Якорь для Вирма [≈ По тропам Кромки]

Глава 12. Время перемен (Владимир)

Утро принесло головную боль, ломоту во всем теле — как будто Вирм своими руками льва придушил, чтобы тот угомонился — гонорар на счет и звонок от доктора без фонтана. Геннадий Сергеевич закатил натуральную истерику. В огороженной чаше, мол, что-то по ночам стонет и шевелится, а вчера женщина в белом по двору летала, даже подтверждение видеозаписью есть. Контракт обязывал Вирма устранять паранормальные явления на территории клиники в течение года. Пришлось ехать — без раздражения, с любопытством. Сомнительно было, что в чаше нечисть завелась, а если вдруг завелась, то черт его знает, как с ней бороться. Опять скеля о помощи просить? А оно ему надо? Не согласится.

Для начала Вирм напряг бессменную секретаршу охранного агентства Татьяну Васильевну и попросил перетряхнуть докторское бельишко за последние недели — не уморил ли кого из пациентов, не уволил ли беспричинно половину персонала, решившего отомстить работодателю маскарадом? И доехать не успел, как Татьяна Васильевна сообщила, что доктор Геннадий Сергеевич подчиненным зарплату платить перестал. Второй месяц кормит сказками про кризис, налоговое бремя и неимоверные расходы на защиту от паранормальных явлений. Факт сразу сузил круг подозреваемых и заставил усомниться в мистическом происхождении девы в белом.

Двор Вирм обследовал под взглядами перешептывающегося персонала. Сразу обратил внимание на молодого санитара — дергающегося и демонстративно не замечающего заезжего специалиста — и приступил к допросам. Доктор Геннадий Сергеевич расстарался, согнал в зал для собраний всех, кто был в клинике, выпускал по одному, лично конвоировал в свой кабинет, который занял Вирм. Первый и второй сотрудники ничего интересного не сказали, глаза не прятали, а третья с порога улыбнулась:

— Думала, вы к нам за консультацией. А вы, оказывается, душевное равновесие интенсивной работой восстанавливаете.

Как ведром холодной воды окатили — неловко изображать крутого следователя перед симпатичной женщиной, которая тебя за шиворот держала, чтоб с кровати не упал, пока выворачивает.

— Анна... простите, не помню отчество.

— Евгеньевна, — она без приглашения уселась в кресло для посетителей, добавила. — Можно просто Аня.

— А я Вова, — на всякий случай напомнил Вирм и перешел на доверительный тон. — Ань, как ты думаешь, что это было? Мне скажи, я для себя разобраться должен. Без закладов начальству.

— Квадрокоптер, — усмехнулась она. — Посылки теперь через забор не бросают. Техника.

— Из-за бухла квадрокоптер гонять? — усомнился Вирм.

— А почему нет-то, — ответила Аня — Желающих получить посылку много.

— Понял. А белое что полоскалось, на платье похожее?

— Полотенце, небось, привязали. Или шарф.

— Передам дело Сене, — встал из-за стола Вирм. — Пусть ребята санитаров потрясут. Аня, а давайте пообедаем вместе?

— Приглашаете?

— Приглашаю.

Аня улыбалась, в мягкой насмешке читалось — «понимаю, хочется исправить впечатление» — но только это и читалось. Ни страха, ни жадности к деньгам, ни презрительного клейма «алкоголик». За обедом разговорились, Аня про ожившего льва спросила — видела утром по телевизору, как Вирм его стыдит. Когда выслушала рассказы про скеля и Кромку — Вирм позволил себе облегчить душу — не испугалась, наоборот, мечтательно сказала:

— Вот бы на них посмотреть!

Вирм решил, что и еще раз пообедать ее пригласит, и к Кромке сводит. Срастется с постелью или не срастется — дело десятое. Поговорить приятно, симпатичная, пальцем у виска не крутит, когда скеля упоминают и прочие чудеса. Хватать надо, а как дальше получится, так и получится.

Он вернулся домой. Отоспался, почаевничал с Фатиными пирогами. Одобрил покупку бумаги, карандашей и красок для Гули — оказалось, что та рисовать любит.

— Купи, что надо. Хоть акварель, хоть холст и масло. Спроси, может она учиться пойдет? Дело хорошее.

От учебы Фатя отмахнулась, вытребовала комнату для занятий и одарила Вирма розеткой кизилового варенья — высшей наградой, выдававшейся только за особо добрые деяния. Вирм критериев присуждения до сих пор не понимал, варенье не сильно любил, но каждый раз съедал — не обижать же домоправительницу отказом.

