Я видел, как живет Италия

По дороге в Неаполь

Мы привезли домой пластинку с записью последнего фестиваля неаполитанских песен. Я часто ставлю ее. И, слушая «Vourria» или «Touppetouppe Mariscia», переношусь в номер в Мерджелине и снова вижу разноцветные лодки в маленьком порту перед нашим балконом, синее в блестках море, а вдали — Везувий, окутанный серой дымкой зноя. Вот в гавань лениво входит вапоретто, включив на полную мощь все свои громкоговорители…

Когда я попал в Неаполь впервые, я заплакал, увидев, как он похож на то, чем я представлял его себе.

Соприкосновения с городом, с его кварталами могут волновать так же глубоко, как встречи с людьми. Неаполь и я — это любовь на всю жизнь. Я люблю округлую линию его залива и его добродушный вулкан, ярусы его улиц на обращенном к морю склоне, кичливую торжественность и яркую элегантность его обитателей, чья протяжная, мягкая, певучая и ироническая речь заставляет меня вздрагивать от удовольствия. В девяти случаях из десяти я ничего в ней не понимаю, но музыка слов умиротворяет меня. В других городах, желая прервать собеседника, стараются его перекричать. В Неаполе его еще хватают за руку. Лишенный возможности жестикулировать, неаполитанец замолкает.

Днем на улицу не выйти — слишком жарко. Мы остаемся дома, в тени, и пытаемся навести порядок в наших путевых записях. Итак: Сардиния, Сицилия, Реджо-ди-Калабрия.

Мы с Лиллой одновременно рассмеялись: scutre!

Воспоминание, которое, если можно так выразиться, напоминает об одном лице.

Это было в тот вечер, когда мы приехали в Реджо. У меня был адрес одного журналиста. Но как ориентироваться в незнакомом городе при сгущающихся сумерках? На краю тротуара какой-то молодой человек, внимательно изучив номерной знак Пафнутия, бодро обращается к нам со следующими словами:

— Я говорю на французскому.

Моя вежливая улыбка подбадривает его.

— Я имею вам помощь.

Это говорится с лучшими намерениями. Я посвящаю его в наши затруднения на правильном итальянском языке. Но молодой человек хватается за представившуюся возможность применить свои знания нашего языка:

— Этот место мне знакомый. Я провожаю вас.

Я жестом приглашаю его сесть в машину, но он гордо отвечает:

— У меня есть moto-scutre (франко-калибрийский вариант слова «scooter» — мотороллер).

И вот мы катим по городу, который, право, очень мил, — мотороллер впереди, Пафнутий за ним. Через некоторое время молодой человек затормозил. По-моему, все эти десять минут мы ехали по кругу. Аккуратно поставив moto-scutre, он объявляет:

— Из-за sense vietale[164] я все время gire, verse la sinistre[165], но это еще не тот дом.

Затем мы совершаем еще один более широкий и более внушительный круг, позволяющий убедиться, что разыскиваемого нами номера в природе не существует. Тогда молодой человек, поставив в сторону свой scutre, заявляет:

— Извиняйте меня. Ошибка.

В таких случаях еще неизвестно, кто должен извиняться. Любезный юноша потерял с нами добрый час времени и не хотел принять даже сигарету.

Что же касается «французского» языка, которым любят блеснуть на Крайнем Юге, то, между прочим, нам представилась возможность судить о нем, когда один полицейский свистел нам вслед и орал:

— А указыватель?

Сколько раз в ответ на наши расспросы, как проехать по незнакомому городу, местные жители с участием отвечали нам на языке, принимаемом ими за французский:

— Пересеките la strada[166], поверните a desire[167], постучите в terce[168] дверь.

Мило и приветливо, о неизменной готовностью оказать услугу.

Именно в окрестностях Реджо мы повстречали одного из самых очаровательных представителей рода человеческого — профессора Заппоне. Это было в Пальми, прелестном городке, спокойном и мирном, где препятствия, чинимые любви, привели за последнее время я не знаю к скольким смертным случаям. Заппоне — краснобай, образованный человек, у него удивительная память, и он очень щедр на рассказы. Если уж говорить начистоту, то мою книгу должен был бы написать он. У этого человека неисчерпаемый запас рассказов о суевериях, связанных с бракосочетанием, об языческих искупительных обрядах, перенятых христианством у других религий. Он, например, знает, что стоит только поработать в петров день — и обязательно жди, что в деревне умрет три человека. Он рассказывал, как в засуху жители Риа-чи организуют процессию со статуями местных святых Козьмы и Демьяна. Придя к морю, они наклоняют фигуры святых до самой воды и хором угрожают:

В другом городке статую закованного в цепи святого переносят из «его» церкви в «чужую» и держат там, пока святой не уступит и не ниспошлет ливень, и, чтобы святой был посговорчивей, к носу статуи подносят время от времени соленую селедку, пытаясь вызвать у святого жажду.

Он рассказывал нам удивительные легенды о змеях и о serpari — тех, кто их почитает. Говорят, что 5 июня все живущие на горе змеи сползают к морю. По словам Заппоне, у этого явления есть научное объяснение: во время tuoni di Marzo (мартовских гроз) очнувшиеся после долгой зимней спячки змеи испытывают зуд под старой, готовой свалиться кожей. После смены кожи их начинает мучить жажда. Тут они замечают с вершины белое пятно и, приняв его за молоко, устремляются вниз, к морю. Наш ДРУГ утверждал даже, что на морском берегу змеи совокупляются с муренами.

Он рассказал нам и о женщинах из Баньяры, которые года два тому назад смело облачились в короткие штаны своих мужей.

— На диво светловолосые в сравнении со смуглыми черноволосыми жителями Италии — по-видимому, они единственные прямые потомки великих лангобардских завоевателей, — женщины Баньяры в один прекрасный день решили, что с них хватит нужды. Посоветовавшись между собой, они переложили домашнее хозяйство на своих безработных мужей, а сами, наполнив корзины овощами и фруктами из собственного сада, водрузили их на головы, как это принято у арабов, и отправились на окрестные базары. Такого еще не бывало. Настоящая революция. Где это видано? Женщины, покидающие домашний очаг, чтобы бегать по дорогам? Но к вечеру они вернулись домой с деньгами. И рассказчик заключает:

— А на следующий день все повторилось сначала, и так продолжается по сей день.

— А мужчины их не ревнуют? — спрашивает Лилла.

Заппоне корчит гримасу:

— Бывает, кое-кого пырнут ножом. Но вы бы видели их. Настоящие лангобардки — высокие, сильные. Женщины, которые умеют постоять за себя… — он подмигивает: — когда пожелают!

Лилла прерывает мои воспоминания:

— Достаточно о Реджо-ди-Калабрии.

И разом переносит меня из Пальми в Неаполь. Под солнцем цвета расплавленного свинца к пристани подходит вапоретто. От берега отплывает красная лодка. На веслах толстяк. Отгребя метров на десять, он снимает пиджак, кладет весла в лодку, раскрывает над головой зонт и, растянувшись, отдается послеобеденному отдыху.

Я не желаю еще покидать Реджо-ди-Калабрию и завязываю с Лиллой спор. В главе о Калабрии мне хотелось бы напомнить о знаменитом письме Поля Луи Курье[170], вошедшем в школьные хрестоматии:

— Помнишь: два путешественника слышат, как хозяева калабрийцы вполголоса совещаются, зарезать ли им обоих?

— А потом муж пошел босой с большим ножом и… отрезал кусок окорока.

— Да, да. «Обоих» — речь шла о каплунах.

Лилла хмурит брови. Я решил было, что она размышляет. Какое там. Она уже и думать забыла о моей книге.

— А что, если нам поехать завтра на Капри?

Экскурсия на Капри. Прощай, работа. Полтора часа на пароходе. У пристани постоянно дежурят большой пароход и маленький. Не знаю, чем руководствуется судовладелец, но всегда почему-то первым отходит маленький. Море настроено скверно. Лилла молчит, судорожно сжав губы. Она вечно твердит, что морская болезнь — «вопрос силы воли». Воля или нет, но надо отдать ей должное — держится она молодцом. Чего никак не скажешь об остальных пассажирах корабля. Признаюсь, мне никогда не случалось видеть ничего подобного. Я не мог даже представить себе такой ужасной картины. Вокруг молодой четы, которая явно парила где-то далеко на всем знакомым крыльях любви, обмякнув, сидели пассажиры и, положив руки на спинку переднего ряда скамей, отдавали богу душу. Каждый выворачивал содержимое своего нутра прямо себе под ноги. Матросы, для которых, видимо, в этом не было ничего необычного, перебирались от скамейки к скамейке, вооружившись ведром и веником. Словом, это была не морская прогулка, а какая-то непрерывная судорога. Англичанин, одетый в шорты, заходящие ему ниже колен[171], невозмутимо наблюдал эту картину, заглатывая бутерброд с ветчиной, — любого другого при этом непременно стошнило бы.

Лилла передает мне наскоро нацарапанную записку: «В следующий раз полетим самолетом. Меньше народу».

Верно, как я и сам не додумался.

Уже спускаясь по трапу и решась наконец разжать зубы, Лилла дала торжественную клятву впредь не плавать ни на каком судне… водоизмещением менее 35 тысяч тонн. Клятва пьяницы не пить: вечером-то все равно надо ехать домой! Возвращались мы на малюсеньком катере (большой опять стоял рядом; что же касается пароходов водоизмещением 35 тысяч тонн, то, по наведенным нами справкам, на Капри такие не заходят). Вопреки всем ожиданиям, «больных» нет, хотя море злее, чем было утром.

