А главное - верность... Повесть о Мартыне Лацисе

I

Каждое утро на центральных улицах Петрограда появлялись подростки с сумками через плечо, полными газет. Они бежали, останавливались, озябнув, пританцовывали, простуженными голосами выкрикивали новости.

Пожилые продавцы стояли на углах, у магазинов, кинематографов, и каждый на свой лад бубнил очередную сенсацию.

А газет в Петербурге выходило — не перечесть. Кроме большевистских — меньшевистские, эсеровские, анархисткие, кадетские, всякие: «Единство», «Воля народа», «Трудовое слово», «Народное слово», «Рабочее дело», «Революционный набат». Названия «революционные», «рабочие», «народные», а содержание — сплошная клевета на Советскую власть.

Четыре пешехода шли, не обращая внимания на выкрики газетчиков. С виду самые обыкновенные пешеходы, совершенно ничем не приметные. Один — худой, с бородкой, одет в поношенную солдатскую шинель, другой — высокий, могучий, в пальтишке, подбитом ветром, третий __ круглолицый, с усами щеточкой, в пенсне, в поношенном казакине, и лишь четвертый — приземистый, хотя и носил очки в неказистой оправе, зато в приличной шубе с каракулевым воротником и шапке тоже каракулевой. Это был новый нарком внутренних дел Григорий Иванович Петровский.

Еще в 1912 году, когда избрали его в Государственную думу, справил себе эту шубу, но лишь две зимы удалось проносить, потом сослали в Сибирь, а жена сохранила шубу, вот и надел ее теперь. А у членов коллегии — у Дзержинского, Лациса и Уншлихта — никакой респектабельности.

Все свершилось так, как надеялся Лацис. Его назначили членом коллегии. А наркомат, по предложению Ленина и Свердлова, принял Петровский. Петровского они знали давно. Очень давно. В Екатеринославе появился крестник Ивана Бабушкина, молодой токарь Брянского завода. Работать ему пришлось не только в Екатеринославе, айв Харькове, Николаеве, Мариуполе, в Донбассе, и всюду шли за ним и металлурги, и машиностроители, и горняки.

Есть вожаки, которых сама жизнь как бы специально готовила для такой роли, награждая приметной внешностью, могучим голосом, особыми повадками. О Петровском кто-то очень метко сказал: он необыкновенно обыкновенен. Любой рабочий с первого взгляда чувствовал в нем своего человека. Нет ничего удивительного, что в IV Государственной думе одним из депутатов-большевиков от рабочей курии Екатеринославской губернии оказался Петровский.

…Только нарком и его товарищи свернули на Театральную улицу, где находилось бывшее министерство внутренних дел, как возглас газетчика на этот раз остановил их.

— Капитуляция министров-большевиков! Народные комиссары без власти!

Все четверо переглянулись.

— Вот чертов сын! — воскликнул Петровский. Лацис подошел к продавцу, купил газету. Вернувшись к товарищам, стал спиной к ветру и начал читать вслух. Статья непосредственно касалась их. Тут и мороз не помеха.

— «Новоявленные министры попросту не могут взять власть, — прочитал он первую фразу. — Она ускользает из их рук, потому что вокруг них пустота, созданная ими самими; потому что весь служебный и технический аппарат государства отказывается им служить. И министерские канцелярии, и почта, и телеграф, и железные дороги не желают быть орудием в руках заговорщиков».

— Ну и ну! — Лацис раздосадованно покачал головой, Дзержинский нетерпеливо поторопил его:

— Дальше.

— «Большевики могут сделать все, одно они не могут — овладеть государственной властью: не сегодня-завтра они неминуемо свалятся в пропасть. Заговорщики должны неминуемо капитулировать!»

Каждый из них понимал, как все это серьезно. Чиновники министерства продовольствия постановили прекратить доставку продуктов питания в революционные центры; вследствие забастовки врачей разрастались эпидемии; рабочим на заводах и фабриках не выплачивали жалованья; в приютах дети умирали от голода; до сих пор незримыми каналами текли деньги так называемым комиссарам губерний, назначенным еще Временным правительством, получали крупные пенсии бывшие тайные советники и генеральские вдовы, кто-то своевольно распределял пайки, предназначенные женам и детям фронтовиков.

