кто диктует рыночные цены на овощи и фрукты.

В припадке святой ярости он ударяет кулаком по столу и восклицает:

— Кризис в Сицилии — это прежде всего кризис правящих классов!

Накануне мои собеседники утверждали то же самое.

Единственный выход из разногласия между сторонниками интенсивной помощи сельскому хозяйству и сторонниками усиленного финансирования промышленности — выделение средств в первую очередь на общественные работы.

— Вот увидите, к чему это приводит, signore, — круговая порука, саботаж, все, что угодно. Подрядчики — монополисты, увы, всегда одни и те же — нажили себе целое состояние. А выполненные работы уже теперь нуждаются в переделке.

В самом деле, я уже имел случай убедиться в этом — на новой дороге вокруг Агридженте каждые пять-шесть метров попадаются глубокие выбоины; по шоссе, ведущему в Кальтаниссетту, ехать невозможно.

Один служащий сообщает мне данные и цифры, заведомо подтасованные. А когда я ловлю его на обмане, он не спорит, цинично заявляя:

— Тут обращаются миллиардные суммы. Надо все-таки следить за тем, чтобы они не попадали в карманы голодранцев, которые не знают, на что их употребить. Ведь в конце концов, саrо autore[150], на нас возложена историческая миссия.

Прежде чем покинуть этот город, отвращения к которому я не скрывал с самого начала, мне хотелось бы посвятить несколько строк одному человеку — Данило Дольчи. Всякий раз, когда я произносил это имя, мои собеседники усмехались. Это morto di fame[151], жадный до рекламы, аферист, опасный безумец. Приехав в Сицилию с Севера, он утверждал, что политически абсолютно независим, а потом вскрылась его принадлежность к компартии — и сколько добрых людей, которые его поддерживали, помогали ему, материально и советом, было скомпрометировано. По общему мнению, этот мечтатель причинил одно лишь зло. Более того:

— Во что вмешивается он, этот северянин? Как будто бы мы без него не можем обойтись.

Только один человек, сицилиец, вздохнув, сказал:

— Его вина только в том, что он одинок.

Разумеется, я не мог цифру за цифрой проверить данные, сообщенные Данило Дольчи в его «Расследовании в Палермо», но, читая книгу, находил в ней собственные впечатления. Мне было все равно, к какой политической партии он принадлежит. Этого человека возмутило, причем необычайно сильно, то, что и во мне вызвало ужас. Я хотел с ним встретиться; мне отвечали, что он исчез.

— Положил в карман семнадцатимиллионную Ленинскую премию — и «поминай как звали».

Несколько недель назад мое внимание привлекла статья о Дольчи в одном парижском еженедельнике. Я позвонил ее автору — он видел Дольчи; не доверять его словам у меня нет никакого основания. Этот человек — настоящий человек. Семнадцать миллионов целиком ушли на различные предприятия, основанные им для помощи беднякам.

— Поезжайте в Партинико и посмотрите, как он живет, — сказал мой парижский коллега в заключение.

Я не колеблюсь между этими «за» и «против», с каким бы пылом они ни произносились. Я за Дольчи. Даже если бы вся его заслуга заключалась лишь в том, что он взял на себя почин; даже если бы она была лишь в том, что он познакомил другие страны с этим распространенным в Италии словом, не имеющим французского эквивалента: nullatenente. Nulla— значит ничего, tenente — владелец, собственник. Словом, ничем не владеющий. Il nullatenente — несчастный на стадии предельного обнищания. Именно этого человека и взял под свою защиту Данило Дольчи.

Уф! Выехав на дорогу, вдыхаю полной грудью. Предместья Палермо красивы и богаты. Глядя на холмы и зеленеющие вершины, обманываешься насчет вида самого города. Первый этап пути — Piana degli Albanesi, Албанское плато. Этнографический островок. Постепенно в обиходе оно было переименовано в Piana dei Greci — Греческое плато. Но Муссолини восстановил историческую правду, впрочем, лишь приблизительную. В действительности речь идет о бывших жителях Морей, то есть Пелопоннеса, южной части Балканского полуострова. Посягательства турок сближали их с албанцами, несмотря на разницу происхождения. Отсюда у них и общий герой — Георгий Кастриот, прозванный Скандербегом. Освободив свою родину, он стал появляться всюду, где возникала необходимость бороться с притязаниями турок. После смерти Скандербега и восстановления ислама из Морей началось массовое бегство. Первая организованная партия эмигрантов переселилась в Пьяна в 1500 году. К ним присоединилось несколько одиночек, уже находившихся в Контессе. Они сохранили родной язык, передавая его из поколения в поколение, свои обычаи и традиции, так как справляли праздники и придерживались православного церковного ритуала; они сохранили мучительную тоску по родной Морее, которую большинство из них не знало. Первого мая, в день поминовения усопших, они еще до сих пор поют:

Почва на этих возвышенностях бедна. Сыр, растительное масло, вино, трава. В скудных количествах. Конечно, люди покидают эти места, эмигрируя на полуостров или дальше. По утрам мужчины отправляются на работу, а женщины остаются домовничать. Если их и увидишь в поле во время жатвы, то лишь потому, что они приносят мужчинам еду.

