Записки бывшего афериста, или Витязь в еврейской шкуре

М. Горький «Мои детсады»

Как то так вышло, что неуютно я себя ощущаю в строю. Нет во мне этого «чувства локтя», романтика строевых песен и ррррравняйсь-смирно недоступна моей мелочной семитской душонке. Соответственно все окружающие-мамы, папы, бабушки, военруки, деканы и, собственно Родина постоянно стремились поставить меня в шеренгу, побрить, напугать, подравнять и привести к единообразию. Ничего хорошего, как правило из этого не получалось.

…Первый раз меня выперли из детсада на третий день-и навсегда. В 5 лет. За аморалку.

Я развел соседскую красотку Ингу залезть в темную кладовку и показать мне все, что нельзя. Стоило мне приглядеться повнимательнее, как дверь распахнулась и в гости к нам пришли все: от директора детсада до сторожа. Делегация была рыл в 20. Зачем их приперлось так много, до сих пор в толк не возьму-может хотели авторитетно подтвердить породу. Ох и крику было! Как ни странно -расплакать им меня не удалось, как ни старались. Посему признали меня неисправимым и закоренелым половым рецидивистом. Педагоги не ошиблись, как показало будущее. Детсад мне этот нахрен был не нужен и исключение из него я воспринял как дар Богов.

Папаня, что пришел забирать меня вечером поинтересовался только-силком ли я тащил зазнобу в пучину разврата, или сама пошла. Узнав, что сама, Семеныч замедитировал, и вопли про «такого у нас еще..», «какой кашшмар!», «что вырастет!» миновали его уши, не проходя в мозг.

На улице батя противоречиво пожал мне руку и дал подзатыльника. На его языке это означало одобрямс разврату и укор, что так бездарно запалился.

Заломившую было руки маманю он остановил коротким замечанием

— «Ему это все равно предстоит делать. Будешь орать-внуков не дождешься»

Вечером позвонила маманя обесчещенной. Папаня взял трубу.

— О, Свет, здорово! Рад слышать. Слыхала уже? Ну, когда сватов засылать?

Но судя по всему соседка была настроена воинственно. Слов я не разбирал, но визг из трубы не оставлял сомнений в смысле сказанного.

Батя нахмурил брови.

— Свет, ты сама слышишь, что несешь? Какой разврат? Им по 5 лет…

Маманя Инги завизжала так пронзительно, что Семеныч отодвинул ухо от трубы. В результате я уловил окончание фразы:

…Яблоко от яблони!!!…

Тетьсвета явно ошиблась выбором цели для истерики, перепутав батю со своим задроченным Толиком.

Расплата не заставила себя ждать. Падре ядовито изысканным тоном довел до ее сведения:

— Знаешь, Светлана, я гляжу тебя на народную мудрость потянуло. Могу вставить свое лыко в твою строку… ээээ, ну например «Если сука не захочить-кобель не вскочить»

Судя по задушенному кваканью-соседка укусила трубку.

Больше, понятное дело наши семьи не здоровались.

Стоило мне чуть подрасти-лет до 9ти и семья начала выпихивать меня во всевозможные лагеря. Мне там закономерно не нравилось. Кроме того все воспитатели в моих отрядах были поголовно антисемитами. Хотя сейчас я начинаю подозревать, что не были-а стали. Не без моего участия.

Ни одну смену я не досидел «от звонка до звонка».

Рекорд был в первый раз, когда меня выперли на следующее утро.

В тот раз вообще как то все не задалось. Началось все с удивившей меня команды «подьем» в какую то несусветную рань. Лето. В школу не надо. Какой подъем? Куда? Я повернулся на другой бок и задремал. Не тут то было. Вожатый с пионерским задором начал орать какую то хуйню, состоящую из непонятных слов. Линейка! Поверка! Подъем флага!

— А я тут причем?

— Э?

— Вам надо-идите хоть на линейку, хоть на транспортир. Хотите флаг поднимать-воля ваша. А я посплю.

У меня 5 тренировок в неделю, начальничек, так что устаю я.

Хер там. Заспанного меня поставили в строй глядеть как по флагштоку, сделанному в виде ракеты вверх скользит алое полотнище. То ли по причине охватившего меня ни с того ни с сего патриотизма, то ли от общей рассеянности проклятый пук вырвался на волю. Да громко так.

Я опешил. Обосраться на первой линейке! Это караул! Всю смену пердуном проходишь.

