Глава 14

СВОБОДНОЕ ПАДЕНИЕ ВО ТЬМЕ

Холодный ветер подметал, личную посадочную площадку в здании Сената. Анакин стоял, закутавшись в плащ по самый подбородок, и разглядывал собственные сапоги. Он не чувствовал холода или ветра. Он не слышал завывания двигателей, с которым личный транспорт канцлера Палпатина опускается на платформу, не ощущал запаха смога, растревоженного порывами ветра.

Что он видел, так это лица сенаторов, которые вышли приветствовать его. Что он слышал, так это радостные восклицания и поздравления, когда он вернул Сенату их драгоценного канцлера целым и невредимым. Что он ощущал, так это жгучую гордость оттого, что на нем сфокусировано внимание репортеров, которым не терпится запечатлеть — пусть мельком, — человека, победившего графа Дуку-Сколько дней назад это было? Вспомнить он не сумел. Не так уж и много. Когда не спишь, дни слипаются в ком, так что утомление причиняет физическую боль. Великая сила помогает оставаться на ногах, помогает двигаться и думать, но не позволяет отдохнуть. Да он и не хочет отдыхать. Отдых может принести сон.

А того, что принесет сон, Анакин знать не хочет.

Он вспомнил, как Оби-Ван рассказывал о каком-то поэте, о котором когда-то читал. Имени он не помнил, да и цитату переврал, но говорилось там, что нет несчастья большего, чем вспоминать с горьким разочарованием день, когда ты был счастлив…

Как все быстро переменилось от добра ко злу?

Анакин не понимал.

Репульсоры челнока взбили пыль, открылся люк, и по трапу слаженно спустились четыре алых гвардейца. Они словно плыли по воздуху, длинные плащи цвета свежей крови раздувал ветер. Гвардейцы расступились, пропуская Палпатина и его высокого грузного спутника-чагриана, рога которого покачивались над головой Верховного канцлера. Палпатин и вице-спикер Сената Маc Амедда были погружены в беседу.

Анакин шагнул им навстречу.

— Канцлер, — произнес он с поклоном. — Господин спикер.

Маc Амедда посмотрел на него, выпятив сизые губы, что для человека было бы знаком пренебрежения и недовольства, а для чагриана — улыбки.

— Приветствую вас, ваша милость. Надеюсь, день был к вам благосклонен?

Скайуокеру как будто швырнули в глаза горсть песку.

— Весьма, господин спикер, благодарю вас. Амедда вновь повернулся к Палпатину, и вежливая улыбка Анакина немедленно превратилась в презрительную гримасу. Может, он просто переутомился? Но почему-то изгибы обнаженных головных щупальцев чагриана заставляли Скайуокера надеяться, что Оби-Ван не солгал о Сидиусе. Анакин предпочел бы, чтобы тем самым таинственным ситхом оказался бы Маc Амедда, потому что спикер Сената был настолько ему отвратителен, что Анакин легко мог представить, как разбивает ему голову…

Тут Скайуокера осенило, что Палпатин вежливым жестом отсылает Амедду в сопровождении «красных плащей».

Хорошо. Анакин не в настроении играть в глупые игры. Наедине с канцлером они могут переговорить начистоту. Небольшой разговор по душам — то, что требуется. Небольшой разговор по душам, может быть, выжжет туман полуправд, которыми Совет Ордена забил ему голову.

— Итак, Анакин, — произнес Палпатин, пока остальные отходили подальше.Ты проводил своего друга?

Скайуокер кивнул.

— Если бы я ненавидел Гривуса меньше, то пожалел бы его.

— Да? — Палпатин заинтересовался. — Разве джедаям позволена ненависть?

— Фигуральное выражение, — отмахнулся Анакин. — Не имеет ничего общего с моими чувствами к Гривусу. Оби-Ван скоро привезет его голову.

— Разумеется, — промурлыкал канцлер, взяв Скайуокера за руку и провожая его к выходу, — если Совет не ошибся. Я по-прежнему считаю, что мастер Кеноби не годится для этой работы.

Анакин сердито дернул плечом. Почему все хотят говорить о том, о чем он — не хочет?

— Совет был… уверен в своем решении.