То ли от варенья, то ли приветом от выхода на Кромку ему приснился удивительно яркий сон. Он стоял на краю обрыва, смотрел в бездну, ждал и дождался — из темноты вынырнула радужная змеица. Она посмотрела ему в глаза, и его затянул водоворот замелькавших в голове картинок. Девочка лет шести, хрупкая, в непомерно большом ватнике, подчеркивающем худобу запястий, брела по зимнему лесу с корзинкой, высматривая побеги черемши, выглядывающие из-под тонкого слоя снега. Она и не заметила, как вышла на Кромку — маленькая дурочка, никому не нужный ребенок от второй жены Парника, истово желавшей родить сына. Наверное, если бы Гуля ушла в какой-нибудь мирок или отнорок, никто бы не всплакнул и не опечалился. Но на пути в неизвестность возникло яйцо, лежавшее на обочине облачной дороги. Яйцо было удивительно красивым: золотым, с радужными переливами и орнаментом трещинками. Гуля присела рядом, не задумываясь, птице или змее оно принадлежит, и каких размеров должна быть птица, если яйцо больше корзины для черемши. Она беспокоилась только об одном — такая красота не должна замерзнуть. Старый ватник покорно соскользнул с плеч, укрыл золото и радугу, пряча от нескромных глаз.

— Спи, Галичка, — прошептала маленькая колдунья. — Спи, летом я к тебе приду.

За пропажу ватника ей крепко влетело, как и за то, что вернулась домой, не набрав черемши. Девочке было все равно — у нее стремительно поднималась температура, силы покидали хрупкое тело, а душа рвалась на Кромку. К единственной родне, крылатой сестре, которая всегда будет понимать ее без слов.

— Я изменила ее судьбу.

В голосе камней-переводчиков явственно отразилась гордость. Радужнокрылая Галочка — Галичка-Галечка, все равно никому не произнести имя так же, как колдунье — трижды убивала тех, кто пытался причинить вред ее сестре. Вечно одурманенного младшего брата Парника, пришлого охотника, встретившего деву с корзиной черемши в лесу, распоясавшегося зятя, присматривавшего себе вторую жену. Они не успевали даже напугать витавшую в облаках дурочку — цепкие когти змеицы уносили их на Кромку, чтобы без помех гонять двуногую добычу.

— Ты ей поможешь.

— Да, — пообещал Вирм. — Не обижу и помогу.

Открыв глаза, он некоторое время обдумывал открывшееся ему знание. Вирмы — оба — верили в то, что их судьбы и колдуны перепутаны. Гуле бы родиться в маленьком городишке, ходить в художественную школу, отправлять акварели на выставки, выписывать странные натюрморты с котами, охраняющими часы и чайники. А Вирму — в селе, где он бы еще мальчишкой получил в руки автомат и выпускал змея на волю, отбивая конкурентов от парников. Может и так. Что толку сожалеть или гадать? Не переиграешь.

Утром он уехал в соседний городок — навестить льва и поискать скеля. Местные жители охотно рассказали, как пройти к разрушившейся от землетрясения пещере. Натоптанная тропа привела к мосту через реку и раскрошившемуся утесу. Вирм осмотрелся и начал прочесывать гору, расширяя круги. Метания остановил скрипучий голос:

— Вы уладили свои дела, Владимир Петрович?

— Уладил, — ответил он, оборачиваясь к шевелящемуся валуну. — Это вы, Василий? Ого!

Щебень забурлил, как перестоявший на раскаленной плите чайник. Чудовище поднялось на ноги, посмотрело на Вирма свысока, пугая каменной мощью.

— Где будет удобнее поговорить? Сюда сейчас туристы подойдут, я группу обогнал. Уйдем к Кромке? Ее днем видно или только ночью? Если хотите, можно поговорить в городе. Только если вы превратитесь. В таком обличье будут проблемы.

— Пойдемте в город, — после раздумий предложил скель. — Посидим в кафе, пообедаем. Мне нужно подкрепиться. Попробовал прочесть одно заклинание... не сработало, только изрядно вытянуло силы. Если бы не эта ошибка, хватило бы дождя или снега. Постоишь под каплями, намокнешь... хорошо! И никакой тяжести в желудке. Не люблю человеческое тело. Но иногда превращения не избежать.

Каменное чудовище ушло вниз по склону. Минут через десять к Вирму подошел Василий.

— Это точно вы? — не удержался от идиотского вопроса Вирм. — И человек вы, и великан вы?

— Точно-точно.

— А у меня получится? Если я колдун — вы меня так несколько раз называли — то, может быть, мне надо немножко потренироваться, и?..