По праздникам эти дамы наряжаются в традиционные костюмы. Поверх красной юбки — цвет албанского национального флага — легкий прозрачный передник темного цвета: траур по Скандербегу. Лиф тоже красный, но блузка с широкими рукавами — белая. Золотые украшения с выгравированным черным орлом; широкий серебряный пояс и медальон с изображением святого. В торжественных случаях они покрываются кружевным шарфом голубого цвета. Зеленое — знак траура… или свадьбы.

Разве бегство в прошлое — удел только тех народов, которые несчастливы?

Пыльные, выжженные солнцем улицы малолюдны. К нашей машине подходит мальчик, разглядывает ее номерной знак и… заговаривает с нами по-французски. Его отец работал шахтером в районе Ланса. Ему было тогда шесть лет, и он ходил во французскую школу. Когда он вырастет большой, то вернется во Францию и будет посылать домой деньги. Как же они очутились в Piana degli Albanesi? Оказывается, его отцу предложили работу в каменоломне. Только подрядчик в один прекрасный день сбежал, не уплатив рабочим. Пока парнишка — ему лет двенадцать-тринадцать — это рассказывает, глаза его становятся грустными и покорными, словно речь идет об одном из тех стихийных бедствий, против которых человек бессилен… Он добавляет фразу, заставившую нас содрогнуться — ведь ее произносит ребенок:

— Во Франции папе тоже однажды не заплатили. Но если там не уплатят, можно перебиться. А здесь у вас не остается ничего другого, как плакать.

Такой крик души, уже известный нам, мы слышим опять почти слово в слово час спустя в единственном в этих местах кафе-ресторане. Рабочие, с которыми мы завязываем беседу, расхваливают «сезон» во Франции. Один из них рассказывает, что в последний раз, когда он там был, ему не заплатили. И все-таки он умоляет:

— Мсье, пожалуйста, замолвите за меня словечко консулу, пусть мне разрешат вернуться во Францию.

Лилла удивляется, что после такого горького опыта у него еще не пропало желание ехать туда. И тут мужчина, малорослый, сморщенный, скрюченный, чтобы негде было разгуляться усталости, повторяет фразу, сказанную до времени состарившимся мальчонкой. Среди рабочих находится также один северянин, он слушает, не участвуя в беседе. Сицилийцы говорят тихо. В их поведении, разговоре сквозит какая-то нерешительность, неуверенность. Они невзрачны в своих драных одеждах, напяленных, несмотря на июньскую жару. Чувствуется, что они с рождения привыкли бояться. Один лишь взгляд на миланца, стоящего рядом с ними, наводит на горестные размышления. Он квалифицированный высокооплачиваемый монтер, приглашенный в Сицилию для установки насосов плотины. Его твердый заработок почти вдвое больше заработка «местных». Кроме того, он получает подъемные, командировочные, а когда его что-нибудь не устраивает, просто-напросто угрожает отъездом. Он высокий, сильный, в рубашке с короткими рукавами, и уже одна манера держать сигарету говорит, что он имеет праве на сигарету, что она — не роскошь, которая ему не по карману. Больше всего меня стесняет взгляд его живых, умных глаз, старающихся поймать взгляд моих. И поняв, зачем я расспрашиваю, на какой-то миг он выражает удивление, потом внезапно омрачается — этот человек тоже почувствовал жалость и возмущение.

Самый молодой из сицилийцев уже женат, и жена его беременна. Он зарабатывает 32 тысячи в месяц — когда есть работа; жилье обходится ему в 18 тысяч!

Возвращаясь в машину, мы уже не задаемся неизменным вопросом: как они умудряются жить?

Природа становится неприветливой. Земля негостеприимна. Человек тут чужой. Поэтому он здесь и не селится. Несколько деревень на большом расстоянии одна от другой. Ни одного города на всем нашем пути через остров — от Палермо до Агридженте. Но в отличие от Сардинии повсюду следы присутствия человека, даже на иссохшей до трещины земле.

Воды нет. Скалы. Камни. Там и сям робкая, но такая волнующая попытка обработать почву, говорящая об отчаянных усилиях крестьян сберечь эту землю, принести ей пригоршню воды. Невольно спрашиваешь себя: где же обитает земледелец? В десяти, двадцати километрах отсюда — вон в той, взгромоздившейся на бугор деревне, которую не сразу различишь на фоне неба — такого неизменно синего, что кажется, будто оно высокомерно игнорирует людские слезы.