— Уверенность такая прекрасная вещь! — воскликнул канцлер. — Хотя часто случается так, что самые уверенные как раз и совершают ошибки. Что будет делать Совет, если Кеноби окажется не способен справиться с Гривусом без твоей помощи?

— Понятия не имею. Полагаю, что они будут думать над этим, если и когда это событие произойдет. Джедаи учат, что упреждение отвлекает.

— Я не философ, мой мальчик, в моем роде деятельности упреждение часто — единственная надежда на успех. Я должен предвидеть действия моих противников и даже союзников. Даже… — он с улыбкой широко повел ладонью.Моих друзей. Это единственный способ подготовиться, извлечь выгоду из создавшейся ситуации и соответственно избежать бед.

— Но если беды случаются по велению Великой силы…

— Боюсь, что я не верю в веление Силы, — сказал Палпатин, теперь он улыбался сконфуженно. — Я верю лишь в нашу волю. Я верю, что все хорошее в нашей цивилизации идет не от слепых действий некоего мистического энергетического поля, но от сфокусированной воли народа: законников и воинов, изобретателей и инженеров, каждым своим дыханием сражающихся за культуру Галактики. За улучшение жизни всех ее обитателей.

Теперь они стояли перед сводчатой дверью кабинета.

— Входи, пожалуйста, Анакин. Как бы ни радовала меня философская беседа, я не поэтому попросил о встрече с тобой. Нам необходимо обсудить одно дело, и боюсь, весьма серьезное.

Через внешние палаты они прошли в небольшой личный кабинет Палпатина. Скайуокер уважительно встал в сторонке с другой стороны стола, но канцлер указал ему на кресло.

— Устраивайся поудобнее, мой мальчик, не стесняйся. Некоторые новости тебе будет сложно выслушать.

— Как и все в эти дни, — буркнул Анакин, следуя совету.

Палпатин, кажется, не услышал.

— Вопрос касается мастера Кеноби. Мои друзья из сенаторов услышали некоторые… тревожные сплетни о нем. Многие в Сенате полагают, что Кеноби не подходит для задания.

Анакин сдвинул брови.

— Вы серьезно?

— Более чем. Ситуация… весьма запутанная. Анакин. Похоже, что кое-кто в Сенате сожалеет, что мне предоставлены особые полномочия.

— Да об этом твердят с Геонозиса. К чему сейчас-то беспокоиться? И каким образом тут замешан Оби-Ван?

— Я как раз подхожу к этому пункту, — канцлер глубоко вздохнул и развернул кресло так, чтобы можно было смотреть на город за транспаристилом окна. — Разница заключается в том, что сейчас некоторые сенаторы — на самом деле довольно большое их число — утратили веру в демократию. Не в силах добиться своего в Сенате, они организовали некий заговор, готовятся сместить меня… иным путем.

— Вы говорите о государственной измене? — Анакину хватило выучки, чтобы прогнать воспоминание об использовании этого слова рядом с именем Оби-Вана.

— Боюсь, что так. Слухи утверждают, что заправилы этой группы могли пасть жертвой… убедительных сил… Совета Ордена и что они станут исполнителями заговора Совета против Республики.

— Я… — Анакин повесил голову. — Да нет… это нелепо.

— И возможно, ложь. Вспомни, это же только слухи. Подтверждений тому нет. Болтовня в Сенате редко бывает правдивой, но если все-таки говорят правду… мы должны подготовиться, Анакин. Друзей среди сенаторов у меня все еще хватает, чтобы уловить, откуда и куда дует ветер. И я могу догадаться, кто там заправляет. Собственно, сегодня днем я встречаюсь с делегацией предполагаемых заговорщиков. Я бы хотел, чтобы ты тоже присутствовал.

— Я?

Почему его не могут сегодня оставить в покое? Хотя бы на пару часов?

— Зачем?

— Твое чутье, Анакин. Способность прочитать злое намерение. Я не сомневаюсь, что сенаторы виртуозно прячут истинные лица. С твоей помощью мы сорвем вуаль и раскроем истину.

Анакин вздохнул, потер глаза, те жгло. Как он мог подвести Палпатина?

— Я готов попытаться.