Капри я, конечно, пропускаю. Разве есть что-нибудь такое, чего уже не было бы сказано о нем? Мы объехали остров в carrozzella[172] с очень болтливым возницей, но его акцент был, если можно так выразиться, настолько акцентированным, что мы ничего из его рассуждений не поняли. В Сан-Мишеле мы посетили дом Акселя Мунте[173] — хорошенький, как всегда. Здесь мы встретили кучу людей — точно таких, каких каждый день можно видеть в Париже. Чудаки, приезжают любоваться морем, разрезанным на куски плечами и головами стоящих впереди. Мы ничего не имеем против тех, кто находит Капри formid и sensass[174]. Но нам лично больше по душе Искья, куда, верные своему обету не совершать морских прогулок, мы отправились два дня спустя. Здесь толпа реже, а это уже благо. Мы объехали остров на moto-scutre, а это уже прогресс — больше шуму. Но все-таки, дай нам бог никогда не додуматься до того, чтобы приехать сюда когда-нибудь на месяц.

На этом наши морские авантюры закончились, и мы можем вернуться к вещам более серьезным и к Калабрии.

Вместо того чтобы поехать из Реджо прямо на Север, мы сначала отправились вдоль побережья в обратную сторону и двинулись дальше на Восток. Воздух здесь изнуряет, солнце гнетет, бедная земля высохла до предела и покрыта бороздами каменистых ручьев, вода в которых бывает только в середине зимы и сходит слишком быстро. Иногда попадается тщательно обработанное поле. Селения — деревни и маленькие города, расположенные далеко друг от друга. Мы монопольно владеем дорогой — никто у нас ее не оспаривает. После мыса Sparlivento (Рассекающий ветер) берем курс на Север. Тут природа другая. Сказать о ней, что она приводит в уныние, — мало. Слишком сухо, слишком жарко, слишком безлюдно. Пляжи — бескрайние, великолепные, покрытые мельчайшим белым, как мука, песком, и море— неописуемой, неповторимой голубизны. Но почему, почему не построят здесь отелей и не поселят в них, в этом дачном раю, бесчисленных туристов?

Ответ дает это постоянно ослепляющее солнце, лучи которого отражаются дважды — морем и белыми скалами. Кругом ни деревца. Именно это и характерно для здешнего пейзажа. Мне объяснили, что крестьянин Юга снедаем «ненавистью к дереву», и это извечная антипатия. Обитатель скудной земли, затрачивающий столько сил на то, чтобы выжать из нее свое пропитание, он считает это большое бревно бесполезным. Вот кому нет дела до человека, этому паразиту, обедняющему землю, сосущему из нее последние соки, а главное воду, которая так нужна человеку самому. А что может дать дерево взамен? Тень? Но человеку нужна еда! Веками он корчевал, спиливал деревья, чтобы заработать жалкие деньги. А на то, чтобы посадить их снова, денег нет. И вот он живет под палящим солнцем.

Катандзаро. Занятный городок, взобравшийся на два холма. Завтрак в отеле. Слуга с глазами, как сливы, охотно рассказывает нам, как его, «иностранца» (он с Севера, из «Италии», из Порто-Реканти!), подкараулили «местные» и «набили ему морду».

— Трусы, — заключает он со смесью покорности и наивности, — их было четверо против меня одного! Пускай бы явились в наши края, у меня нашлось бы два-три приятеля. На каждого из них. Устроили бы мы им веселую жизнь. Что заказывает мадам?

В моей записной книжке есть номера трех телефонов, по которым я могу звонить здесь, в Катандзаро. Сосед по столику вмешивается в наш разговор, чтобы отсоветовать мне звонить сейчас, во время сьесты… Я все равно звоню. Ни один из трех номеров не отвечает.

— Ничего удивительного, — замечает сосед, — с аппаратов сняты трубки.

Странная логика. Только сейчас мне было сказано, что эти «славные люди легли отдыхать и рассчитывают, что их покой никто не нарушит». Какого же черта они ради предосторожности снимают трубки?

В ответ лицо нашего соседа расплывается в улыбке:

— Иногда в город наведываются «иностранцы».

Он охотно вступает в разговор и рекомендуется: Ф., представитель генуэзской судоходной компании. Он постоянно разъезжает по стране, оказывая услуги тем, кто желает эмигрировать. Нескончаемый поток людей, изнурительная работа. В большинстве случаев будущие эмигранты или малограмотны, или теряются перед необходимостью выполнить бесчисленные формальности — добиться паспорта, визы, рабочего контракта и т. д… И вот судовладельцы, стремясь привлечь их на свои пароходы, открывают на Юге свои конторы и содержат служащих, оказывающих этим людям услуги.

Действительно — и, быть может, мы ничего более душераздирающего не видели, — в самых умирающих, самых нищих деревнях неприятнее всего поражали эти конторы, обклеенные яркими рекламами с изображением парохода и приглашением бежать, уехать в дальние страны, туда, где можно найти работу и хлеб, в которых отказывает людям эта неблагодарная земля.

— Конечно, — любезно сообщает Ф., — надо гарантировать эмигрантам и возможность вернуться домой. За редким исключением все они возвращаются.

— Но где же берут они деньги на поездку?

— Чаще всего это загадка. У них ведь нередко нет ни лиры за душой. Тогда мы в той или иной форме помогаем им материально. То есть существуют специальные кредитные конторы, имеющие агентов за океаном, которые взимают авансированные деньги.

Ф. с тоской вспоминает недавнее прошлое — первые послевоенные годы. Пречистая дева, сколько же было тогда эмигрантов! И никаких тебе норм, тарифов. Плата за проезд назначалась произвольно. На этом сколачивались целые состояния.

— И это было тем более приятно, — с обезоруживающей улыбкой замечает он, — что создавалось впечатление, будто оказываешь людям услугу.

По непроизвольной ассоциации мыслей он рассказывает нам о своей семье:

— Жестокое время, не правда ли, синьор? Чтобы заработать на жизнь, мужчине приходится покидать дом, семью, детишек. По счастью, в Италии укороченный рабочий день в субботу, это дает мне возможность каждую неделю уезжать домой, в Неаполь. Остальное время мой дом — отель жолли.

…Жил однажды ткач по имени Марцотто, он стал фабрикантом и так разбогател, что построил свою железную дорогу, связывающую «его» город с дорогами страны. После освобождения заводы у него отняли. Но вскоре (за что купил, за то и продаю) рабочие, соскучившись по твердой руке, позвали Марцотто обратно. Он, правда, поставил свои условия, но они были приняты теми, кто стосковался по сладкому рабству. И вот Марцотто снова взял в руки бразды правления в своем маленьком королевстве, и оно расцвело. Вечная весна коммерции. Поскольку однообразие, как правило, рождает скуку, этот человек надумал пуститься на самые волнующие авантюры. У него родилась идея создать в южных, обойденных судьбой городах современные отели, в которых были бы все удобства, но которые ничем не напоминали бы люкс. Так возникли отели жолли — их уже издали узнаешь по архитектуре. В них однотипные ванные, одинаковая планировка комнат и стандартная меблировка. Добрый гений путешественника, как объясняет наш друг: где ни очутишься — в Трапани, Никастро или Кампобассо, — спишь в одинаковых кроватях, завтракаешь за одинаковыми столами. Очень удобно.

Я признаюсь нашему собеседнику, что мы тоже от самой Сардинии систематически заезжаем в жолли и колеблемся, стоит ли останавливаться в городе, где такой гостиницы нет.

Зашел разговор о психологии людей дела. Наш собеседник приводит много примеров. Так, его собственному шефу генуэзцу в один прекрасный день надоело заниматься экспортом шелка, и он, купив по случаю корабли, стал судовладельцем. Единственный, кто остался «при своем деле», — это Маттеи, итальянский. король нефти. Но он буквально преобразил лицо Юга Италии. Станции обслуживания автомобилей AGIP, построенные по стандарту (на желто-коричневых стенах эмблемы — волчица-саламандра, изрыгающая пламя), придают игривость этому унылому ландшафту и оживляют его, как цветные пятна. И тут нам приходится сознаться, что, быть может, из благодарности за это нарядное украшение, мы предпочитаем набирать горючее в колонках AGIP. Наша благодарность дошла до того, что мы выучили наизусть сложное название его супергорючего — super-cortemaggiore.

Возможно, это и басня, но, как гласит народная мудрость, нет дыма без огня. Мы с интересом слушаем продолжение рассказа Ф. о Маттеи. Проведав — бог знает как — о том, что эмир — бог знает какой страны — остался недоволен отчислениями, получаемыми им от Англии и Америки, Маттеи прыгнул в свой самолет и поспешил предложить ему вдвое больше.

— Вот как он разделал англичан и американцев…

Эти слова он сопроводил жестом, описать который мне мешает элементарное чувство приличия; но наш собеседник применил его вполне непринужденно, сопроводив изящным поклоном в сторону Лиллы:

— Да извинит меня дама…

Не помню уже, как мы перешли к обсуждению достоинств жителей различных городов Италии. Миланец, по мнению Ф., чванлив, у него одно на уме — растранжирить деньги, и обязательно так, чтобы все это видели. Он мастер пустить пыль в глаза да похвастать. А вот генуэзец в воскресенье набожен, в будни свободомыслящ и легкомыслен, во все дни бережлив. Зато, когда потребуется, готов прокутить больше миланца.

Я осторожно спрашиваю:

— А южане?

Он отвечает решительно, не раздумывая:

— Варвары.