— Не думаю, — смерил его взглядом скель. — Вы, хоть и колдун, но не полиморф. Это бы я сразу почуял.

Дошли до уютного заведения с кабинетами и аквариумами, в которых плавали раскормленные золотые рыбки. Заказали горячее — на улице было морозно, утром лужи ледок прихватил. Вирм поел с удовольствием — нагулял аппетит — дождался, пока скель расправится с отбивной, приступил к расспросам.

— Давайте поговорим об услуге, которую я вам задолжал.

— Давайте, — согласился скель. — Мой интерес в маленьком сундучке, спрятанном в развалинах здешней крепости. Я ее вижу, но не могу войти. Вы, Владимир Петрович, можете и войти в крепость, и увидеть сундук, и его открыть.

— А? А-а-а! Я эту крепость знаю. Ничего особенного. Камни как камни.

— На развалинах стоит защита — давняя, одряхлевшая, но еще действенная. Думаю, что вы с ней справитесь. Для развлечения, чтобы размяться. А я помогу, чем смогу. Я хочу получить молоточек, который лежит в сундуке. Для вас он бесполезен, мне нужна для того, чтобы отстроить себе новую пещеру. Защищенную — обычные мне не подходят. Не хочу просыпаться от визитов людей. Одни ищут знания, ддругие желают спасти город от апокалипсиса — наслушаются легенд и желают убить опасное чудовище. Надоели. Хочу покоя.

— А что она делает, этот молоток? Вдруг вы землетрясение вызовете? Или окажется, что он радиоактивный, и хана здешним источникам.

Скель поклялся, что подкова бесполезна и безопасна для людей.

— Землетрясение я и так могу вызвать. Молоточек поможет укрыть пещеру чарами. Я не такой как все. Я устал от человеческого мельтешения и хочу уединиться. Надолго. На века. Надоело быть легендой и не таким как все.

Слова резанули по больному месту. Вирм тысячи раз жалел, что наткнулся на яйцо, и тысячи же раз благодарил судьбу за встречу со змеем. То гордился своей избранностью, то проклинал. А если бы уродился тварью каменной? Во где жопа! Так, хотя бы, человек среди людей. Змей ушел и можно жить дальше, не привлекая к себе внимания.

— А вы уверены, что я к этому сундуку прикоснуться смогу?

— Конечно, Владимир Петрович, — голос стал снисходительным. — Кто, как не вы? Вы колдун с расстрелянной душой. У вас в вирмовом отнорке лежка есть, при необходимости переночевать можете. Не прямо сейчас, а когда примиритесь. Вам бы на Сумеречную биржу, заказы брать. Вас с Ярославом Андреевичем за цену отряда купят — один бездушный, другой бессердечный. Таких еще поискать.

Слова прозвучали как-то погано, не комплиментом.

— Яр уехал, — напомнил Вирм.

— Как уехал, так и приедет, — усмехнулся скель.

— Вы все время говорите, что я колдун. Но я не умею колдовать! Я всякие-заговоры-наговоры нашел, их в старых библиотечных книжках до неба и больше. Читал — и про себя, и вслух, и с выражениями. Ничего не получается! Ни кровь остановить, ни погоду изменить, ни... э-э-э... потенцию повысить. Это я на Сене проверял, не на себе. Не подумайте, у меня с этим проблем нет. У Сени тоже! Я на нем просто тренировался.

Скель развеселился еще сильнее:

— Владимир Петрович, вы не целитель. Вы только удар милосердия нанести можете. Вы — воин. С омертвевшей душой, исковерканной силой — вы слишком сжились со змеем — и неумением, да и нежеланием творить добро. Первое, что вы сделаете — найдете себе оружие, чтобы защищать напарника или отряд. Чем дольше смотрю, тем больше убеждаюсь: вы не похожи на воина Чура. Они — стражи. Вы — искатель приключений и охотник. Воин Ярого.

Вирм пожал плечами. Ярого так Ярого. Какая разница, если он не верит в свои силы? Тоскует по крыльям, боится ступить на Кромку ногами. Опустился до того, что чужое деяние себе присвоил — ведь совсем ничего не сделал, чтобы расколдовать льва.

До развалин крепости, в которых должен был лежать сундук, доехали быстро. Вирм уселся на скамейку, откинулся на жесткую спинку. Всмотрелся в камни, замечая крошечные клочья тумана, плавающие вокруг едва заметных стен, путающиеся между плетей лесной ежевики. Клочья поймали его взгляд, засуетились — словно обрадовались вниманию. Кромка окольцевала руины, выстелила дорожку, меняя пейзаж. Ошеломленный Вирм увидел ветхие стены с сыплющейся кладкой, низкий проем — вход, рядом с которым была прислонена снятая с петель дверь. Из крепости доносился стук, металлический лязг, неразборчивые голоса.