Жалкие дома из камня, глины. Солнце обожгло все стены, камни, скалу и дорогу. Куда ни глянешь — всюду одно и то же. Деревни трудно отличить одну от другой, как их трудно отличить и от камней. На каждой пяди земли, на каждой хижине печать голода. Словно в страхе перед человеком и стихиями, житель этих мест добивался такой схожести, маскирующей его существование среди бесплодной природы. И кактусы. Повсюду вдоль дороги эти пыльные кактусы, подчеркивающие негостеприимный характер местности. Изредка встретишь колокольню, нарушающую однообразный рисунок крыш, или одинокого всадника, медленно передвигающегося на изнуренном коне с ружьем поперек седла. Потому что и сегодня еще, отправляясь в поле, земледелец берет с собой ружье. Некоторых из них я спрашивал:

— Зачем вам ружье?

Редко спрашиваемый обращал на меня свой взор. Ни один из них не ответил мне. Их лица с резкими чертами казались изможденными, глаза блестели.

Следует сказать, что сицилиец продаст все до последней корки хлеба, лишь бы купить себе оружие, пусть это будет простой нож с защелкой. Ему надо чем-то драться. Когда встречаешь их, затерявшихся в этом бесплодном крае, чувствуешь, что они начеку. В их взгляде такой же страх, какой замечаешь в глазах животного, когда оно повержено, обессиленно, загнано. Что за осанка у наездников! Даже если их лошадь еле переставляет ноги. Но стоит им сойти с коня, и чары пропадают. Низкорослые, в одежде, придающей им сутуловатый вид, отягощенные карабином.

Указателей на шоссе мало или нет совсем. Приходится спрашивать дорогу. Прежде чем дать ответ, вас молча испытующе оглядывают. Здесь не очень привыкли разговаривать, в особенности с иностранцами. Спрашиваемые едва приоткрывают рот, и их гордость уступает место какому-то смущению. Путаные жесты. Правая рука тянется показать, что надо повернуть налево. Глаза часто моргают — и их беспокойство передается вам. Бедные, бедные люди.

При виде Фаверы, аванпоста Агридженте, у нас вырвался вздох облегчения, как у путешественников, караван которых миновал пустыню. Но, очутившись в Фавере, мы возмущаемся грязью, бедностью домов и улиц этого крупного населенного пункта. Фавера — колыбель гостеприимства — похваляется тем, что удерживает печальный рекорд по убийствам из кровной мести. Королева здесь, бесспорно, вендетта. Она правит рука об руку с мафией.

Вопреки сложившемуся представлению, город Агридженте стоит не у моря. Любуясь собой, он расположился на возвышенности, лицом к Средиземному морю, от которого его отделяют участки плодородных земель и знаменитая Долина Храмов. Следует признать, что эти руины, гордые своей победоносной борьбой с объединенными разрушительными силами — временем, песком и ветром, — великолепны. Дальновидная администрация по вечерам освещает их с превосходным вкусом. К сожалению, «электричество стоит дорого, а мы так бедны…»

Здесь бедняк молчит. Из гордости. На нищету жалуется богатый. Остатки давних суеверий. По всему Среднему Востоку свирепствует страх перед сглазом — malocchio, jettatura, jella.

Мы избрали себе пристанищем небольшую гостиницу на берегу моря. Ее хозяин — маленький человечек, толстый, желчный, с грушевидным животом, предметом его огорчений.

Лилла утверждает, что он мафиозо. Глядя на него, невольно думаешь: «Он слишком вежлив для честного человека».

Однажды утром мы собрались купаться. В табличке, вывешенной на купальне, указана такса: кабина — 400 лир; место в кабине — 100 лир. Просим два места. Мальчик-кассир хладнокровно отвечает, что все «общие» кабины заняты. Желая утихомирить кипящий во мне гнев, я оборачиваюсь и бросаю взгляд на пляж — он безлюден. Лишь какая-то женщина в откровенном купальнике бикини принимает солнечную ванну. Еще сдерживаясь, спрашиваю:

— Словом, вы хотите вытянуть из нас 800 лир вместо 200?

Он не успевает ответить. Как обычно, одного звука моего голоса достаточно, чтобы порох взорвался. Я убегаю, пока еще не свернул шею этому начинающему мафиозо. Хозяин отеля рассыпается в любезностях. Лилла объясняет ему причину моего бешенства. Он принимается заламывать в отчаянии руки, демонстрируя свою скорбь, и взывать к пречистой деве и святым.

— О мадонна, почему, ну почему мы обязательно поступаем так гадко, чтобы все иностранцы нас ненавидели?

Он зовет на помощь жену. Вдвоем они нежно посылают нас на берег морского канальчика, торжественно называемый «частным пляжем отеля», приглашая «удовлетворить свое законное желание». Голосом, срывающимся от переполняющих ее эмоций, хозяйка отеля кричит нам вдогонку:

— А после купания примите душ!