Однажды, когда он выпивал в погребке, туда вошла закутанная в черное женщина и стала умолять одного из посетителей, своего господина и повелителя, соблаговолить отдать ей ключ от дома. Не удостоив ее даже взглядом, тот швырнул ключ на землю. Наш генуэзец, любезно подняв ключ, подал его женщине.

— Это же естественно, ведь мы цивилизованная страна! Так что бы вы думали? В тот же вечер в покрышках моей машины появились проколы кинжалом. Вендетта!

Такое знакомо немножко и мне. Я рассказываю ему о случае, который произошел со мной вскоре по приезде в Италию. Когда я в автобусе уступил место молодой женщине, ее спутник схватил меня за руку:

— С каких это пор ты знаком с моей невестой?

— И это произошло в центре Италии, — добавляю я, — к северу от невидимой границы между Севером и Югом.

Однако наш собеседник не дает сбить себя с толку:

— Ну извините! Поднять ключ женщине — это просто жест, а уступить ей место в автобусе — это уже вызов. Здесь за такое вас ни о чем бы не спросили и вспороли бы не покрышки, а живот!

…Любителю водить машину я посоветовал бы проехать от Катандзаро до Козенцы. Эта дорога способна кого хочешь отвадить от руля: если я не ошибаюсь, она побила все рекорды по числу поворотов. В Козенцу мы приехали с наступлением темноты.

Любезный портье, заглянув в мой паспорт, закричал по-французски:

— Мы счастливы видеть вас в числе наших гостей, мсье Калеф! (Лилла утверждает, что при этих словах я зарделся от удовольствия.)

Не успел я разрешить про себя вопрос, читал ли этот человек мои книги или просто слышал обо мне, как с тем же выражением радостного удивления он обратился к дочери Альбиона — особе лет под шестьдесят, с зубным протезом скверной работы:

— We are very honoured to have you as our guest, miss Jones![175] (Лилла утверждает, что при этих словах я побледнел от досады.)

Козенца — спокойный город, который живет хорошо, ничего не делая. Здесь есть базар, и этого достаточно. По утрам окрестные крестьяне и ремесленники приезжают сюда, преодолев тридцать-сорок километров, чтобы продавать и покупать. Козенца лениво извлекает из этого обмена выгоду. Заглянули в редакцию местной газеты. Делами заправляют два брата. Они совершенно непохожи, но их невозможно отличить друг от друга: глаза — огоньки, хмурые лица, блузы цвета пыли, кругом всякая всячина, как в скобяной лавке. Между ними происходит своеобразный диалог, какого не придумаешь нарочно.

— Джулио, синьор хотел бы узнать, что происходит в Козенце?

— Ты прекрасно знаешь, Марко, что в Козенце ничего не происходит.

Это правда, счастливые люди живут без происшествий.

Из окна нашего номера на пятом этаже мы можем обозревать весь город. Под нами, на берегах Бузенто, безобразные дощатые лавки — типичный образец временного, ставшего постоянным. Они были построены муниципалитетом в надежде избавиться от черного рынка, процветавшего под открытым небом прямо на тротуаре. Время и изобилие товаров сладили с черным рынком, но уже не было средств разрушить эти лавки. Из каменистого серо-грязного русла реки грузовики вывозят песок, лениво нагружаемый лопатами. Согласно легенде — опять легенда, — перед смертью король вестготов Аларих спрятал сокровища, добытые в 412 году при разграблении Рима, на дне чахлого тинистого потока, с трудом прокладывающего себе путь между камнями. Слишком жарко, чтобы разыскивать этот клад.

Куда ни глянешь — малюсенькие дворики и переплетение плоских крыш, всеми известными и неизвестными способами сведенных одна с другой над убогими грязными стенами с редкими трогательными пятнами чистоты. Никакого урбанистического кокетства: рядом с заново отделанным, опрятным, красивым, зажиточным palazzo — нищий домишко. На улице нарядные, как для причастия, ребятишки в перчатках и шляпках дерутся с оборвышами. Над шоссе нависают ветхие балконы с великолепными решетками из кованого железа. Завтра и вчера, роскошь и нищета, лучшее и худшее находятся в непосредственной, абсолютной близости.

В замысловатой тени сорокаметрового крана, который с видом курицы-наседки переносит стройматериалы для дома современного образца, приютилась жалкая лачуга. Ее хозяин, должно быть, воспользовался ситуацией без зазрения совести: на ветхой, местами дырявой крыше четко выделяются новые черепицы. Повсюду цветы — увядшие или свежие, живые или искусственные. На пустыре, где находится свалка, облезлый домишко цветовода прислонился к стене сверкающего свежестью десятиэтажного здания.

Что ни говори, Юг — это что-нибудь да значит.

Прежде чем отправиться дальше, мы из профессионального любопытства заглядываем в Opera Valorizzazione per la Sila — учреждение, на которое возложено проведение аграрной реформы в этом районе. Приятная неожиданность — через десять минут нас приглашают на экскурсию в Силу. Ла-Сила — это горный массив, вернее, высокое лесистое плоскогорье. Пафнутий подождет нас в гараже. В наше распоряжение предоставлена машина с шофером и опытный гид. Путешествие оживляет словесная перепалка двух калабрийцев, наперебой расхваливающих свои родные города — Кротоне и Козенцу.

Два дня, не предусмотренные нашим планом.

Проехав менее двадцати километров, мы поднялись на восемьсот метров. Кто говорил, что на Юге нет деревьев? Густые тенистые леса великолепны. Воздух свеж и приятен. У нас заразительно веселые, оживленные спутники, в особенности наш гид, тонкий гурман, рассуждающий о кулинарном искусстве с Лиллой, о фотографическом искусстве — со мной и просто об искусстве — с нами обоими.

Если я правильно понял, Opera Valorizzazione per la Sila — первая районная организация, созданная для проведения новых законов в жизнь. И поскольку на сегодняшний день у нее самый большой стаж, результаты ее деятельности самые убедительные. Мы видели, что ETFAS удается лишь медленно пускать корни на Сардинии, a ERAS отстает от нее в Сицилии. У OVS уже имеются заслуги: в течение нескольких лет ею проложено 893 километра дорог для сообщения между участками, не считая 300 километров магистральных дорог; уложено 275 километров водопроводных труб и выкопано 50 водоемов; распределено 11 тысяч голов скота, более 40 тысяч кур, 700 сельскохозяйственных машин и 12 тысяч сельскохозяйственных орудий. Для новых обитателей построено 4300 домов (всего 19 тысяч жилых комнат), 2 тысячи человек уже заключили контракты с OVS, а тысяча ведет с ней переговоры.

Среди 18 тысяч желающих OVS распределила 75 тысяч гектаров отчужденной и 10 тысяч гектаров закупленной земли. 36 тысяч гектаров ранее пустовавшей земли уже распахано и засеяно, 32 тысячи гектаров орошено, 8 тысяч гектаров подготовлено под огороды и сады. На 5 тысячах гектаров посажено 17 миллионов растений, из которых полтора миллиона предназначено для укрепления земли и предотвращения эрозии. Здесь занимаются всем: артезианскими колодцами, канализацией, электрификацией, искусственными прудами.

54 кооператива насчитывают 6 тысяч членов. 1200 различных курсов посещает 35 тысяч человек — мужчины и женщины. Созданы ремесленные школы, библиотеки, комнаты отдыха, церкви, школы для детей, рестораны-закусочные, две сыроварни, две маслобойни, магазины, склады, гаражи, два государственных сельскохозяйственных института. Все — от альфы до омеги.

Меня заверили, что цифры эти внушительны. Тем лучше, потому что лично я с трудом отличаю миллион от миллиарда. Мне известно лишь, что изобретением нуля человечество обязано какому-то индусу— и все. Короче говоря, в Силе воля и труд людей заметно изменили условия их жизни. 18 тысяч нуждающихся семей обрели кров и участок земли для обработки. 18 тысяч семей, которые произведут продукты питания для других. Каковы бы ни были потраченные средства, такая игра стоит свеч.

Я понимаю, что заставляет наших хозяев улыбаться. Очень уж приятно видеть дерево, приносящее плоды. Д’А. восклицает:

— Здесь не было ничего, даже дороги. Все это дело наших рук: и деревня, и вода, и электричество, и поля, даже население, если позволительно так выразиться, даже пруд.

В другом месте шофер восклицает:

— А помните, signore, какие здесь были раньше заросли кустарника? Надо иметь хорошую память и способность ориентироваться, чтобы разыскать теперь этот прежде заброшенный угол.

Разговор зашел о торговом ряде во вновь построенной деревне. Но мои спутники ненасытны.

— Мы с нетерпением ожидаем нового закона о дополнительном отчуждении земли. У нас пятьсот тысяч заявок на участки. Сумей мы пристроить хотя бы еще сто тысяч семей, это уже было бы неплохо.

После последнего закона все время приходилось поторапливаться. Полгода ушло на то, чтобы завершить отчуждение земель. По счастью, вся переданная в OVS площадь размером в 32 тысячи гектаров принадлежала одному владельцу. Но зато старые описи имущества оказались весьма приблизительными. Прежде чем перейти к формальностям, пришлось заново произвести обмер и восстановить истину. В этой борьбе с латифундистами, которые постоянно вставляют палки в колеса, днем и ночью принимает участие целая армия служащих. Попытаемся взглянуть на вещи объективно. Возможно, не все ее солдаты — фанатики реформы. Но в подобных случаях спортивный азарт вполне заменяет упорство идеалиста.