На Театральной улице стоял солидный особняк: колонны, два мраморных льва, дубовая дверь с отполированным медным кольцом. Петровский потянул за кольцо, дверь не поддалась. Пошли вдоль чугунной ограды с темно-серыми пиками, на которой сидели темно-серые вороны. Калитка в массивных воротах оказалась открытой. Во дворе увидели человека в длинном переднике поверх тулупа. В таких передниках ходили дворники.

— Любезный, — позвал его Григорий Иванович, — проводи-ка нас к самому высокому, какое здесь имеется, начальству!

Тот осмотрел разномастно одетых людей и ответил, глядя лишь на Петровского; не только потому, что он задал вопрос, но прежде всего оттого, что одет лучше других:

— Ни высокого, ни какого иного начальства не присутствует. Министерство на замке, каждая дверь на запоре.

— Кто же здесь еще есть?

— Другие младшие дворники.

— А у кого ключи? — спросил Дзержинский.

— Ключи — у старшего.

— Так веди его сюда!

— Разрешите поинтересоваться, кто изволите быть?

— Народный комиссар внутренних дел, — указал Уншлихт на Петровского. — Вместо вашего бывшего министра.

Младший дворник оторопело переспросил:

— Заместо господина министра? Его высокопревосходительства?

— Вот, вот. А теперь кличь весь ваш дворницкий пролетариат и обязательно доставьте старшего дворника при ключах.

Расторопный малый быстро собрал всех. Петровский показал им свой мандат.

— Наверно, вам любопытно знать, товарищи, кто же я такой, что теперь вместо бывшего министра? — спросил Григорий Иванович. — Отвечу: чистый пролетарий! Токарь, слесарь. Такие сейчас министры. Потому и бунтуют против нас царские чинуши, что с простым людом мы, его защита и опора. Значит, вы, как самые униженные здесь труженики, должны помочь нам.

Открывал старший дворник кабинет за кабинетом, канцелярию за канцелярией, а там уже спертый запах, пыль густым слоем на столах, холодище — не первый день не являются чиновники. А ключи от столов у них. Да и что сделают Петровский и его товарищи, если вскроют столы? Не разобраться самим во всех делах.

Лацис спросил у дворников:

— Есть у вас адреса чиновников? Оказались адреса.

— Нужно написать распоряжение наркома, чтобы завтра безотлагательно явились…

II

В девять часов утра на следующий день в здание на Театральной пришли Петровский и Лацис. Своевременно собрались дворники, швейцары, курьеры. И не прибыл пи один чиновник.

— Что же, иного выхода нет — наиболее необходимых чиновников придется доставлять под конвоем.

Лацис позвонил в штаб Красной гвардии Выборгской стороны, попросил прислать двадцать пять красногвардейцев. Затем еще один звонок — в Бюро комиссаров: всем работникам бюро прибыть в Народный комиссариат внутренних дел. Они первыми зачисляются новыми сотрудниками.

И вдруг совсем неожиданно явился чиновник. Сначала раздался стук в дверь. Петровский сказал: «Входите!» Дверь открылась — и на пороге человек в мундирчике и узких брючках. Поклонился, улыбнулся.

— Разрешите, господин народный комиссар?

— Товарищ, — поправил его Петровский.

— Очень непривычно еще, ваше высокопре… — оборвал себя. — Прибыл согласно вашему приказу. Голубев Юрий Степанович. Чиновник по особым поручениям.

Голубев был коренаст, длиннорук, и оттого мундир на нем казался мундирчиком. Да и черты его лица следовало бы называть лишь уменьшительно: носик, глазки, ротик. Потому-то Лацис сразу вспомнил, кто это такой.

Пять с половиной лет тому назад в рижской партийной организации появился провокатор. Провалы и аресты — один за другим. Мартын уже чуял слежку за собой. Стало известно: его фотография размножена и роздана шпикам. Товарищи по подполью решили: он должен скрыться в глубь России. Но скрыться не так просто — на вокзале полно шпиков.