Преисполненный братских чувств к людям, хозяин превосходит хозяйку:

— Вода обходится дорого, но это ничего!

Под скрюченными пальцами наших ног — ни песчинки, только гнилые морские водоросли, отбросы и полный набор острых камней. У нас уже пропало всякое желание купаться, и мы проклинаем ту роковую минуту, когда поделились с этими людьми своими переживаниями. А те следят с террасы за нашим маневрированием полными слез глазами родителей, которые лезли из кожи вон, чтобы купить пару носков ребенку, требовавшему электрический поезд. Сдерживаясь, чтобы не закричать от боли, мы передвигаемся прыжками и наконец окунаемся в гнилую воду.

Назавтра, в день нашего отъезда, хозяин и хозяйка не показываются. Портье, именуемый «секретарем», протягивает нам счет. Снова у меня перед глазами взмахнули красным плащом, и в один прыжок я оказываюсь в Туристическом бюро, где заплаканный господин выслушивает мои сетования:

— За номер, окончательная стоимость которого по таксе 1800 лир, в счете проставлено 2400, плюс налог и обслуживание. Питались мы по общему меню, потому что выбора не предоставлялось, а еда вписана в счет блюдо за блюдом.

Он делает вид, что изучает бумажки, ломает руки, в свою очередь взывает ко всем святым и, спустившись на землю, заключает:

— Признайтесь, синьор, что это недорого!

— Дорого или не дорого, но это мошенничество!

— Издержки, синьор, издержки…

Тогда я указываю ему на допущенный хозяином отеля промах — предел его бесстыдства. Уверенный в поддержке приятелей из Туристического бюро, он дошел до того, что начислил себе 15 процентов платы за услуги сверх суммы налога. Непростительная оплошность, если у постояльца скверный характер вроде моего. Волей-неволей господин регистрирует мою жалобу, и я уезжаю, с любопытством ожидая, к каким официальным последствиям приведет мой демарш.

Три месяца спустя получаю письмо. Расследование показало, что в самом деле «секретарь» злоупотребил доверием хозяина. Вышеупомянутого «секретаря» прогнали с работы. Разумеется, о возврате денег ни слова. Не откладывая, я облегчаю душу заказным письмом. Недавно мною получено последнее «официальное» послание: право, это прискорбный инцидент, но «самым неприятным было констатировать, что, кажется, я на них сержусь»[153].

Мафия всегда вооружена. В данном случае она действовала обезоруживающе.

Прежде чем покинуть район, нам остается посмотреть, как добываются каменная соль и сера, а также посетить дом Луиджи Пиранделло.

Каменная соль добывается как нельзя более просто. В горе прокладываются подземные штольни, вырытую породу подают на-гора: она-.то и есть предмет добычи. Ни тебе поэзии, ни романтики, ни обливающихся потом, закованных в цепи, подгоняемых хлыстами рабов. Плохо оплачиваемые рабочие лениво движутся под глянцевитыми сводами. Заряд динамита, далекий взрыв. Тарахтя мотором, проезжает грузовик. Мы следуем за ним. Галереи располагаются одна над другой и спиралью входят в ископаемую соль. Источником света служат фары. Люди ждут с лопатами в руках; насыпают полный кузов, и машина возвращается к пароходу, стоящему под погрузкой в Порто-Эмпедокле.

Небольшая справка: в Италии продажа соли является монополией государства. Население покупает ее у «торговцев табаком». «Sale е tabacchi»[154] — читаем на вывесках. Однако Сицилия — район, где добывается соль, — сохранила свободную торговлю этим продуктом. На острове она стоит от 2 до 10 лир килограмм, на 60 процентов дешевле, чем на материке. Отсюда прибыльность контрабанды. Мне рассказывали о вдове, оставшейся после смерти мужа без средств. Она стала совершать поездки из Мессины в Реджо-ди-Калабрия и обратно. Таможенники знали все, но закрывали глаза, придерживаясь знаменитого принципа: Lasciamoli campa’! Эта мелкая подпольная торговля контрабандным товаром в открытую продолжается добрых пятнадцать лет. Досужие финансовые чиновники подсчитали, что одна только бравая старушка уже перевезла такое количество соли, которым можно было бы загрузить целый товарный состав.

С серой дело обстоит сложнее.