— Мы не будем пытаться, Анакин. Мы сделаем. В конце концов, это же всего лишь сенаторы. Большинство из них не может спрятать своих мыслей от поедающего мозги червя-слепыша, что уж говорить о самом могучем джедае в Галактике?

Канцлер откинулся на спинку кресла и меланхолично переплел пальцы.

— Совет Ордена — другое дело. Тайное общество настроенных против демократии существ, обладающих невероятной властью, как лично, так и коллективно… как мне пройти по лабиринту их замыслов? Вот зачем ты мне нужен в Совете. Если слухи верны, ты станешь последней надеждой демократии.

Анакин окончательно пригорюнился, подбородок его уперся в грудь, веки закрылись. Похоже, он вечно — чья-то последняя надежда.

Почему никто не хочет решать свои проблемы самостоятельно? Почему вечно все сваливают на него? Почему не могут оставить его в покое?

Как ему заниматься государственными делами, когда Падме может умереть?

Не открывая глаз, он медленно произнес:

— Вы все еще не сказали, как здесь замешан Оби-Ван.

— А это! Что ж, это самая трудная часть. Тревожная часть. Похоже, что мастер Кеноби находится в контакте с неким сенатором, который, по слухам, является одним из главарей заговора. Очевидно, в очень близком контакте. Слухи утверждают, что его видели, когда он нынче утром покидал резиденцию этого сенатора в… неподобающий час.

— Кто? — Анакин открыл глаза, выпрямляясь в кресле. — Кто этот сенатор? Давайте его допросим.

— Прости, Анакин, но скорее — ее. Сенатор — женщина. И ты эту женщину, кстати, неплохо знаешь.

— Вы…

Нет, он не слышал этого. Не мог.

— Вы имеете в виду…

На имени Анакин поперхнулся.

Палпатин с грустным пониманием взглянул на него.

— Боюсь, что так. Скайуокер прокашлялся.

— Но это невозможно! Я бы знал… он не… не могла она…

— Порой не замечают лишь те, кто ближе всего, — грустно произнес канцлер.

Анакин был ошарашен. Как будто ему в грудь угодил кулаком гаморреанец. Или ранкор. В ушах звенело, комната плыла перед глазами.

— Я бы знал… — бездумно повторил он. — Я бы знал…

— Не принимай близко к сердцу, — посоветовал Верховный канцлер. — В конце концов, это же слухи. Возможно — игра моего распаленного воображения. Идет война, и я начинаю подозревать, что в каждой тени прячется враг. Вот почему ты мне нужен, Анакин. Мне нужно, чтобы ты нашел истину. И принес моему усталому разуму покой.

В грудной клетке словно разворошили золу, жжение было слабым, но даже намек на огонь придал Анакину сил вскочить на ноги.

— Я справлюсь, — заявил Скайуокер.

Пламя разгоралось. Становилось горячее. Сжигая онемение, сковавшее ему руки и ноги.

— Хорошо, Анакин. Я знал, что могу рассчитывать на тебя.

— Всегда. Всегда.

Он повернулся, чтобы уйти. Он пойдет к ней. Он увидит ее. Он узнает правду. Немедленно. Сейчас же. Посреди дня. Плевать, если кто-то увидит.

Вот так.

— Я знаю, кто мои друзья, — сказал он и ушел.


***

Он блуждал по комнатам Падме, словно тень, словно призрак. Ни к чему не прикасался. На все смотрел.

Он чувствовал себя так, будто ничего здесь раньше не видел.

Как она могла так с ним поступить?

Порой не замечают лишь те, кто ближе всего.

Как она могла?

Как мог он?

Все комнаты пропахли Оби-Ваном.

Анакин провел пальцем по изогнутой спинке кушетки.

Здесь. Оби-Ван сидел здесь.

Скайуокер обошел кушетку кругом и сел на то же самое место. Ладонь естественным образом легла на подушки… и Анакин почуял эхо присутствия Падме.

Дракон прошептал: Не близко ли для официальной беседы?

Это был страх другого сорта. Холоднее. Уродливее.

Страх, что Палпатин может быть прав.

Воздух в комнатах потрескивал от разлада и тревоги, а еще здесь пахло пряностями и вареными водорослями… бульон хои, вот что это такое. Кто-то здесь недавно пил хои.