Разумеется, не обошлось и без споров политического характера. Когда я высказываю сомнение относительно искренности Христианско-демократической партии, предложившей закон об отчуждении земель, со мной не спорят — действительно, подтверждают наши спутники, он был предложен в пропагандистских целях ради того, чтобы опередить коммунистов.

Opera Valorizzazione per la Sila подумала и о туризме. Высокогорное плато Калабрии — идеальная цель для непоседливых. Воздух тут чист и свеж, возможности для прогулок неисчерпаемые. OVS построила пансион для автомобилистов, доверив управление им супружеской чете, которая живет в доме почти даром, но обязана держать его круглый год открытым для приезжих. Плата тут до смешного низка по сравнению с принятой в Италии. Здесь хорошо кормят, обеспечивают превосходными постелями и удобствами. Впрочем, все номера забронированы на полгода вперед. Единственное неудобство: пансион далеко и в стороне от проезжих дорог… Мы посетили пункты, в которых намечено построить другие пансионы, большие и маленькие, а также площадку будущего аэродрома. Мне кажется, Калабрия всегда будет страдать от своего географического положения. До последнего времени побережье Тирренского моря посещали хоть те туристы, которые направлялись в Сицилию, новые же морские маршруты решительно его обходят. В дальнейшем обиженный судьбою Юг окажется еще больше в стороне от торговых перевозок и пассажирского движения. Таково основное возражение, приходящее мне в голову всякий раз, когда кто-нибудь из итальянцев с заразительной восторженностью латинян расписывает «неограниченные», до сих пор не использованные возможности Юга.

Прежде чем снова спуститься в пышущее жаром пекло долины, гиды угощают нас сюрпризом — показывают школу выделки восточных (вот именно!) ковров, организованную OVS в Сан-Джованни-ин-Фьоре. Возглавляют школу специалисты-ковровщики, чета армян, которая когда-то осела в Бари; OVS вернула их к старой профессии. Они чувствуют себя до известной степени одинокими в этом чужом для них, украшенном цветами селе со столь благозвучным названием Сан-Джованни. Не знаю, где достают они шерсть и краски, чтобы воспроизводить традиционный рисунок и колорит восточных ковров. Но так или иначе, ковры, вытканные руками местных девушек, ничем не отличаются от ковров из Тавриза, Шираза и других зарекомендовавших себя мест. Конечно, нельзя не упомянуть о том, что в Сан-Джованни ткацкое искусство имеет и свои давние традиции, которые передавались «от матери к дочери». Увидев калабрийские шали, Лилла потеряла голову; впрочем, она была не прочь увезти с собой и ковер, но габариты Пафнутия заставили ее образумиться.

После Козенцы мы некоторое время едем наугад, предоставив Пафнутию самому выбирать дорогу. Кто-то, не помню кто именно, сказал нам, что на Юге якобы есть деревня, где живут сейчас одни женщины, дети и старики. Все работоспособные мужчины в отъезде, работают и шлют переводы. Увы, никто не может сказать точно, где находится эта женская деревня. Помогает нам первый встреченный на дороге полицейский. Разумеется, нас информировали неправильно — смеху ли ради, по честному ли заблуждению, а может быть, по глупости. Не знаю, только Морано Калабро ни капельки не соответствует тому, что нам описали. Мэр, муниципальные советники — все, не исключая подметальщиков, мужского пола. Что же касается женщин…

— Пускай только попробуют вмешиваться в общественные дела! — возмущается кто-то на террасе кафе, со всей серьезностью комментируя политику Ненни.

Похоже, что Лилла разочарована:

— А… мужчины, которые в отъезде? — робко вставляет она.

В разговор вмешивается другой, с газетой в руке:

— Мужчины в эмиграции? Да где таких нет?

Морано Калабро вне компетенции OVS. Край медленно умирает. Сегодня от 18 тысяч жителей осталось 5300. Никаких природных ресурсов. Дома, деревья, жители — все уже сейчас кажется спящим.

Камни, всюду камни. Радуемся, вновь увидев Ионическое море. Теперь мы испытали на собственном опыте, что море наводит на мысль о бегстве. То там, то сям на побережье виден зеленый островок, обязанный своим существованием либо упорству крестьянина, либо провидению, одарившему его водой. Но в целом весьма унылый пейзаж…

Таранто. Почему-то это название меня всегда интриговало. Действительность разочаровывает. Новый город, выстроенный по линейке. Мы прибыли в неудачное время — сьеста. В конторах, на улицах ни души. Бродим, похожие на рожденный жарой мираж. В пять часов нас принимает корреспондент газеты, к которому нам рекомендовали зайти. Это еще молодой, подвижный, увлеченный делом человек, но, как и все, он устал и настроен пессимистически. По счастью, он не придерживается мнения, что при любом начинании необходима уверенность в успехе, и поэтому упорно продолжает работать.

— У Таранто нет никаких шансов, — говорит он. — Порт, можно сказать, заброшен и уступил свое место Бари с его более современными причалами и оборудованием. А все почему? Ясно как день: депутат от этого района родом из Бари. Эх! Родился бы он в Таранто! Но это не так, к сожалению. И, разумеется, депутат покровительствует родному городу. Что остается Таранто?

Судостроительная верфь — своего рода барометр обстановки на местах. Пошли увольнения — физиономии вытягиваются: придется день за днем есть pasta из черной муки. Набирают рабочих — значит, будут и белые макароны, замешанные на яйцах, и мясо, по меньшей мере раз в неделю. Я удивляюсь:

— Неужели правительство не в состоянии сделать работу верфей более ритмичной.

У нашего собеседника от удивления округляются глаза:

— Но ведь судостроительная верфь в Таранто — не национализированное предприятие! Самый больший пакет акций у Фиата. Работа здесь зависит не столько от местных условий, сколько от заказов и от planning’a[176] в Турине.

Да, конечно же!

— А больше здесь негде работать?

Он отрицательно качает головой:

— Подавляющее большинство жителей Юга Италии чернорабочие. Рожденный докером обречен умереть докером. И вот что получается, смотрите…

Он разворачивает карту Юга:

— Откуда бы ни плыть в Таранто, приходится делать крюк. В города на Адриатике — в Бари, Бриндизи и даже в Барлетту — попасть гораздо легче. На Тирренском побережье есть Реджо, не считая Неаполя или Салерно. Чего же ради обходить мысы и пробираться в залив Таранто? Это только удлиняет морское путешествие. А побережье здесь не настолько богато, чтобы оправдать такую роскошь.

И все же, по словам доктора В., в сравнении с некоторыми другими городами, удаленными от моря, Таранто еще повезло. В Матере, например, где из 40 тысяч жителей 30 тысяч ютится в пещерах, только-только еще подошли к разрешению главной проблемы — жилищной. Увидев наши оторопелые физиономии, он пожимает плечами:

— Нет, я не шучу. Первая очередь жилых домов уже возводится и скоро будет сдана в эксплуатацию. В них заселят самое большое 10 тысяч этих disgraziati. Останется разместить еще 20 тысяч.

— Когда же это произойдет?

Вздыхая, он заключает:

— Iddio provvedera[177].

Он не бросает камня ни в чей огород. Просто констатирует факты. Мы начинаем думать, что на Юге вкладывать капиталы во что-нибудь — все равно, что бросать их на ветер, что все эти поглощенные Югом миллиарды пойдут прахом. Здесь можно говорить о человеческом долге, о христианском милосердии — о чем угодно, только не об экономике в общепринятом смысле слова.

В Бриндизи нам попался собеседник с более резкими суждениями. Жизнь на Юге жалка и никчемна. Умы ограничены. И все это из-за женщин, которые фанатически цепляются за устарелый образ жизни, традиции, суеверия.

— Значит, мужчины у них на поводу? — спрашивает Лилла.

— Вы позволите говорить открыто, мадам? — спрашивает тот в ответ.

— Разумеется.

Он буквально взрывается:

— Чего ждать от женщин, если они постоянно применяют постельный шантаж? Если ты будешь якшаться с этим социалистом — до меня не дотрагивайся.

Я прерываю его:

— Я думал, что вы христианский демократ.

— Да, — раздраженно кричит он. — Как и все! А кем прикажете еще быть в этой благословенной стране? Кастрированным социалистом? Замаскированным бахвалом-неофашистом? Вот тут-то и кроется трагическая ошибка стороннего наблюдателя. Если в Италии еще сохранилась капля свободы, то искать ее надо в лоне Христианско-демократической партии. Наше левое крыло в десять раз прогрессивнее и деятельнее социалистов. Наше правое крыло перещеголяло самых закоренелых капиталистов. Может быть, вы думаете, что я против религии? Ничего подобного! Я люблю бога, я только хочу, чтобы мне позволили любить его спокойно. Поймите мое положение! Что остается делать бедному христианину, когда у него с одной стороны жена, которая шантажирует его богом в постели, а с другой — священник, который угрожает ему богом на небесах?

Такая неприглядная картина повседневной жизни кажется сошедшей прямо со страниц романа Жоржа Оне[178]. Браки, устраиваемые родителями под угрозой лишить наследства, криводушие, сомнительные грязные комбинации, маскируемый адюльтер, супружеские измены, подстраиваемые для того, чтобы импотент получил наследство, отписанное потомку, которого он не может произвести сам. Все, что угодно. Полный репертуар классической мелодрамы.

— И никто против этого не бунтует?

— Единственный способ бунтовать — это уехать и не вернуться. А кто не уехал, тот смиряется, и среди оставшихся — блаженны, не ведающие о существовании иной жизни.