Еще недавно она была источником богатства острова. И вдруг американцы стали навязывать Италии свою серу. В Новом Свете сера добывается открытым способом — ее пласты выходят на поверхность земли. В Сицилии же за ней приходится спускаться все глубже и глубже. Поэтому США могут возить ее через океан и тем не менее продавать по цене, которая вдвое ниже себестоимости серы, добытой на месте. И шахты были закрыты. Но что делать с рабочими? Правительство пошло на уступки и выдало субсидии. Шахты снова открылись. Так что, благодарение господу, хозяева, несмотря ни на что, кладут в свой карман барыши — быть может, и не бог весть какие, но вполне приличные. Что касается шахтеров, то благодаря этому компромиссу они могут по-прежнему заниматься своей отнюдь не единственной вредной работой, применяя допотопные методы добычи. Сегодня, когда угроза закрытия шахт ликвидирована, каждый встречный и поперечный упрекает их в том, что они живут на иждивении у общества, хотя еще вчера они были предлогом для призывов к человечности. А за этой стыдливой дымовой завесой владельцы шахт, покорившись судьбе, подсчитывают доходы и вздыхают: content! amoci! (будем довольствоваться малым). В своем кругу они прыскают со смеху, повторяя довольно простой подсчет: закрыв раз и навсегда шахты и выплачивая ежедневно по тысяче лир пособия безработным шахтерам, государство сэкономило бы 30 процентов субсидии.

К северу от Кальтаниссетты мелкая желтая пыль покрывает апокалиптический пейзаж. Случайные постройки, шаткие, залатанные, торчат на склоне горы, наподобие булавочных головок, воткнутых в подушечку. Это derricks’ы[155] «бедных».

Вооруженный сторож, допросив нас, с недоверчивым видом возвращается к себе в сторожку звонить по телефону. Он пропускает нашу машину, но с подозрением смотрит ей вслед.

Перед строениями, возведенными в низинке, нас тотчас же окружают рабочие — человек двадцать, — бригада, отработавшая дневную смену час тому назад и ждущая выплаты жалованья. Кассир еще не встал после сьесты. Грустная любезность, глаза, в которых французский номерной знак рождает проблески тоски по дальним странам.

Грязная контора, изнуренный персонал. Больной инженер не решается дать нам разрешение на осмотр шахты. Надо вооружиться терпением — директор отдыхает после обеда. Я достаю пачку французских сигарет и угощаю. И пока ее не раскурили, дверь беспрерывно открывалась, пропуская новых людей, вошедших как бы случайно. Затем один из них подбирает голубую обертку, оставляя ее себе на память. Они затягиваются и рассматривают сигарету так, словно видят ее впервые. Один рабочий посмелее спрашивает, сколько зарабатывает шахтер на добыче серы в Париже. Он очень удивлен, что образованный синьор этого не знает. Внезапно будто порыв ветра развеял сонную конторскую атмосферу. Люди торопливо входят и выходят. Неизменный мальчонка на побегушках проходит с чашкой кофе на подносе. Инженер поднимается:

— Директор проснулся.

Десять минут спустя он возвращается:

— Разрешается осмотреть наземные сооружения. Спускаться в шахту категорически запрещено.

— Почему?

— Mah…

Такое объяснение, лишенное ясности и аргументации, никого не убеждает. Это сопряжено с риском? Я напоминаю ему, что только сейчас он утверждал, будто их оборудование самое современное на острове и рабочим уже не грозит опасность. Он устало поправляется:

— Практически опасности нет.

— Так в чем же дело?

— Все мы под богом ходим.

Впоследствии мне подтвердили, что эта шахта действительно одна из тех, которые оснащены современным оборудованием несколько лучше. Святый боже, как же должны выглядеть другие?! В этих тучах мельчайшего желтого порошка виднеется хаотическое переплетение стоек и балок, связанных канатами, напоминая рисунки механизмов, на которых веревки поддерживают трубы на стыках. Куда ни взглянешь — всюду созданные человеком горы пыли в форме усеченного конуса, строения; и все это наводит тоску, гнетет своим удручающим безобразием. Дыры в земле. Одни служат печами, другие — хранилищами. Везде, везде этот желтый порошок, рассыпанный или сваленный в кучу. Смехотворно обесцененное богатство, ради которого выбиваются из сил зачисленные в профсоюз каторжники.

Инженер останавливается, хочет перехватить наши взгляды.

— Ничего интересного, правда ведь? — спрашивает он (напоминая этим монаха с лихорадочно возбужденными глазами, водившего нас осматривать церковь Сан-Хаун де Диос в Гренаде. Стоя возле целого клада изделий из золота и серебра, он тоже допытывался «Нравится вам? Нравится?», как будто отрицательный ответ избавил бы его от какой-то тревоги).

Инженер закончил свое дежурство и собирается ехать домой. Ему с нами по пути, но наше предложение подвезти его он отклоняет. «Доберусь на служебном автобусе, который отправится через час». Поколебавшись, он окончательно отклоняет наше предложение:

— А то еще подумают, что я вам все выболтал.

Как будто и без того трудно догадаться о тех постыдных вещах, о которых он мог рассказать!