Падме ненавидит хои.

У Оби-Вана на него аллергия. Как-то во время дипломатического визита на Андо безудержная реакция Кеноби на церемониальный тост чуть было не стала причиной межпланетного конфликта.

Значит, Падме развлекала какого-то другого гостя.

Из кармашка на поясе Скайуокер достал составленный Палпатином список неблагонадежных сенаторов, просмотрел его до конца, выискивая имена тех, кого знал достаточно хорошо, чтобы опознать их эхо в Великой силе. О многих он никогда в жизни не слышал; в конце концов, их же тысячи. А те, кого Анакин знал, считались сливками общества: Терр Таниель, Фанг Зар, Бэйл Органа, Гарм Бел Иблис…

Наверное, измена почудилась канцлеру. Эти сенаторы известны своей неподкупностью.

Скайуокер нахмурился.

Возможно…

Можно же тщательно выстроить репутацию, считаться честным и прямолинейным, а прогнившее нутро никому не показывать, держать в тайне, чтобы никто не почувствовал зло до тех пор, когда поздно его останавливать?

Можно.

Но сколько? Как им всем удалось так ловко замаскироваться?

А Падме?

Подозрение проникло в мысли и скопилось там таким густым облаком, что Скайуокер даже не ощутил приближения Падме до тех, пока она не вошла в комнату.

— Анакин? Что ты здесь делаешь? Сейчас еще полдень…

Он поднял на нее взгляд — Падме стояла, облаченная в сенатские регалии; тяжелые складки пышной одежды, прическа, напоминающая разгонное кольцо истребителя. Вместо улыбки, вместо солнечного света в глазах, вместо колоколом гудящей радости, которой она всегда встречала его, на лице не было ровным счетом ничего.

Анакин называл этот ее вид Политическим обликом и ненавидел всем сердцем.

— Жду тебя, — ответил он. — О что ты делаешь здесь в полдень?

— Через два часа у меня назначена важная встреча, — бесцветным ровным голосом сообщила госпожа сенатор. — А утром я оставила здесь деку для чтения документов…

— Эта встреча… с канцлером? — Анакин заговорил низко и хрипло. — Та самая последняя встреча сегодня днем?

— Д-да, да, она, — маска дала трещину, Падме нахмурилась, — Анакин, что…

— Мне там тоже нужно быть, — Скайуокер скомкал листок флимсипласта и сунул его в кармашек ремня. — Жду не дождусь.

— Анакин, в чем дело? — Падме пошла к нему, протягивая навстречу руки.Что не так?

Он вскочил на ноги.

— Оби-Ван был здесь, верно?

— Заходил сегодня утром, — она замолчала, медленно опустила руки. — А что?

— О чем вы с ним говорили?

— Анакин, почему ты так себя ведешь?

Одним длинным шагом он преодолел расстояние между ними. Он возвышался над ней. На одну затянувшуюся секунду Падме показалась ему очень маленькой, незначительной, как букашка, которую он мог раздавить каблуком и, не заметив, уйти.

— О чем вы с ним говорили?

Падме не отводила взгляда, и на лице ее было только беспокойство, забота, омраченная растущей болью.

— Мы говорили о тебе.

— Что обо мне?

— Оби-Ван беспокоится за тебя. Он говорит, что ты переживаешь стресс.

— А он — нет?

— То, как ты ведешь себя после того, как вернулся…

— Это не я веду себя. Рядом с тобой я никогда никуда не веду себя! И это не я прокрался сюда сегодня утром!

— Нет, — улыбнулась Падме и, протянув руку, погладила его по скуле.Обычно в это время ты крадешься в другом направлении.

Прикосновение сломало заслон.

Анакин бессильно опустился в кресло, прижав живую ладонь к глазам.

Когда же справился с собой настолько, что сумел заговорить, то произнес:

— Прости меня, Падме. Прости. Я знаю, со мной… трудно иметь дело. Просто… я чувствую себя так, будто нахожусь в свободном падении. Свободном падении в темноте. Я не знаю, где верх. Не знаю, где окажусь, когда достигну самого дна. Или разобьюсь.