Глаза его блестят:

— Вы никогда не задавались вопросом, насколько оправдан заголовок книги Карло Леви «Христос остановился в Эболи»? До нас он так и не дошел. Мы отросток слишком длинного полуострова, забытый богом и людьми. Одно слово — Юг.

Отныне простые слова il sud, il meridiorie наполняются для нас горечью и несчастьями, которые мы здесь вобрали в себя. Зачем ехать в Матеру и смотреть на людей, живущих в гротах. Мы уже видели цыган Гренады на Сакромонте. Наверное, несчастные из Матеры лишены даже возможности использовать любопытство туристов. Мужество покидает нас, и мы берем курс на Бари.

Наш отель вздымается безукоризненно прямо и выглядит вызывающе современным. Вдоль побережья все здания города новые. Но за этим островком…

По тысяче мелких признаков нам сдается, что Бари — самый типичный город Юга. Своего рода общий знаменатель предельной нищеты и баснословного богатства с присущим всем портам социальной мешаниной. Бедняки обогащаются, богачи беднеют. Соседство кораблей, реальная возможность бежать, как правило, делают барьеры между кастами более проходимыми. Народ добродушен и едва заслышит звон презренного металла, готов на любые услуги. Зато этим людям свойственно своего же собрата, оказавшегося в худшем положении, презирать с высокомерием чуть ли не миллионера.

Здесь все без претензий, просто. Трущобы приучили людей жить на улице, потому что двери их домов из-за духоты постоянно открыты. Они приветливы и занятны, но до тех пор, пока не столкнутся лицом к лицу с высокомерием денег, с prepotenza имущего, претендующего на нечто большее и на целование руки в придачу. Официант «большого кафе», которому Лилла заказывает чай, преувеличенно удивляется.

— Без сахара! — уточняет Лилла.

Он отворачивается, изображая на лице отвращение:

— Мадонна! Его и с сахаром-то пить невозможно! Однако, инстинктивно учуяв, что мы отказываемся от сахара вовсе не потому, что нам нечем за него заплатить, он начинает держаться senza compliment![179].

Возвращаясь с чаем, он уже не ломается. Умиленно наблюдая краешком глаза, как я старательно ухаживаю за Лиллой, он глубоко вздыхает (это выходит у него очень комично) и разражается:

— Ах, синьор, вы, я вижу, здорово дорожите своей спутницей, хотя она и пьет чай. Fortunato[180]. Да будь у меня такая жена, как ваша, жил бы я в своей Болонье, — новый вздох, на этот раз неподдельный, — в И.т.а.л.и. и!

И, наклонившись вперед, он тихо добавляет:

— Нипочем бы не приехал я в эту страну «бедуинов»!

Две девчушки дразнят мальчика в рваных штанишках за то, что он не решается показаться в таком виде матери. Они приплясывают и поют, тут же выдумывая слова на мотив народной песенки. Одна разыгрывает прогневанную мать, другая — несчастного плаксу. Мальчику это надоедает, и он бросается на них с кулаками. Разувшись и взяв по башмаку в каждую руку, девочки отбегают, чтобы издалека повторить все сначала. Является третья девочка, чуть постарше, но какая-то чопорная и не по годам степенная, с трагическими глазами. Не меняя выражения лица, она поддает ногой в зад одной девочке, потом другой. Такой удар способен вывести на орбиту спутник средней величины. После этого девочка флегматично идет своей дорогой, безразличная к потоку брани, которую изрыгают пострадавшие, потирая себе зады.

Вдалеке мы видим мальчика лет четырнадцати, сидящего на тротуаре и проливающего — кто знает, почему? — горючие слезы. На другой стороне улицы стоит мужчина — отец мальчика? — и отчитывает его, щелкая длинным кнутом. Ребенок, всхлипывая, что-то просит. Потрясая кнутом, мужчина делает вид, что хочет сойти с тротуара. Парнишка с воем поднимается и, отбежав метров на десять, повторяет свои требования. Собравшись у окон, все обитатели улицы оживленно комментируют происходящее.

В сердце старого квартала Бари дети завтракают прямо на улице, заедая огурец или помидор здоровенной краюхой хлеба. Женщины ополаскивают помоями мостовые перед своим жильем и между делом болтают. В тени портика вяжут старухи, надев мотки шерсти на шею и натягивая их одеревеневшим затылком. Мы всякий раз поражаемся, видя спальни, двери которых открываются прямо на узкую улицу без тротуара.

Малыш, с виду не старше трех лет, устроившись верхом на пороге темного коридора, поглощает километры спагетти с томатным соусом, смотанные в клубок на дне огромной кастрюли. Сидя прямо на мостовой или на ящике, взрослые играют в карты. Слева, справа, спереди, сзади — повсюду включенные на полную мощность репродукторы изрыгают вперемежку песни, речи, музыку, комментарии. Старые, поросшие мохом, осевшие черепичные крыши щетинятся неизбежными телевизионными антеннами — их называют здесь тиву (TV в итальянском произношении).

Между похожими, как близнецы, облупившимися фасадами домов проезжает camioncino — фургончик коробейника наших дней с громкоговорителем на крыше. Одной рукой поворачивая руль, другой держа микрофон, торговец вливает в эту симфонию городского шума свой громовой голос, расхваливающий товар. Этот товар — «смотрите, смотрите, prima qualita[181]!» — старательно выложен спереди на витрине, закрывающей от водителя три четверти ветрового стекла. Перед магазином покрышек (покрышки называются gomma, резина) ученик, которому нет еще и десяти лет — тощий, изможденный, сутулый, болезненный, — с остервенением заправляет камеру внутрь старой-престарой покрышки. Он получает 100 лир в день и ради этих денег был вынужден бросить школу. Толкая перед собой тележку с безобразными, еще живыми каракатицами проходит торговец рыбой, через каждые десять метров оповещая о себе надсадным голосом. Тележка столкнулась с фургончиком моторизованного коробейника. Катастрофа. Ни один не хочет уступить дорогу другому.

В оглушительной перепалке склоняются поочереди правительство, супружеская добродетель, мама и бабушка. Вставляют в нее свое слово и кумушки.

В жалком дворе какой-то завитой франт, тонкие ляжки которого плотно обтянуты заношенными до предела голубыми джинсами, вообразил, что он один на необитаемом острове, и оглушительно трещит мотором красного Motoguzzi, сверкающего новой краской. Проходит безупречно чистый молодой человек в белом костюме; густая шевелюра с чудовищно роскошной завивкой разделена пробором и напомажена. Сразу видно, что он отправился на свидание с одной-единственной целью — «загубить» девушку. Только действовать надо осторожно. Все немолодые женщины квартала и сама девица, к которой он идет, — это вражеский лагерь. На его стороне только мужчины. Извечная борьба полов. Одни пытаются надеть на неосторожных узы Гименея, а другие всячески отбрыкиваются. Победа, разумеется, достается слабому полу, и все завершается свадьбой, на которой приглашенные в гости соседи за один день поглощают годовые сбережения обеих семей и все то, что они взяли в долг.

Потому что если богатого просто обязывает положение, то бедняк блюдет свое достоинство, демонстративно презирая деньги. И еще до того, как долги будут выплачены, на грязных, покатых улицах прибавится ребятишек — в соплях, в пыли, в слезах и в смазочном масле они будут передвигаться на собственных задах по сбитым мостовым. И на их мордашках будет играть та неподражаемая улыбка, ради которой состоятельные туристы приезжают сюда с другого конца света в надежде вновь обрести веру в человечество, растраченную в погоне за долларом, франком, фунтом стерлингов или маркой.

После свадьбы этот молодой человек, ныне такой фатоватый, тщательно уложит свой белый костюм и спрячет его для воскресного выхода. Еще не совсем придя в себя, он попытается подвести баланс: конец свободе, прощайте, мечты о побеге. Только холостой мужчина может бежать в Другие страны, а для него теперь эмиграция стала возможной лишь ценой разлуки или удвоенных хлопот. И, мигом отрезвев, он сообразит, что это она «загубила» его. А она с блестящими от неиссякаемого потока слез глазами тоже поймет, на какую приманку клюнула: с завтрашнего дня ей придется наряду с другими женщинами, не жалея помоев, ополаскивать мостовую.

Mezzogiorno. Полдень. Стихия лета.

Мыслители, философы и психологи, вечно докапывающиеся до закономерностей, установили, что самые несчастные народы больше всех дорожат существующими социальными порядками, даже если эти порядки давят их. Статус-кво, старинный, ненавистный, ими же самими при случае смешиваемый с грязью, они предпочитают любому будущему, которое они, как правило, превозносят до хрипоты. Согласен. Однако при бесспорном и закоренелом консерватизме всех итальянцев — независимо от социальной принадлежности в их психологии заметен сдвиг. Это не перелом в сознании. Это еще неосознанная эволюция, которая, став реальностью пока лишь номинально, постепенно начинает давать о себе знать.

Ленность? Она была объяснимой и оправданной: стоило ли трудиться, если все равно подохнешь с голоду. С тех пор как под давлением событий распределение стало более справедливым, итальянец готов работать. Конечно, недоверие, соперничество между Севером и Югом, нечестные combinazioni[182] и, главное, вековые привычки еще не изжиты. Но в стене апатии пробита брешь, которую дальновидные люди стремятся расширить.

Прозябание в трущобах, грязь? С одной стороны, солнце все очищает; с другой — молодежь, познав радости, доставляемые спортом и жизнью на свежем воздухе, не намерена дольше прозябать в четырех облезлых стенах.