Дом Пиранделло стоит где-то между Агридженте и Порто-Эмпедокле. Каждый слышал о нем. Но никто не может точно указать его местоположение. Наконец мы обнаруживаем недавно проложенную дорогу длиной в триста-четыреста метров: она ведет к старому пустующему зданию из камня, ветхому, с заколоченными ставнями. Это и есть дом Пиранделло.

— Осторожней, — предупреждает нас сторож, — не наступайте на пол. Он еще не починен.

В рабочем кабинете единственный предмет обстановки — урна. В ней хранится прах писателя. Давая пояснения, сторож говорит приглушенным голосом:

— Вы иностранцы? Тогда я могу вам сказать: маэстро был безбожником. Он велел себя сжечь. Ему этого никогда не прощали. Никогда.

Он глубоко вздыхает и, проникшись к нам доверием, предается знакомой философии:

— Эх! Ничего удивительного. Хватит того, что не веровал в бога всю свою жизнь. Но на смертном одре, в час, когда готовишься предстать пред судом божьим, можно бы и обратиться к вере. Какого черта! А он — не пожелал!

Сторож восхищается подобным упорством, но сожалеет о нем.

Появляются молодожены, совершающие свадебное путешествие. Муж, горячий поклонник драматурга, завязывает разговор, но устраивает так, чтобы жена не слыхала его слов. У нее замкнутое, упрямое лицо человека, который не ждет добра от посещения безбожника. Она остается ледяной, даже когда супруг пытается ее растопить:

— Вот видишь, моя бесценная, мсье подтверждает, что в Париже Пиранделло считают одним из великих писателей нашего века.

Сторож долго не прикрывает дверцу нашей машины; наконец он решается:

— Вам я могу сказать: он был самым честным человеком на свете. Un signore с головы до ног, cosi bravo![156] Послушайте, раз вы его любите, я вам кое-что покажу. Видите — вон там, внизу, дерево? Под ним он садился поразмышлять…

На полной скорости Пафнутий пересекает Пальма-ди-Монтекьяро — еще один центр мафии. Монтекьяро?[157] Какая ирония! Нечистоты и мухи. Немощеные улицы безлюдны. Хибары с досками вместо ставен стоят как безглазые. Неожиданная в таком месте коза восседает на куче гниющих под солнцем отбросов — ни дать, ни взять одна из старинных гравюр с изображением вельзевула. Наше путешествие все больше и больше походит на бегство.

И сразу, безо всякого перехода, в Ликате мы оказываемся на другой планете. Как это ни парадоксально, но именно на восточной стороне острова чувствуешь себя как на Западе. Сказывается близость к материку? И это тоже. Но главное — нефть, обнаруженная в этом районе, что помогает ему менять кожу: отель на американский манер, прямые улицы, муниципальные машины, дворники. Позади города поля утыканы металлическими derriks’aми. Дорога становится великолепной — итальянской. Посветлевшие лица. Даже растительность здесь иная. Играют опрятные ребятишки. Женщины улыбаются. Невероятно!

Пьяцца-Армерина, где с недавнего времени открыта для обозрения чудесная мозаика, — настоящий оазис. Вдоль дороги вместо негостеприимных кактусов — сочная листва орешника.

(Конечно, деревни и тут неприглядны, но они уже не производят такого мрачного впечатления. Их оживляют миндальные деревья, над крышами весело поднимаются колокольни. В некоторых деревнях, например в Виццинии, дома крыты черепицей, уложенной рифленой стороной наружу и образующей правильные дорожки — ни дать ни взять дома из вельвета.)

Не хочу отнимать хлеб у гидов. После Долины Храмов и Пестума, Седжесте, Селинонте, Тиндари я охотно уступаю им знаменитые мозаики и античных девушек в современных купальниках фасона бикини. Нас с Лиллой в этом античном городе, лишь совсем недавно открытом широкой публикой, интересует один трудовой конфликт. Чтобы уберечь ценные мозаики от разрушительного действия солнца и дождя, администрация заказала какой-то северной фирме изготовить и смонтировать своими же силами металлическую арматуру. Одновременно одному специалисту по мозаике из местных были поручены необходимые реставрационные работы. И вот жалованье этого признанного художника оказалось ниже жалованья монтажников с Севера. Сицилийцы с жаром вступились за него. Миланцы ссылаются на существующие расценки. А бедняга жалуется:

— Кончится тем, что лишусь места. Никогда еще я не был так счастлив и не зарабатывал столько денег. Не могли бы вы попросить их «отступиться»?

С сожалением покидаем мы Пьяцца-Армерину — прелестный городок, очаровательный этап на нашем пути, собор которого украшает табличка, внушающая верующим — и не без строгости, — что плевать на пол не следует[158].