Он хмуро разглядывал пальцы, зажмурился, чтобы слезы не вышли наружу.

— По-моему, я разобьюсь.

Падме села на широкий подлокотник его кресла и положила тонкую руку Анакину на плечи.

— Что произошло, любимый? Ты всегда был так уверен в себе. Что изменилось?

— Ничего, — сказал он. — Все. Я не знаю. Все так запутано… Я не могу разобраться. Совет мне не доверяет, Палпатин не доверяет Совету. Они умышляют друг против друга и с двух сторон давят на меня, и…

— Уверена, что у тебя всего лишь разыгралось воображение, Анакин. Совет Ордена — фундамент Республики.

— Фундамент Республики — демократия, Пад-ме… То, чего в Совете не очень-то почитают, когда голосование идет не так, как им хочется. Все, кто приобрел власть, боятся ее потерять… вот, что следует помнить, — он поднял взгляд. — Тебе и твоим друзьям из Сената.

Она даже не моргнула.

— Но Оби-Ван входит в Совет. Он никогда не примет участия в том, что хоть на каплю неоткровенно…

— Ты так думаешь?

Потому что это — не для доклада, Анакин. Ты способен понять, почему. Он прогнал воспоминание.

— Неважно. Оби-Ван улетел на Утапау.

— Так в чем же дело?

— Я не знаю, — беспомощно сознался Скайуокер. — Я больше ничего не знаю. Только то, что я не тот джедай, каким мне следует быть. Не тот мужчина, которым следует быть.

— Для меня ты — мужчина, — сказала Падме, наклоняясь, чтобы поцеловать его в щеку.

Он отстранился.

— Ты не понимаешь Никто не понимает. Я — самый могущественный из живущих ныне джедаев, но этого недостаточно. Этого никогда не бывает достаточно, если я не…

Он замолчал, взгляд стал далеким, а память обожгла воспоминанием о чужом родильном столе, крови и криках.

— Если ты не что, любимый?

— Если я не могу спасти тебя, — прошептал он.

— Спасти тебя?

— Из моих кошмаров. Она печально улыбнулась.

— Я не потеряю тебя, Падме. Я не могу, — он извернулся в кресле, чтобы взять обе ее ладони, небольшие, мягкие и обманчиво слабые. — Я все еще учусь, Падме. Я нашел ключ к истинам, которым джедай никогда не сумеют научить меня. Я стану таким сильным, что ты будешь в безопасности. Вечно. Я так сделаю.

— Не нужна тебе сила, Анакин, — Падме ласково притянула супруга к себе.Ты и так сильный, ты спасешь меня от любой беды, как всегда.

Их губы встретились, и пока длился поцелуй, Анакин тоже верил этим словам.


***

По Галактическому городу волной катились сумерки.

Анакин стоял в стойке, которую солдат-клон назвал бы положением «вольно», — ноги на ширине плеч, ступни параллельны друг другу, руки сцеплены за спиной. Он стоял так в шаге — позади и чуть левее — от кресла Верховного канцлера Палпатина.

По другую сторону стола расположилась сенатская делегация.

То, как они поглядывали на Анакина, когда входили в небольшой кабинет по соседству с просторным официальным, то, как их взгляды до сих пор метались к нему и прочь от него, то как ни один, даже Падме, не осмеливались спросить, зачем это Верховному канцлеру понадобился джедай на предположительно частной встрече… Скайуокеру казалось, что сенаторы уже догадались, зачем он здесь.

Только боялись произнести вслух.

Теперь они не понимали, на чьей стороне Орден. Было ясно лишь место Скайуокера…

При Верховном канцлере Палпатине.

Анакин изучал сенаторов.

Фанг Зар: лицо в морщинках от постоянной привычки смеяться, одежда такая простая, что может оказаться домотканой, косматые волосы собраны в узел на макушке, а еще более неухоженная борода топорщится, словно щетка. Его мягкая, почти простецкая манера говорить заставляет забыть, что сенатор — один из острейших политических умов. К тому же он ближайший друг Гарма Бел Иблиса. Представителя Кореллии здесь нет, но легко представить, будто он присутствует лично.