Загадка поманила. Вирм встал со скамейки, пошел к приземистому строению, обмирая от любопытства и ожидания неприятностей. В темном коридоре навалилась затхлость, под ботинками захрустели кости. Шаг за шагом, мимо скелетов и ржавого железа — изъеденных временем цепей и мечей — к стуку и голосам. Он повернул к свету и вышел в зал с обломками мебели и небольшим каменным алтарем в углу. Сундучок стоял на возвышении и выглядел откровенно чужеродным — без пылинки и царапинки, дерево пропитано каким-то матовым лаком, оковка и замок сияют, словно их только что надраили.

Возле оконных проемов суетились скелеты, замешивающие раствор, придирчиво осматривающие кирпичи. За их работой наблюдал скелет в ветхой старомодной одежде, сжимающий в костяной руке выцветший чертеж. Вирм вспомнил строки из путеводителя, упоминавшие потомка княжеского рода, сгинувшего в здешних горах вместе с артелью каменщиков, и поежился.

Скелеты не обращали внимания ни на него, ни на сундук, ни на алтарь. Вирм этим немедленно воспользовался. Замок на сундуке был цельным, без намека на скважину для ключа. Вирм его повертел, подергал в надежде — «а вдруг сам откроется?» — осознал тщетность усилий и решил вынести добычу на свежий воздух. Авось скель знаками что-то подскажет. Или убедится, что его заказ выполнить невозможно.

Он взял в руки сундук — не легкий, но и неподъемной ношей не назовешь — и этим дал сигнал стражам крепости.

Скелет с чертежом дал отмашку. Каменщики, вооруженные мастерками и кирпичами, выстроились клином и двинулись на Вирма. С шорохом и лязгом поднялись скелеты в коридорах, вышли в зал, перекрывая пути отступления. Исчезла ржавчина с мечей. Свистнула, пролетела рядом с ухом, и бессильно ударилась в стену стрела. Вирм лег на пол, не расставаясь с сундуком, и завопил:

— Помогите!

На призыв откликнулись камни. Крепость задрожала, обрушила оконные проемы. Мастеровые рассыпались по полу грудой костей. Скелет с чертежом бесцельно заметался по залу. Вирм перекатился, уходя от очередной стрелы, спрятался за гору кирпичей. Переждал очередное сотрясение, не выпуская сундук из рук. Рванулся к изрядно расширившемуся проему и вывалился на осеннюю траву под окном — хоть не второй и не третий этаж, ноги ломать не пришлось. Скель стоял на краю смотровой площадки, не сводил глаз с крепости. Камни продолжали смертельный танец, превращая относительно целое здание в развалины — добивались исторического соответствия. Вирм встал на ноги, добежал до смотровой площадки — подальше от обломков, чтоб не зашибло — тряхнул сундук, спросил у скеля:

— Открыть-то как?

Голос едва донесся — глухой, словно из-под воды:

— Он уже открыт. Ключ — крепость. Откиньте крышку.

Вирм провел рукой по оковке. Правда скелева, нет больше замка. Несметных сокровищ тоже нет. Внутри — небольшой молоток. Сияющий, покрытый непонятными письменами. Сундучок, казавшийся новым и крепким, внезапно размяк, как папье-маше, попавшее под кипяток. Вирм поставил его на землю, избавляясь от ощущения тухлой липкости. Вытер руки об штаны, вынул из кармана платок, положенный заботливой Фатей, взял молоточек тканью.

Шаг с Кромки на смотровую площадку подарил головокружение. Вернулась прежняя безмятежность — ни удушливой каменной пыли, ни опасного металлического звона, ни выкриков скелетов, непонятно как издававших звуки. Только руки липкие, помыть нестерпимо хочется.

Скель принял завернутый в платок молоточек с благоговением. Поблагодарил и ушел в свои мысли. К машине вернулись в молчании. Вирм попросил скеля слить воды из бутылки, кое-как смыл тухлятину с ладоней. Отмывшись, хотел спросить: «Подвезти?» Посидеть бы где-то, поговорить — о скелетах, о Кромке. О молоточке и чертеже в руке у — предположительно — княжеского потомка. Хотел, да не успел. Скель отошел на пару шагов, вздрогнул всем телом, словно через него электрический ток пропустили, упал на колени. Поднялся уже каменным чудовищем, подобрал молоточек, и, хрустя суставами, ушел прочь. В горы.