Мартын выбрал поезд, который отходил поздно ночью, переоделся в крестьянскую одежду. И все же, только устроился в вагоне третьего класса, только растянулся на полке, как напротив уселся тип в котелке. Пристально начал его разглядывать. Тогда-то он и обратил внимание — до чего не гармонировали с коренастой длиннорукой фигурой совсем крохотный носик, узкие глазки и чуть намеченный разрез рта.

Мартын хорошо запомнил шпика, не раз посматривал на него, пока придумывал, как скрыться. И придумал. Из-под носа ушел. И так обрадовался, что написал озорное письмо начальнику Лифляндского губернского жандармского управления генералу Волкову:

«Очень признателен за внимание, оказанное мне. Ваши люди проводили меня до Двинска, помогли устроиться в вагоне второго класса, и я без задержки последовал тем же поездом дальше.

Вы оказали мне большую честь, поместив в ваших регистрационных книгах мою фотографию. Можете быть уверены, что в грядущую революцию за ваши труды вам воздастся сторицею».

На станции Великие Луки Мартын бросил письмо в почтовый ящик…

— За какие такие подвиги, господин Голубев, от рядового рижского шпика — до чиновника по особым поручениям? — спросил сейчас Лацис жестко.

Голубев неожиданно моргнул, но не растерялся, впился глазками в его лицо и улыбнулся, словно даже весело улыбнулся.

— Вот так встреча! Извините, запамятовал вашу настоящую фамилию. Вот куда взлетели. Небось товарищ его пре… господина-товарища народного комиссара? Или начальник департамента? Да вы и тогда, когда, так сказать, за вами… уже не птичкой, птицей летали.

Открылась дверь и вошел Покотилов-старший.

— Товарищ Дядя! Группа красногвардейцев Выборгской стороны прибыла.

Лацис пожал ему руку, познакомил с Петровским.

— Как поступим со шпиком, Григорий Иванович? — Задав этот вопрос, Лацис сам же ответил: — Следует наказать за мерзкие делишки!

Лицо Голубева как бы уменьшилось, так сморщилось от испуга.

— За что? За службу не наказывают. Служба есть служба. Капиталов не имею. Семью с жалованья кормлю-пою. И вам готов служить верой и правдой.

— Следует наказать! — повторил Лацис — Но Советская власть не мстит даже за подлое прошлое. А вот за преступления перед революцией…

Лацис ни разу не повысил голос, хотя первым желанием, когда увидел шпика, было схватить его за шиворот и трясти, чтоб душа из него вон. Не только за то преследование до Двинска. Он олицетворял десятки шпиков, которые караулили, бегали по пятам, выискивали, провокаторами проникали в организации.

III

В январе девятьсот шестого впервые встретил он одного из них, и для Мартына, тогда еще Яниса Судрабса, эта встреча лишь случайно не закончилась гибелью.

Со страстью, с азартом окунулся он тогда в революцию.

Еще в Риге расклеивал большевистские листовки, которые получал от Петра Тенча. Перед тем как поздним вечером выйти с ними на улицы, Янис читал их. Они призывали бросать работу, бороться за свободу слова и печати, собраний и забастовок, за восьмичасовой рабочий день. Янис согласен был с каждым словом.

Петр предупредил его:

— Если поймают, посадят за решетку. Обвинят в принадлежности к социал-демократической партии, которая добивается свержения существующего государственного строя.

— Значит, я социалист! — радостно воскликнул Янис.

— Нет, ты лишь на подходе.

Янис приехал домой из Риги летом пятого года в самый разгар революции. Ян Судрабинь приехал раньше. Узнав, что прибыл друг детства, бросился к нему. Казалось, сам сгорит от революционного пыла и подожжет все вокруг.

— Сегодня собрание в лесу! Агитатор — из самого

Вендена. Идем!..

Пришли на поляну в лесу, а там людей — не перечесть. Удивление взяло Яниса. Вместе с батраками, бедняками, арендаторами явились едва ли не все хозяева — серые бароны. Даже отец Яниса Судрабиня пожаловал. Толкуют о немецких помещиках — настоящих баронах. Ух, как ненавидят их и батраки и хозяева! Каждая фраза проперчена этой ненавистью. Очень пожалел Янка, что отца здесь нет, не смог уговорить. Старый упрямец считает, что все на земле от бога. А против бога идти грех. И потом еще не раз они спорили. Нелепо ведь получалось: стольких людей наставил на верный путь, а отца так и не смог!