Я немедленно отвесил оплеуху стоящему рядом очкарику.

— Ты что обурел? Тут люди вокруг, а ты срешь как лошадь!

Тот пошел красными пятнами и потерял дар речи. Помню, только рот открывал-закрывал. Передав таким образом почетное звание пердла товарищу, я пригорюнился. 21 день скакать в 7 утра? Отдыхать строем?

Плавать не далее 5 метров от берега? Это мрак, граждане!

Уже тогда во мне жило понимание, что отдых в коллективе -это нонсенс. Отдых может быть только от коллектива и никак иначе.

Что б им устроить? Побить окна? Мелко и могут стрясти с родни ущерб. Поссать в дельфинарий? Дельфинов жалко-они ж меня в строй не тянули. Сами вон в БУРе тарахтят плавниками. Коллеги-арестанты. Нет, что делать? С чем они тут носятся, как дурни с писаной торбой? Ха! Есть!

Подготовка была недолгой. Пришлось спереть банку краски у маляров и половую тряпку на входе в расположение.

Ночью я выбрался из койки, вылез в окно и попер на площадь, прихватив краску, тряпку и кувалду.

Поутру на подъем флага нас никто не будил. Еще бы. Над лагерем «Ласпи» гордо реял «Веселый Роджер»

Фрагшток-ракета там ого-го какие-хрен доберешься. А блок я расплющил кувалдой на славу. Хуй вы советскую власть тут установите без пожарной машины-сладко позевывая на коечке прикидывал я их шансы. В тот день в лагере рухнул весь распорядок дня. Потом было недолгое следствие, арест, суд и желанная высшая мера наказания-пожизненный остракизм. Для отрастки меня выставили перед строем, пытались что-то грозно поорать, но воспитательного эффекта не добились. Я посылал пионерам воздушные поцелуи, раскланивался перед воображаемой овацией и перебивал прокуроров воплями «Вешайтесь, салаги! Вам тут как медным чайникам пыхтеть! А мне на волю!»

Автобус вез меня одного домой, в Севастополь. Я был счастлив…

В армии мои проблемы с коллективизмом только обострились. Чуть до тюрьмы не дошло.

…Занесло меня малеха. Начал с детсада-заканчиваю армией. Хотя… Как говорил наш командир-

«Армия-это тот же детсад, только залупы побольше и автоматы настоящие»

После года службы на меня навалилась хандра. Еще год до дембеля! Кашшшмаррр…

Тут привезли молодое пополнение. Лениво заставил себя пойти поглядеть, что они там с собой приволокли. Какое то странное впечатление произвела колбаса от двух чурок из Самарканда. Снаружи-колбаса, а внутри-пластилин. Причем высочайшего качества. Я взглянул на жизнь бодрее.

Отпиздив для порядка пару этих охламонов (те пришли требовать план назад, идиоты) я собрал народ и провел с ними показательную лекцию о полетах на Луну.

Вскоре в космонавты записалось полроты. В воскресенье, в отсутствие офицеров самые смелые улетали даже за пределы Солнечной системы…

В тот раз я кружил вокруг Альфа-Центавры, когда воздух прорезал истошный крик

— Стройййййсссссяяя!

От блять. Татарин что ли дежурный сегодня?

Капитан Калимуллин-мелкая квадратная кривоногая татарская гнида был строевым сумасшедшим. Он обожал парады, построения, равнения, вечерние прогулки и поверки. Торжественные марши вводили его в состояние экстаза. Случись он дежурным и часть строилась непрерывно с утра до вечера. Иногда и ночью.

— Стройййййсссссяяя!

Как же ты заебал.

Стоим, покачиваемся.

Ухо режет визгливый тенор с ярким татарским акцентом.

— Равняйссссссссс!

— Самирнааааа!!!!

— Равнение на срррррредддину!

Меня внезапно вштыривает. На весь плац-из второй шеренги ору

— Нассреддин, выходи!

Кривоногий Калимуллин застыл открыв рот. Строй рухнул. Укуренные защитники Родины ползали друг по другу на асфальте и не могли успокоиться.

— Айбляяяяяя!!! Нассреддин… ыыыыыы…

Полчаса он безуспешно боролся с этим массовым помешательством-но ничего не добился. Каждая новая его команда вызывала очередной взрыв хохота.

Нужно ли говорить, что отныне, присно и вовеки веков он стал Насреддином. Погоняло прилипло к нему намертво, навсегда.

Аминь.