Если бы не клочья одежды и валявшиеся в кустах рваные ботинки, можно было бы подумать — привиделся. Хотя... вот же еще просека, отмечающая путь. Повезло, что туристов нет. А то бы уже и сфотографировали, и ментам донесли.

Вирм вернулся в знакомую гостиницу. Мэр начал беспокоиться, дважды перезванивал, пытался перевести разговор на льва — не оживет ли? Нет ли претензий к оплате, а то ворота хлебозавода только-только починили, не хотелось бы... Вирм заявил, что собирается поискать в окрестностях городка клад, и этим заставил мэра замолчать — тревожно и надолго.

Он действительно бродил по горам — каждый день — но не в поисках клада, в надежде увидеть скеля. Кромка его приветствовала. Клочья тумана выныривали из пещер и провалов, звали, выстилая тропу. Вирм освоился после пары прогулок. Перестал замечать бездну и не терял самообладание, даже если наглые летучие мыши в волосы вцеплялись. Далеко уходить пока не решался, хотя дорога была жесткой, без кисельно-болотистого чавканья и дрожи. Бродить по окрестностям обрыва надоело через три дня. Ни одной живой души, только светлячки.

Заскучать из-за однообразия впечатлений или сделать какую-нибудь глупость Вирм не успел. Уехал к Ане. Хотелось кому-нибудь рассказать о крепости, каменщиках и молоточке.

Разговоры успокоили душу. Отогнали неуютную мысль о галлюцинациях — Аня бы заметила неладное — помогли сформулировать самые неотложные вопросы к скелю.

К провалу поехали через неделю. В городок добрались вечером, заночевали в ставшей родной гостинице, в разных номерах. Наутро пошли на прогулку и встретили скеля. Тот рассыпался в скрипучих благодарностях — за молоточек. Сообщил, что ищет подходящую гору — та, в которой он собрался устраивать себе защищенную спальню, молоточку не подошла.

— Он оказался капризным. Не хочет строить наспех. Требует, чтобы я читал наговоры в зимнее и летнее солнцестояние. Иначе, мол, ничего не получится. То, что строится на века, за неделю выстроить не получится.

Аня смотрела на него округлившимся глазами, но не визжала и не бежала прочь, и этим окончательно положила Вирма на лопатки.

Отношения развивались медленно. Никто не торопил коней. Аня соглашалась на прогулки сначала в осенних горах, а потом уже и в зимних. Надоумила Вирма пригласить скеля в дом, что дало начало череде чаепитий и неспешных разговоров. Скель, ждавший зимнего солнцестояния, охотно приходил в гости.

Иногда к столу подсаживалась Гуля. Молчала, прятала лицо, слушала скелевы рассказы. Аня и с ней как-то ухитрилась найти общий язык. Просматривала рисунки, расспрашивала, отнесла пачку акварелей в местное издательство, надеясь, что их возьмут как иллюстрации.

Вирм ждал — посоветует ли Аня забыть вирма как страшный сон, не подходить к Кромке, зажить земными заботами? Нет, не посоветовала. Планировала встречу Нового года, тревожилась о скеле, надзирала за Гулей, к которой начал захаживать местный писатель. Не навязывала свою волю, но как-то незаметно расставляла и людей и нелюдей по своим местам. Убедившись, что не будет ни слез, ни визга, ни требований стать нормальным человеком, Вирм пошел в атаку. При полном содействии Фати. Та сразу приняла Аню в доме, как будущую хозяйку, меню и дни генеральной уборки согласовывала, чем удивила Вирма до икоты — Кристинка не один год билась, но право на утренний омлет так и не отвоевала.

Новый год — праздник с тремя нулями — справили на славу: нарядили огромную пихту, созвали гостей, оделив приглашением и доктора без фонтана и доморощенного фантаста. В полночь вышли во двор, хлопали шампанским, запускали фейерверки целовались. Вирму в какой-то момент показалось, что в небе, расчерченном золотом и серебром, мелькнул змеиный силуэт. Наверное, показалось — никаких подозрительных жертв и разрушений в крае не было.

Любились и женились по весне. Вирм даже про Кромку забыл, закрутился в хлопотах и путешествиях. Чувствовал, что часть души оттаяла — та, которая змеем заморожена была. Вспоминал молодость, влюбленность в Ирину, и понимал — только часть. Раньше по-другому было. Прав скель насчет бездушия. Значит, надо умом замечать недочеты и исправлять — чтобы Аня о выборе не пожалела.