Ян Судрабинь затянул песню:

Немчура ты, чертов сын,

Ты попляшешь у меня

На каленых докрасна

Красных кирпичах!

Песню подхватили:

В час расплаты, в страшный час

Рассчитаюсь я с тобой,

Отплачу сторицею

За дедов и прадедов!

И Янис пел со всеми. С давних времен нет у латыша злее врага, чем немецкий помещик. У него и земля, и вся власть, и смотрит на крестьянина с брезгливым презрением. Но Янис знает, для каждого батрака «свой брат» — латышский серый барон — не лучше. Чего стоит хотя бы то, что на волостных сходках хозяин имеет полный голос, а батрак — одну десятую, И называют его десятой частью человека. У хозяина мечта: отнять бы у немца землю и самому стать помещиком. Потому и поет вместе с батраком. И одобрительно слушает большевистского агитатора, пока тот говорит о немцах. Да и о кручине батрака пусть говорит. Не велика беда, сейчас все вместе поджигают помещичьи усадьбы, а дальше, минет заваруха, без хозяина все равно деваться некуда.

Но вот завел речь оратор о царе, о правительстве. Долой Николая Второго! И попятился, потихоньку ушел старый Судрабинь, за ним — другие хозяева. Царь далеко, да руки у него длинные.

Из леса батраки возвращались уже одни. Только Ян Судрабинь — вместе с ними.

— Ты уже социалист? — спросил у Яниса.

— Еще не записывался, но сам про себя решил.

— Должен записаться!

— У кого?

— У учителя Антона Салума. Он недалеко — в Спулдзены.

— Я еще ничего не успел, только листовки расклеивал в Риге. А настоящие социалисты… Я видел настоящих!

— Революция, как большой сапог, оставляет глубокий след! — поспешил вставить Судрабинь.

Мартын знал: «большой сапог, который оставляет глубокий след» — любимое присловье отца Судрабиня, и с детства оно перешло к Яну; не было разговора, куда бы он его не вставлял к месту или не к месту. Но его сразу возмутило, что революцию тот сравнивает с большим сапогом!

Яиис, конечно, пошел к Антону Салуму. Назревала стачка сельскохозяйственных рабочих, а Ян Судрабинь сказал ему по секрету, что учитель — один из руководителей подпольной социал-демократической организации «Революционный центр Иманта». В жандармском управлении была составлена на него розыскная ведомость:

«Антон Анжев Салум, 1883 года рождения, роста среднего, волосы рыжие, дыбом, шея длинная, лицо продолговатое в веснушках, худощавый, серьезный взгляд, говорит по-русски и по-латышски».

Если бы Янис каким-нибудь образом прочел заранее это полицейское описание, он, увидев Антона, поразился бы, до какой степени бесцветен и немощен язык жандармов.

Перед ним, когда он переступил порог комнаты учителя, стоял человек высокого, а не среднего роста, может быть, оттого, что высоко поднял правую руку. В левой держал лист бумаги, а правую поднял и что-то читал вслух самому себе.

Янис остановился у порога: как ему быть? Поздороваться, перебить учителя, или подождать, когда закончит? Но тот сам шагнул к нему, будто ожидал его.

— Слушай! — Еще выше вскинул голову. — «Пусть коса больше не скосит ни одного колоса! Пусть плуг станет в борозде! Пусть все, кто потом поливал чужие поля, утрут пот!» — сделал паузу и вопрошающе поглядел па Яниса.

Какие ярко-зеленые глаза! Будто два самых сочных листка, продырявленные горошинами зрачков, застряли между век. До чего воспламененное лицо! Все горело — и шевелюра, и брови, и остроконечная, словно пламя, изогнутое ветром, бородка, и щеки, и крупный рот. Янису показалось, что никогда не встречал такого красивого мужчину. А возможно, глядя на учителя, он вообще впервые подумал о мужской красоте. И понял, что не в точеном она носе, не в разрезе глаз, а в той внутренней озаренности, которой освещен он.