Взяточничество? Говоря о нем, я пытался вскрыть его истоки и причины. Демократическая свобода слова и тут сыграла свою роль, позволив напомнить о честности и духовной щепетильности. Конечно, самый ничтожный жандарм все еще вправе тыкать арестованного. Celere[183] по-прежнему разгоняет сборища голодных и ради защиты привилегий так называемых правящих классов бросает свои джипы на людские толпы. Но среди угнетенных есть уже немало таких, которые прозрели и упорно борются со всем, что препятствует прогрессу.

С духом покорности судьбе — уже! — встретились мы и по ту сторону баррикады. В Барлетте у нас состоялась продолжительная беседа с землевладельцем — одним из тех синьоров, которые опомнились от шока, вызванного «преступными законами» об аграрной реформе, засучили рукава и, коль скоро земля должна принадлежать тем, кто ее обрабатывает, принялись за дело. Этот смелый человек оказался между молотом и наковальней. Он хочет, чтобы его сыновья учились, такое желание само по себе похвально. Но один из них стремится стать адвокатом, а второй — врачом. Все методы — убеждение и принуждение — ничего не дали. Теперь он знает, что после его смерти в семье не останется человека, готового принять эстафету. «Они», вступив во владение его землей, поделят ее на участки и раздадут поденщикам.

С гримасой неудовольствия и со вздохом сожаления он признает, что справедливости ради земля должна принадлежать тем, кто заставляет ее давать плоды. Он плачет, признавая это, но признает.

Есть прямые следствия такого восприятия этой истины, от которой раньше все отмахивались.

В Италии система накопления и капиталовложений базировалась почти исключительно на землевладении. Трудящаяся и «накапливающая» части населения полуострова были развращены рентами, займами, девальвациями и финансовыми скандалами не меньше, чем во Франции. Мало того, что земельная собственность «придавала вес», она еще и открывала доступ к высшей ступеньке общественной лестницы. Земля поглощала сбережения всех — начиная с крестьян и кончая самыми высокооплачиваемыми представителями свободных профессий. Едва став собственником земли, бывший арендатор ни с чем так не торопился, как посадить на нее нового арендатора. Готовые же землевладельцы мечтали только о «цветочке в венок» — о присоединении новых нескольких гектаров к уже имеющимся землям. Земля и приносила доход, и давала «положение» в обществе.

Теперь обстановка стала иной. По словам нашего собеседника, перспектива новых отчуждений, по примеру прошлых лет, изменила ситуацию. Конечно, он сам мог бы еще при жизни продать свою землю другому хозяину, наследники которого были бы готовы продолжать дело. Однако такой шаг таит в себе немало ловушек и всяких «но».

Прежде всего перед ним встает вопрос, чем заниматься дальше. Он приобрел вкус к труду и к ответственности главы семейства, а отсюда пошла его любовь к земле. Кроме того (и, на мой взгляд, это будет иметь последствия поважнее), он начинает сомневаться в своем долге оставить детям как можно большее наследство. Он досадует на то, что сыновья постепенно уходят из-под его влияния, и размышляет: «Разве они заслужили, чтобы я жертвовал собой для их блага?» Нет, он не собирается менять свою землю на звонкую, полновесную монету, а будет и дальше получать от нее денежный доход.

Деньги? Выплачиваемый банками процент ничтожно мал, а покупательная способность лиры ничем не гарантирована. Конечно, можно скупать акции. Но иметь дело с биржей? У него нет навыка игры на бирже, и он не доверяет другим биржевикам. Что же делать? Выход один — вкладывать капитал в торговлю или промышленность.

Совершенно ясно, что выгоде помещать капитал в земельную собственность настал конец — эта крепость капитализма обложена со всех сторон. И хотя существующее законодательство все еще открывает перед финансовыми магнатами большие возможности, обзавестись землей они не рискуют. Земля — корабль, давший гибельную течь, и крысы уже покидают его.

Воздев глаза к потолку и вообразив, что это небо, наш собеседник предается воспоминаниям о добром старом времени, когда он прилагал столько усилий, чтобы расширить свои владения.

Он наивно признается, что обстоятельства последнего времени постепенно облегчили его жизнь. От-пуски, путешествия, обновки, благоустроенность, твердость в отношении неоправданных претензий детей: «Если им захотелось ездить в университет на машине, пускай сами заработают на нее деньги». Разумеется, он поможет им оборудовать кабинеты, когда они кончат учиться.

Мало-помалу, сам того не желая, он приобщается к более передовой социальной философии. Сменится два-три поколения, и этот бескровный революционный переворот приведет к тому, что «буржуа» перестанут вкладывать свои капиталы в земельную собственность, прекратится эксплуатация крестьянства. Это один из тех фактов, которые повлекут за собой большие последствия и приведут не только к раскрепощению земледельца, но и дадут толчок развитию промышленности.

Рельеф этого края безнадежно однообразен. Перед нами равнина, но уже не такая пустынная и бесплодная. Из Барлетты, которую мы покидаем, взглянув в последний раз на «Колосс» — памятник IV века, изображающий, как полагают, императора Валентина, — мы направляемся в Фоджу. Как это ни странно, но каждый новый город на нашем пути — город современный. Дорога старательно огибает все отсталые деревни. Чем руководствовались власти? Стремлением избавить автомобилиста от необходимости замедлять ход или желанием спрятать от него слишком больные язвы?

В Фодже у нас состоялась только одна встреча. Беседуем с молодым человеком, запальчивым, живым, логичным и непоследовательным. По его мнению, средства, отпущенные Cassa per il mezzogiorno, израсходованы непроизводительно. На эти же деньги можно было бы сделать во сто крат больше. Поэтому он решительно против правящей партии, которую, впрочем, сам представляет в избирательном округе. (Противоречие лишь кажущееся, поскольку, хочешь не хочешь, а надо признать, что в Христианско-демократическую партию вошли люди почти всех политических убеждений, за исключением крайних левых — и то не всегда!)

Мы спрашиваем, сколько, по его мнению, отпущенных средств прилипло по пути к рукам. Он отвечает без колебаний:

— Семьдесят пять процентов!

Конечно, это огромная утечка средств. Еще в провинции Нуоро, на Сардинии, показывая нам новый вокзал, строительство которого обошлось в девять миллиардов лир, гид хладнокровно объявил, что «с учетом обычных комиссионных» он стоит максимум два.

Неожиданно в глазах нашего собеседника мелькнула бессильная ярость, и он снова разволновался:

— Я, мсье, человек с убеждениями. Из-за политики я могу даже забросить мои личные дела. И все же признаюсь: я — ревностный католик во время избирательной кампании агитировал за Христианско-демократическую партию не жалея сил, и все-таки я неоднократно на глазах у всех покидал церковь, потому что священник, обязанный быть вне политики, проводил с амвона предвыборную агитацию.

— Так порвите с партией.

Он сокрушенно разводит руками:

— Другой работы не найдешь. Но и с этой жизнь нелегка.

Ему двадцать шесть лет, и он горит желанием жениться, но мало зарабатывает. Припертый к стене, молодой человек признается, что, конечно, он и его невеста берут у жизни солидные авансы.

— Но мы очень осторожны! Santa Vergine! Настолько, насколько это возможно. Так что потом оба проклинаем наши редкие свидания.

Дрожащими от волнения руками он вытаскивает карманный молитвенник, открывает на первых страницах и кладет перед нашими глазами:

— Видите? Это Декалог. Десять заповедей. Квинтэссенция человеческой философии и морали. Один из самых кратких текстов и в то же время самый насыщенный мыслями, ничего возвышеннее никогда не было написано. Хорошо написано. И что же читаешь дальше? Не жри мяса по пятницам и не забывай платить священнику что положено. И посметь только прилепить это к Десяти заповедям!

Обессиленный своей горькой критикой, он умолкает, чтобы перевести дыхание:

— Пустяки, — говорит он, словно извиняясь. — Просто у меня прорвалось то, что долго накапливалось внутри. Я не могу говорить на подобные темы с соотечественниками. С иностранцами другое дело. Вы люди культурные. Только не упоминайте моего имени, прошу вас. Вы погубите меня. Ах! В сущности, это было бы даже лучше. Я был бы вынужден уехать. Здесь нечего делать. Нечего.

Спрашиваю его, знакома ли ему версия, согласно которой протестантская реформа обязана своим происхождением несколько преувеличенному интересу священника Лютера к женщинам. Его глаза загораются любопытством. Не уловив иронии, он цепляется только за смысл и выражает желание прочесть книгу о Лютере. Затем, после краткого раздумья, решительно заявляет:

— Ну нет! Протестантизм? Посудите сами!

Он возвращается к практическим вопросам, и это его конек. По его мнению, единственный выход из создавшегося положения — индустриализация Юга.

— Каким образом? У вас нет квалифицированной рабочей силы, нет природных ресурсов.

Не успеваю открыть рот, как мои возражения опровергнуты: оказывается, они — примитивное заблуждение. Минеральное сырье и специалистов даст Север.

— А как быть с удвоенным объемом перевозок: туда — сырье, обратно — готовая продукция?

— Это компенсируется более дешевой рабочей силой.

— А южанин останется жертвой эксплуатации?

— Нет. На сведение дебета с кредитом пойдут те семьдесят пять процентов капиталовложений, которые до сих пор шли на угощение этих синьоров.

Это уже чистейший бред. Неужели он в самом деле воображает, что повсеместное взяточничество можно пресечь по взмаху волшебной палочки? Я восклицаю:

— Утопия!