К Фанг Зару Анакин присматривался с особым вниманием. Сенатор что-то задумал, это без сомнения… что-то, о чем не желает говорить.

Ние Алавар и Малё-Дии угрозы не представляют; эти двое держатся рядышком — наверное, ищут друг у друга поддержку, — и еще не вымолвили ни слова. Ну и разумеется, Падме.

При сенаторских регалиях, идеально раскрашенное лицо сияет ярче всех четырех лун Корусканта, вместе взятых, из гладкой прически не выбивается ни волоска…

Разговаривает Политическим голосом, напялила Политический облик.

Речь держала именно Падме. Анакина подташнивало от мысли, что эта встреча — ее затея.

— Мы не пытаемся лишить вас законной власти, — говорила сенатор Амидала. — Вот почему мы здесь. Если бы мы хотели организовать оппозицию, если бы намеревались выдать наши просьбы за требования, то едва ли бы ознакомили вас с ними таким вот образом. Петицию подписали две тысячи сенаторов, канцлер. Мы просим лишь, чтобы вы отдали распоряжение назначенным вами губернаторам не вмешиваться в дела Сената и чтобы вы назначили мирные переговоры с Сепаратистами. Мы желаем лишь закончить войну, вернуть мир и стабильность на наши родные планеты. Несомненно, вы все это понимаете.

— Я многое понимаю, — обронил Палпатин.

— Нас весьма беспокоит ваша система назначения губернаторов. Создается впечатление, будто вы хотите установить военный контроль даже на лояльный планетах.

— Ваше беспокойство отмечено, сенатор Амидала. Заверяю вас, что единственным намерением республиканских губернаторов — сделать ваши планеты безопаснее, координируя оборону и объединяя соседей в дружные союзы. Не помешает подстегнуть процессы на военных заводах. Вот и все. Губернаторы никоим образом не покушаются на обязанности и права — и власть — Сената.

Странное ударение, сделанное на слове «власть», заставило Анакина думать, что Палпатин обращается скорее к нему, чем к Падме.

Все, кто добивается власти, боятся ее потерять.

— Могу ли я расценить это так, — отвечала тем временем сенатор Амидала,что более не будет изменений Конституции?

— Мой дорогой сенатор, а какое отношение к нашему вопросу имеет Конституция? Я думал, мы обсуждаем окончание войны. Как только Сепаратисты будут побеждены, вот тогда и вернемся к вопросу о Конституции. Должен ли я напоминать, что чрезвычайные полномочия переданы моему кабинету Сенатом лишь на время чрезвычайного положения? Как только война окончится, они автоматически аннулируются.

— А ваши губернаторы? Они тоже «аннулируются»?

— Губернаторы не мои, моя госпожа, они принадлежат Республике,невозмутимо поправил Амидалу Палпатин. — Их судьба в руках Сената, где ей и следует быть.

Кажется, его слова не убедили противную сторону.

— А мирные переговоры? — настаивала Амида-ла. — Вы предложите временное прекращение огня? Вы хотя бы попробовали решить войну дипломатическим способом?

— Вы должны верить, что я поступаю правильно, — сказал канцлер. — Ведь в конечном счете для этого я и назначен.

Фанг Зар пробудился.

— Но ведь…

— Я сказал, что поступлю правильно, — сказал Палпатин, голос его совсем чуть зазвенел металлом.

Канцлер встал, выпрямившись во весь рост, и склонил голову.

— И для вашего… комитета… моего слова должно быть достаточно.

Тон его говорил: когда будете выходить, в дверях не устройте давку.

Амидала сурово поджала губы.

— От имени делегации двух тысяч, — с трудом удерживаясь в рамках формальностей, произнесла она, — я благодарю вас, канцлер.

— А я благодарю вас, сенатор Амидала, и ваших друзей…- Палпатин взял со стола деку с петицией,-…за то, что привлекли внимание вот к этому.

Сенаторы неохотно потянулись на выход. Амидала задержалась на секунду, остановив на Скайуокере взгляд ясных, ничем не затуманенных глаз.

Анакин сохранил на лице маску невозмутимости. Потому что, в конце концов, независимо от силы и глубины желания, независимо от боли, он не мог заставить себя поверить, что сейчас он — на ее стороне.

Загрузка...