— «Пусть все, кто потом поливал чужие поля, утрут пот!» — восхищенно повторил Янис.

— Согласен? — спросил Салум.

— Еще бы!

Лишь теперь Салум внимательно оглядел юношу.

— Кто ты, братец? — Он взял его, как мальчика, за руку, подвел к столу, где стояло старенькое кресло, сам сел напротив.

— Янис Судрабс. Сейчас батрачу, до этого — в Риге, в столярной мастерской…

Салум наклонился к нему, будто пытался рассмотреть знакомые черты.

— Не с Петром ли Тенчем?

— Как есть с ним!

— Так мы с тобой, братец, уже давние знакомцы! Во-первых, Тенч рассказывал мне о тебе; во-вторых, ты расклеивал листовки, которые я писал.

— Вы их писали? — восхищение во взоре Яписа. — Я каждую из них помню. Как песню!

Лишь теперь Янис окинул взглядом комнату. Три стены закрыты полками с книгами. Он ни у кого не видел столько, но, наверно, у такого человека и должно быть не меньше.

— Любишь читать? — заметил его взгляд Салум.

— Не знаю. Некогда мне.

Салум подошел к полке, достал одну из книг.

— Возьми! Не только глазами, сердцем прочтешь. Янис глянул на обложку: «Спартак».

— Что это? Что такое «Спартак»?

— Имя римского раба-гладиатора. Гладиатор — борец, который на арене цирка сражался на потеху зрителей с дикими зверями или с другими гладиаторами. На жизнь или на смерть! Так вот Спартак поднял на восстание десятки тысяч гладиаторов и рабов.

— И победил?

— Прочтешь, все узнаешь. Но главное: Спартак поднял восстание и мы подняли! Готовим забастовку. Примешь в ней участие?

— Затем и пришел!

— Молодец! Сразу тебе задание: сагитировать батраков четырех соседних хуторов. Сумеешь?

— Сумею!

Не сомневался, что сумеет теперь все: революция! Каждый безземельный постоит за себя. А оказалось, собственный отец не захотел бастовать. Янис убеждал его до того, что тот чуть не дал ему в ухо. Правда, с соседскими батраками сговорился — молодые парни, с ними проще.

От Салума не скрыл казус с отцом. Янис вообще от него ничего бы не скрыл. Всего себя распахнул бы. За две ночи прочитал «Спартака». Целые страницы заливал слезами, хотя последний раз плакал в семь или восемь лет. Антон Салум не был таким могучим, как вождь гладиаторов, не владел мечом, но юношеское воображение почти слило их образы.

Салум успокоил его: против хозяев еще не все готовы, главный сейчас прицел на современных патрициев — помещиков, баронов. Будем вооружаться, создавать боевую дружину.

— А оружие откуда?

— Отнимем у лесников, первых баронских холуев, у самих баронов, топоры с вилами, дубинки — тоже подходящее оружие.,

Через день Янис снова пришел к учителю — на плече висело ружье.

— Откуда у тебя такая игрушка?

— От лесника. — Резким движением обеих рук показал, как вырвал у лесника ружье.

Но ни в этом движении, ни в словах — ни капли хвастовства, вот, мол, какой я удалой. Это особенно понравилось Салуму. В свои двадцать два года он уже разбирался в людях.

— Такой парень мне как раз нужен. Будешь моим связным, помощником, адъютантом… Какое хочешь звание, такое и выбирай…

— Да мне лишь бы с вами! Чтобы польза вам и революции!

— В субботу демонстрация. Каждый вооружается, чем может, но ни одного — с пустыми руками. Под красным знаменем. Пусть попробует барон не выполнить наших требований. Хутора распределены между членами организации, а ты, братец, с самого утра — на хозяйскую лошадь и — по всей округе. Доложишь мне где, что и как.

Демонстрация удалась на славу. С революционными песнями подошли к замку барона фон Граббе, полукругом охватили фасад. На балкон с нарочитой медлительностью вышел управляющий.

— Их сиятельство приказали разойтись!