Наверное, я без предупреждения изменил правилам игры — он смотрит на меня круглыми глазами, откровенно вопрошая:

«Да, ну и что ж?»

Путешественника всегда поражают резкие изменения характера местности в пределах одного района. После тридцати километров пути чуть ли не по Сахаре мы неожиданно без всякого перехода оказываемся среди пышной растительности и за поворотом самой очаровательной из горных тропинок, в ложбине, открываем самую прелестную из деревушек — Маттинату: солнце светит здесь только по утрам; очевидно, это и пытается передать ее трогательное название[184]. Деревня расположена в районе Гаргано — между Фоджей и Тремоли, там, где у итальянского сапога торчит шпора.

Возможно, здесь не так красиво, как нам показалось. Но эти места на нас, утомленных бесчисленными пейзажами, произвели очень яркое впечатление. И уж совершенно безотносительно лес, берег, деревня показались мне просто великолепными, и я был бы рад побывать там еще разок. Эти края Роже Вайян[185] сделал местом действия своего «Закона»; а Дассен[186] приезжал сюда снимать натурные кадры одноименного фильма.

В школе нам прожужжали уши герцогством Беневентским, которое вечно переходило из рук в руки.

А тут по дороге вам показывают не только его, но и ущелье Stretta di Arpaio, которое многие историки путают со знаменитыми ущельями Кодин. Это название часто упоминается здесь в разговоре и только затем, чтобы выставить вас перед женой в жалком виде. Потому что Лилла никогда не упускает случая о чем-нибудь спросить. Если я в состоянии ответить, она, желая приуменьшить мои заслуги, громогласно цитирует Фейдо[187]:

— Он знает все, Коко, он знает все!

Как правило, я маскирую свое раздражение улыбкой, надеясь, что ее нарочитость не очень заметна. Если же я не знаю, что ответить, как это было в случае с ущельями Кодин, Лилла не произносит ни слова, и это еще более оскорбительно.

Беневенто, насколько мне известно, — единственный город, строитель которого был сексуальным маньяком. В самом деле, город имеет форму бюстгальтера. Мне совершенно неизвестно, почему он знаменит. Я знаю вот что. Вечером, когда, обессиленные и разбитые, мы не могли уснуть, мы наняли извозчика и отправились в кино. Кучер пожелал нас обождать.

— За это время лошадь отдохнет, — сказал он.

И действительно, когда мы вышли из кино, он был тут как тут.

Мы намеревались выехать пораньше утром. Но человек предполагает… В гараже, где мы заправляемся бензином, за нами останавливается малолитражка. Водитель, молодой человек лет под тридцать, подходит к нам, восхищается Пафнутием, жалуется, что в Италии «Дофин» стоит очень дорого, — короче говоря, «завязывает беседу», и, слово за слово, Лилла задает ему свой знаменитый вопрос про ущелья Кодин. Он знал ответ, скотина! Наверное, он был трижды доктором бог весть каких наук.

— Здесь римская армия, окруженная самнитами, прошла под ярмом…

— Под чьим ярмом, под каким ярмом?

Но я услышал не ответ, а комментарий:

— Под ярмом, которое наверняка не идет ни в какое сравнение с некоторыми другими, которыми мы имеем наглость хвастаться.

— Какими другими?

Оглядевшись с видом заговорщика, он делает нам вполголоса обычное признание:

— Вы иностранцы, люди культурные… с вами можно говорить… Только не здесь…

Учуяв хороший след, мы едем к нему домой (это, как он говорит, честь его дому). Мы не видим ни жены, ни детей.

— Я пытался найти работу по профессии, ради которой корпел в университете и чуть не подох с голоду. Потом я освоил одно ремесло, и с тех пор все идет как нельзя лучше.

Ему, несомненно, грустно.

Поскольку мне вовсе не улыбается потратить целый день на Беневенто, я спрашиваю напрямик:

— Вы хотели нам что-то показать?.. — Он протягивает мне отпечатанные типографским способом карточки[188].

— Вы не знакомы с этим, а? — торжествует он.

— Что это такое?

— «Карточка души». Каждый священник имеет у себя такую картотеку по своей общине. Мне удалось стащить образцы.

И подумать только, что во Франции есть еще наивные люди, возмущающиеся полицейской картотекой! Однако предпочитаю предоставить слово нашему собеседнику:

— У нас, мсье, вдобавок существует еще и картотека душ. Она глаз, подсматривающий за тем, что для человека наиболее сокровенно: за мыслями, за убеждениями. Для чего нужны эти карточки? Очень просто. Вы добиваетесь места — прислуги, садовника, счетовода или президента акционерного общества. Работодатель имеет обыкновение собирать сведения о просителе. В других странах он запрашивает специальное агентство или банк, вкладчиком которого вы состоите. В Италии он адресуется к священнику… Тот отыскивает карточку… Не беспокойтесь, карточка сопровождает человека при всех переменах его местожительства. Она содержит исчерпывающие сведения, помогая составить под вполне определенным углом зрения точное представление о человеке. Прежде всего семья, количество детей, нравственный облик супружеской пары— как мужа, так и жены — и каждого ребенка. Состояние квартиры: начальными буквами обозначаются все градации — от роскоши до нищеты. Квартирная плата. Источники существования. Служебное положение. Жалованье. Расходы.

— Перейдем к серьезным вопросам. Легальный брак (то есть по церковному обряду), фактический развод, гражданский брак, внебрачная связь (это уже пахнет дьяволом), развод по закону (в Италии закон не позволяет развода, допуская раздельное проживание супругов без расторжения супружеских уз). Следуют графы воистину поучительные:

Политические убеждения

Религиозные убеждения

Религиозное образование

Физическая близость:

очень частая

частая

разумная

редкая

отсутствует

Принадлежность к одной из католических организаций:

Католическое действие

«Братство третьих»

Христианско-демократическая партия

Ассоциация трудящихся католиков.

У них на учете все: инакомыслящие, насмехающиеся над священниками, неужившиеся с женой, изменяющие супругу (супруге), члены профсоюза, не желающие ходить в церковь из-за того, что священники недостойны своего сана, не подающие в церкви из-за того, что эти деньги не поступают в пользу бедных, не являющиеся к исповеди потому, что священник пользуется признаниями, чтобы совать нос в чужие дела. Не говоря уже о коммунистах, социалистах, атеистах. Ага! Пускай только попробуют где-нибудь начать хлопотать о месте!

Вы мне скажете: не везде же так! Еще бы, не хватало! В больших городах, там, где другие партии лучше организованы и достаточно сильны, этого нет. Но в остальных местах приходится лавировать, оставаться в тени, идти на компромиссы, как, например, поступаю я сам.

В этой стране, гордящейся своим католицизмом, половина брачных союзов не узаконена. Из неудачного брака выхода нет. Иногда супруги разводятся в муниципалитете — процедура юридического расторжения брака стоит дорого, — но остаются связанными церковными узами.

Итальянцы не выносят одиночества. Они создают новые семьи. Незаконные. Дети рождаются от так называемых свободных союзов (которые преследуются). Незаконные дети с самого рождения оказываются в двусмысленном положении. Их записывают в акты гражданского состояния как figli d’ignoto — неизвестно чьи дети. Не иметь отца — это стыдно и это несправедливое унижение. Всю свою жизнь несчастным придется страдать от юридической безотцовщины. Слава богу, за последнее время число детей от неизвестных отцов настолько возросло, что власти решили графу об отцовстве в анкеты не включать.

Вот что рассказал мне молодой человек, патриот своей родины, по проверенным сведениям — не коммунист. После избирательной кампании, которая, следует признать, многих возмутила, он вышел из Христианско-демократической партии.

Как правило, здесь верят в бога и женщины, и мужчины. А его святейшество папа вообще выше всякой критики. Поэтому, претендуя на вольнодумство, мужчины обрушиваются на священников. Единственное исключение составила очаровательная пара супругов лет около тридцати, встретившаяся нам на террасе кафе в Салерно.

К нашему немалому удивлению, в этом случае возмущается больше жена, да так возмущается, что достается и самому папе. И вот почему: в 1944 году ее муж, временно демобилизованный, скрылся в Ватикане.

— Я подыхал с голоду; семь лет, проведенных в армии, можно считать потерянными. И вот меня снова хотели забрить.

Супруга его перебивает:

— Он глотал люпин, чтобы заглушить голод! Фунтик люпина стоил пятьдесят сантимов! И знаете, что сказал ему его святейшество?

— Такова воля божья, — сказал мне папа.

— А дезертиров в Ватикане было хоть пруд пруди.

— Да, но таких, у которых имелись денежки, чтобы откупиться.

Наслушавшись антиклерикальных речей, мы подумали было, что повстречались наконец с единственными атеистами Италии. Ничего подобного. Господь был тут же, он существовал, он присутствовал, и все это знали:

— Отец Пий — святой человек, излечивающий несчастных, принимающий бедняков в своем монастыре и клинике Сипонте[189]. И это так же верно, как и то, что все американские итальянцы шлют ему чеки в долларах.

— Как вы узнали, что он «заместитель» Христа?

— Как? Вы не знаете?

Муж вздымает руки к небу:

— У него на теле стигматы!

Жена его поправляет:

— Если уж говорить правду, Эрминио, они появляются только на пасху…

Побережье от Салерно до Сорренто настолько очаровательно, что не хочется уезжать. Жаль, что слово «рай» так затаскано. В Амальфи объявлена «война ажурных гротов». Вам чуть ли не предлагают оплаченный проезд на Капри, чтобы вы убедились, что местные гроты лучше каприйских!