Рагуза, двуликий город, старый и молодой, — о, нефть, сколько преступлений свершается во имя твое! — внезапно рождает в нас желание вновь оказаться на берегу моря.

Не проехали мы и двух километров, как нас поразила одна деталь: невысокие, закругленные наверху каменные стены, которые сходятся и перекрещиваются. Вся земля исполосована ими, как кожа рубцами. Просим объяснения у первого встречного пешехода. Тот пожимает плечами: насколько ему известно, эти стены стояли здесь всегда. Лилла хочет воспользоваться прогулкой, чтобы посмотреть на нефтяную скважину вблизи. Когда же я показываю ей скважину, она с обидой выговаривает мне за то, что я привез ее к обычному насосу, отличающемуся от египетского chadouf’a только тем, что он металлический и работает на электроэнергии. На это я отвечаю, что не моя вина, если добыча нефти в этом районе ведется так, а не иначе. К счастью, загадка со стенами интригует нас в такой степени, что война из-за способа добычи нефти предотвращается. Меняющий колесо мотоциклист находит более убедительное объяснение: с тех пор как в районе обнаружена нефть, самые мелкие землевладельцы поспешили огородить свои участки во избежание недоразумений при распределении долларов. Верится с трудом. Отец многочисленного семейства раскрывает нам секрет— вся округа была покрыта камнями, и крестьяне нашли, что использовать их на месте выгоднее, чем тратиться на вывозку. Стиснув зубы, мы упорно продолжаем это глупое расследование до тех пор, пока, к счастью, не наталкиваемся на старика, занятого строительством именно такой низкой каменной ограды. И, к нашему великому удивлению, он подтверждает последнюю версию: не зная, куда девать камни, местные жители воздвигают стены!

— Ну и пусть себе воздвигают, — заключает Лилла.

В Сиракузах нет никаких достопримечательностей. Не нашлось и мальчонки, который предложил бы нам показать купальню Архимеда. Мы останавливаемся — а Лилла падает на колени — перед необыкновенно крутыми ступеньками лестницы отеля. Портье улыбается. По его словам, дом построен капитаном дальнего плавания. Эта лестница напоминала моряку трап. Решительно все объяснения этого дня кажутся нам весьма экстравагантными. Но… Se non é vero…[159]

На следующий день — Катания. Ничего интересного. Изнурительная жара. И только великолепный вид, открывающийся из нашего номера в Таормине, способен вывести нас из того бесчувственного состояния, в каком мы находимся. Быть может, это место и не самое удобное для купания — поэтому здесь строится фуникулер, — но как тут красиво!

Обед на террасе. Наши балахоны несколько не гармонируют с обстановкой. Но нам это совершенно безразлично. Мы ни на что не смотрим, кроме огромной желтой луны, которая лениво отделяется от воды. Ее отражение по форме напоминает амфору. Огни Реджо-ди-Калабрия сверкают на горизонте, как колье, стопроцентный kitsch[160]. Но kitsch нереальный, сжимающий вам горло.

Прямая дорога идет отсюда до самой Мессины. Один пляж сменяется другим, точной копией предыдущего. То же самое можно сказать и о деревнях. Побережье кишмя кишит туристами. В таких случаях, как правило, муниципальные власти убирают нищету подальше от проезжих дорог. Так или иначе, этот район выглядит несравненно богаче. Он похож на зеленый сад с фруктовыми деревьями.

Сажаем в машину человека, голосующего на дороге. Это рабочий лет тридцати. Он уже побывал в эмиграции. «Вот в Австралии — да, там можно заработать себе на жизнь». Но из-за климата ему пришлось вернуться на родину. В этих краях работа профсоюзов ощутимее. Поэтому сейчас он получает вдвое больше того, что получал каких-нибудь десять лет назад. Он охотно признает, что многое изменилось, «но это еще не совсем то». Следует невероятная история о социальном страховании. У его жены болят глаза. Пока выписываемые лекарства соответствовали заболеванию, при котором можно работать, все шло гладко: любезный доктор выписывал рецепты на имя застрахованного. Но вот уже две недели, как он не может этого делать. У Mutua такие правила, что в нее только всаживаешь треть жалованья. Нас все время поражает несоответствие между тем, что он рассказывает, и тем, как он рассказывает. Похоже, что бедняку ужасно весело, когда он добавляет к сказанному:

— На то, что она сохранит зрение, надежды мало. Что поделаешь! Если бы еще эти mascalzoni[161] возместили мне деньги, ушедшие на визиты к специалисту! А то у нашей Mutua нет окулиста, и каждый визит 5 тысяч лир как не бывало. Хорошо еще, что врач — милый человек и меня не обдирает. Но пусть бы еще только эти расходы. А то ведь приходится ездить в Мессину на консультации. И, поскольку жена плохо видит, я вынужден ее провожать. На это уходит половина моего рабочего дня, плюс два билета туда и обратно в автобусе, плюс еда в ресторане, non с’é la faccio piú (сил моих больше нет). Высадите меня здесь, мсье, спасибо. Да благословит вас бог.