Целую неделю я тщательно скрывал от Лиллы один секрет: годовщину нашей свадьбы. Но сегодня я не намерен скаредничать, прозябая в заштатной гостинице. Лилла в ужасе: она видит, что я веду машину к самому большому в Сорренто отелю, она слышит, как я спрашиваю комнату с видом на море. Нас ведут в огромный номер, в котором есть ванная с ручным душем и еще отдельный душ; кругом мрамор — белый, розовый, черный. А вид! Какой вид, боже мой! Я готов стать в угол и петь «Вернись в Сорренто». Мне только не хочется отравлять жене этот вечер. Узнав о причине, толкнувшей меня на такое роскошество, Лилла саркастически улыбается: оказывается, я ошибся числом. Вот она-то действительно приготовила сюрприз и преподнесет его мне как раз в тот день. Но она хорошая девочка и прощает мне мою ошибку. В конце концов из соображений экономии мы все-таки решаем отпраздновать нашу годовщину в этот вечер. Изысканный обед — pizza[190] и minestrone[191], то есть блюда, обычно запрещенные нашим семейным кодексом. После обеда на балконе нашего номера, вид с которого красив по-прежнему, моя жена устраивает мне ласковую головомойку:

— Ты отдаешь себе отчет? 7 тысяч лир за одну ночь!

Я оправдываюсь:

— Включая обслуживание и налоги.

— Пусть так, дорогой! Но уж не воображаешь ли ты, что твоя книга «Я видел, как живет Италия» разойдется тиражом в пятьдесят тысяч? (Просто ужасно! Никто не хочет попять, что мы действительно никогда не писали бы книг, не будучи уверенными в том, что они разойдутся пятидесятитысячным тиражом. Кто и когда садился писать книгу, не стараясь представить себе, что скажет о ней умный критик?)

В час Морфея пошли сплошные разочарования. Окно приходится закрыть из опасения, что как бы москиты не ринулись на лампы. Но закрыв окна, мы обнаруживаем, что на весь наш номер есть только одна лампочка, запрятанная в глубине огромной хрустальной люстры. Соизволив зажечься, она излучает анемичный мертвенно-бледный голубоватый свет, который проникает далеко не во все углы огромной спальни. В частности, там, где стоят наши кровати, совершеннейшая темень, а нам хотелось немного почитать перед сном. Ни великолепный канделябр над изголовьем жены, ни второй — над моим, не функционируют. Ощупью, натыкаясь на мебель, мы разыскиваем штепсель. Получив всего два удара током, я убеждаюсь, что здесь все в порядке. Но сунувшись под кровати, обнаруживаю, что наши роскошные кровати — фикция. На простые козлы положены доски, а на них сердобольная рука администрации водрузила тюфяки, откровенно говоря, далеко не пышные.

Вне себя от бешенства, я зову горничную. В ответ звонит внутренний телефон (все удобства!). Я рычу в микрофон:

— В чем дело?

— Вы звонили, синьор? Чем могу служить? Обязан вас предупредить, что персонал ложится спать в десять часов. До восьми утра номера не обслуживаются.

Если бы в ту минуту в моих сосудах оказалось крови на каких-нибудь пятьдесят кубиков больше, меня наверняка хватил бы апоплексический удар. Я кричу:

— А свет? За свои 7 тысяч лир имеет человек право на свет?

— Какая-нибудь лампа не горит, синьор?

— Не одна, а тридцать три!

Минута размышления, и снова вежливый голос продолжает:

— Электромонтеры уже ушли домой, синьор. Но у меня, кажется, осталась свеча. Не будете ли вы столь добры спуститься за ней, мне не на кого оставить бюро…

— А я голый! — отвечаю срывающимся голосом и бросаю трубку, потому что из ванной доносится вой Лиллы, переживающей один удар за другим:

а) она приняла ванну и спустила воду, намереваясь смыть мыло с помощью ручного душа;

б) оказалось, что шланг ручного душа весь в дырках, из которых во все стороны хлещет вода; досталось и мне, когда я вошел; вода не попадала только на мою намыленную жену;

в) кран над ванной считает, что его рабочий день закончился;

г) кран, подающий воду в душ, не желает закрываться.

С большим трудом я веду Лиллу с глазами, полными мыла, ко второму душу. Увы! Пока я открывал его, струя воды пришлась мне на голову, но больше из него не удается извлечь ни единой капли.

Я переношу свои манипуляции на умывальник, но управлять его кранами так же сложно, как водить трактор. Наконец четвертый кран справа выдал маленькую струйку воды. Но именно в этот момент раздался стук в дверь. Сердобольная администрация прислала нам ночного сторожа, вооруженного лестницей. Этот остряк для начала осведомляется, не умею ли я менять пробки:

— Конечно же, это пробки. Когда у меня в доме гаснет свет, это всегда из-за пробок.

Затем он просит меня показать, где помещается распределительный щит. Почем я знаю! Захлопнув дверь перед его носом и лестницей (по моей милости Франция наверняка нажила себе еще одного врага), мчусь обратно в ванную, где Лилла уже стучит зубами[192].

Наш последний резерв воды иссяк. Но в этих дворцах с их современными удобствами всегда можно найти выход из положения. В данном случае помогли многочисленные размокшие полотенца. Нам осталось только погасить последнюю лампочку, чтобы спастись от налета москитов, и сушиться под вечерним бризом. А потом? На войне как на войне. Мы засыпаем, не прочтя ни строчки.

Назавтра по настоянию Лиллы, которая всегда за справедливость, я, расплачиваясь по счету, заявляю рекламацию по всей форме. Оказывается, я имею право не на скидку, а на то, чтобы выслушать сетования дирекции, которая горько жалуется на строителей, стекольщиков, электриков и водопроводчиков.

— А каменщики, мсье! Ах! Не дай вам бог иметь дело с каменщиками! Ничего удивительного — все хорошие мастера уехали во Францию.

Мы убежали, не спросив сдачи. Да здравствуют отели-люкс! В машине Лилла наклоняется ко мне и целует:

— Благодарю за праздник в честь годовщины нашей свадьбы.

Это резюме. У Лиллы никогда не узнаешь, иронизирует она или нет.

И наконец Неаполь. Я люблю этот город особой, горячей любовью. Как здесь говорят Ci ho passione — я питаю к нему страсть. Люблю певцов, которые поют вам свои затасканные серенады такими голосами, от которых может свернуться майонез, даже если он приготовлен на оливковом масле.

Люблю неаполитанскую манеру отпускать комплименты. (Когда С. приводит нас обедать в клуб журналистов, он наставляет метрдотеля: — Не заставляй меня краснеть, это французы.)

Люблю их юмор. (Заказывая для нас по телефону комнату в пансионе, С. взрывается: — То есть как две кровати? Одну двуспальную семейную кровать. Это вам не англосаксы, а латиняне!)

Люблю кишащий людьми так называемый испанский квартал, его прямые улочки и внутренние комнаты, открытые взору прохожего, который видит старушку, похрапывающую в постели после обеда. Люблю шумный народ неаполитанских трущоб, проводящий на улице двадцать четыре часа в сутки.

Люблю пышную матрону, выставившую на улицу свой стол для глажения, и белье, как флаги, развешенное между балконами, и сапожника, рассказывающего о своих любовных похождениях скептически слушающим его guaglioni[193] и забивающего при этом гвозди в подметки. И эти четыре зада, свисающие на улицу из окна чьей-то комнаты, в темной глубине которой мерцает экран телевизора. Почему они смотрят телевизор через окно, если открыта дверь? Потому что у двери сидит за швейной машинкой женщина, которая шьет, не спуская глаз с экрана. И нарядных девушек, спорящих со своей mamma, которая, стоя на балконе третьего этажа, не соглашается дать им ключ от portone, опасаясь, что девушки поздно вернутся домой (эта мера, кстати, не достигает цели). И беременных женщин, которые при такой нужде радуются своему животу. И этого типа — пижона из пижонов, — который шепчет оправдания своей зардевшейся дульцинее, стоящей по Другую сторону оконной решетки, и старается пощекотать ей ушко кончиком усов. Меня так и подмывает сказать ему:

— Не волнуйся, она придет!

На что он, конечно, ответил бы:

— Я знаю, ma ci vuole (но так полагается).

И столяра, который запросто, прямо на улице, сколачивает гроб…

Мне кажется, что я люблю даже огромное отвратительное здание почты[194] и безобразный неоновый щит на Вольтурно, указывающий, где находится церковь.

На стоянке такси и извозчиков я притормаживаю, чтобы спросить дорогу. Один шофер любезно объясняет мне, дремлющий на козлах извозчик вмешивается:

— Не трать время. Он не иностранец, ты же слышишь, он говорит по-итальянски.

У меня назначена встреча с директором газеты. Он генуэзец, предупреждают меня, словно извиняясь, что не могут предложить мне настоящего неаполитанца.

Мне нравится и ужасающе безвкусная мемориальная доска, привешенная для удобства туристов к окну (пусть не обязательно к тому), через которое явилась муза к композитору, написавшему «Quando spunta la luna a Marecchiare»[195]. Я люблю и ее.

Я люблю здесь все, без исключения, и в том числе пассаж в чистейшем стиле метро, и знать не хочу, он ли подражание миланской Galleria или наоборот. И фуникулер… Но хватит. Я в этом случае лицо пристрастное, а книга и так уже разбухла.

Из Неаполя мы пускаемся в обратный путь, а дорога домой всегда навевает ностальгию.