Да, да, мы с Лиллой прекрасно знаем, что он преувеличивает. Согласно диагнозу одного холеного ученого, у итальянцев развит «комплекс сетования». И все-таки! Уже половина трудностей, стоящих перед ними в борьбе за самое скромное место под солнцем, оправдала бы обрез и революцию. Потому что, если уж мыслить в этом направлении дальше, нигде не видали мы вещей красивее и элегантнее, чем в витринах Мессины.

Мы катим через город наобум. Это старая привычка. Для знакомства с городом ничего лучше не придумаешь. В какой-то момент замечаю в зеркале, что за нами едет малолитражка, которую, как мне кажется, я уже видел. Прибавляю скорость. Малолитражка делает то же самое.

— За нами погоня, — говорю я Лилле, скривив рот в чистейшем стиле американских гангстерских фильмов. Она оборачивается и включается в игру:

— Да-a. Ты спрятал валюту?

Начинается глупый, сумасшедший бег наперегонки. Нам нужна разрядка. Лихие повороты, проклятия пешеходов и шоферов, незнакомые улочки, проезжаемые на бешеной скорости, — пущены в ход все известные мне шоферские приемы. Поразительно — малолитражка так и не отцепилась! При поворотах видно, что за рулем сидит довольно молодой человек с улыбкой на лице — по утверждению жены, насмешливой.

Желая удостовериться, останавливаю машину. Малолитражка останавливается позади Пафнутия, из нее выходит молодой человек и быстрым шагом направляется к нам.

— Пора доставать револьвер, — шепчет Лилла, которая отчаянно бодрится, стараясь не выдать волнения.

Молодой человек остановился, улыбаясь во весь рот.

— Я представитель фирмы Рено, — отрекомендовался он, — и вот уже с полчаса гоняюсь за вами, чтобы посмотреть, хорошо ли ходит ваша «Дофин» и не нуждаетесь ли вы в чем-нибудь?

Он вытирает со лба пот и приглашает нас выпить аперитив.

Я упоминаю об этом инциденте не для того, чтобы рекламировать марку «Дофин». Я уплатил за своего Пафнутия немалые деньги и никому ничего не должен. Но мне кажется, это еще один пример той черты характера, которую на протяжении всего рассказа об итальянцах я grosso modo[162] называл любезностью.

Нам оставалось только переправиться на материк.

Не успел еще Пафнутий остановиться на пристани, как к нам устремился мужчина лет тридцати, без пиджака:

— Вы в Реджо? Прошу ваши документы на машину! Какой апломб! Какая организация дела!

Мужчина исчез в конторе. По выходе оттуда он выглядит уже совсем иначе — жалким, приниженным, покорным. Протягивая мне билет для переправы, он говорит:

— Не забудьте, пожалуйста, про чаевые, мсье. Не скупитесь. Я безработный.

Лилла смотрит на меня саркастически:

— Какая организация дела!

Вот именно, какая организация. Тоже мне работа! Вытянуть у туриста лишние 100–200 лир только за то, чтобы избавить его от необходимости пройти триста метров к окошечку кассы. Спрашиваю у безработного:

— А что, в Мессине трудно с работой?

Он удовлетворенно поглядывает на чаевые, кладет деньги в карман, выпячивает грудь и высокомерно отвечает:

— А какой интерес работать… Con permesso[163],— и бросается к подъезжающей машине.

Лилла — быть может, она лучше чувствует местный колорит — обращает мое внимание на то, что эта глава оставляет тяжелое впечатление. Может быть, мое настроение взяло верх над моими намерениями. Поэтому я уточняю: несмотря ни на что, экономика Сицилии не «омертвлена». Иными словами, мне показалось, что у сицилийца дух предпринимательства развит сильнее, чем у сарда. С другой стороны, как турист я ни в чем не могу упрекнуть добрую половину острова, в частности все восточное побережье — оно великолепно.

Я хотел бы передать свое чувство сравнением. Широко известна эмблема Сицилии: тележка с ярко раскрашенными боковинами, на которых изображены средневековые сражения, и везет ее осел или мул, а иногда лошадь, в упряжи с помпонами, бубенцами, перьями и различными украшениями. Весело, нарядно, ярко.

Тележки существуют. Просто пыль покрыла щиты, а время обесцветило краски наивных картинок. Бубенцы звенят, а легкий ветерок развевает перья и помпоны. Только эти помпоны и эти перья пострадали от времени. Что касается животного, то оно вызывает жалость. И все-таки тележка еще может произвести впечатление и показаться прелестной. При одном условии: если не смотреть на несчастного сицилийца, взгромоздившегося на сиденье.