Множество рук взметнулось в воздух — на солнце засверкали вилы, топоры, стволы ружей. Полетели грозные возгласы.

— Поджигай! — бросил Салум Янису.

Тот заранее притащил бутыль с керосином. Бегом к ближайшей деревянной постройке. Через несколько минут ветер понес клубы дыма прямо на балкон. Управляющий скорее — вовнутрь дома. Снова вышел на балкон уже поспешной походкой.

— Их сиятельство приказали: немедля потушить пожар, тогда обещают рассмотреть ваши просьбы.

— Требуем немедленный ответ! — крикнул Салум.

— Требуем! — подхватили Янис и все остальные.

А дым черными волнами хлынул в баронские покои. И сам фон Граббе, словно у него загорелись штаны, выскочил на балкон.

— Тушите пожар! Принимаю! Согласен! Победа как хмель: еще громче зазвучали песни, демонстранты двинулись к волостному дому. Там растоптали портрет царя, сожгли списки рекрутов и резервистов…Осенью 1905 года в Латвии насчитывалось до восемнадцати тысяч членов партии ЛСДРП, одним из них стал Янис Судрабс — будущий Мартын Лацис.

Партийных билетов тогда не выдавали, не произносили торжественных речей, но Янис навсегда запомнил день, ставший главной вехой на его жизненном пути. Он был дождливый, этот день, таких немало выдается в Латвии, его словно бы окунули в серые краски; тонкими серыми полосами расчертил его дождь, обложили серые тучи, сквозь них с трудом пробивался серый свет. Всю дорогу от избы Салума Янис прошагал с непокрытой головой и лишь дома увидел в руке картуз, увидел, улыбнулся и полотенцем стал вытирать промокшие волосы. Еще запомнил, что чуть ли не девять верст пел одну и ту же песню:

Всю жизнь обманывали нас,

Пора, народ, твой пробил час,

Вставай, забитый труженик,

Вставай, рабочий люд!

А вечером Янис читал брошюру, которую дал Салум, она только что прибыла из Женевы: Н. Ленин «Две тактики социал-демократии в демократической революции». В сарае он отгородил себе угол, сам смастерил стол, скамейку и мог читать там хоть всю ночь, хозяин требовал лишь, чтобы керосин покупал за свой счет.

Янис читал и говорил себе: «Я тоже теперь социалист. Я в той же партии, что и Ленин!»

Тогда ему еще в голову не приходило, что он не только увидит Ленина, познакомится с ним, но и войдет в круг его соратников.

IV

С каждым днем Янис все больше привязывался к Антону Салуму. Он точно выполнял его поручения. Для него не было более важных, менее важных, Антон сказал — все! Никто и ничто не могло помешать. Пожалуй, самой большой наградой Янису была просьба Салума называть его на «ты». Как старшего брата. За выполненные задания Антон не хвалил, пусть у Яниса хоть язык вывалится от усталости, приучал: член партии иначе не может относиться к делу. А вот о каждой прочитанной книжке вел особый разговор. Выяснял самое важное: отношение Яниса к прочитанному. Развивал у него самостоятельное мышление. Заканчивая такой разговор, не раз говорил:

— Молодец, братец! — И давал новую книжку или брошюру.

Ему первому Салум сообщил, что Центральный Комитет ЛСДРП призвал упразднить волостные правления и вместо них демократическим путем избрать распорядительные комитеты, которые должны преобразовать местную жизнь, уничтожить все связи с царским правительством.

Янис обошел всех членов партии: вечером собраться в березовой роще за школой. Там Салум всем рассказал о решении ЦК. На воскресенье назначили общую сходку.

В зале местного благотворительного общества ни одного свободного места, даже у дверей — толпа. Антон Салум поднялся на сцену, а Янис пробился в первый ряд. Конечно, глаз с него не спускал. Большинство латышей говорят не спеша, каждое слово, словно гвоздь молотком заколачивают, а Салум прямо-таки начинен порохом, динамитом. И рассказывает, будто рисует картины. Янис отчетливо представляет то, что на днях видел Салум в Риге: тридцать трибун сооружено в парке Гризинькалн, на каждой — социалистический пропагандист. Речи на латышском, русском, литовском, польском, эстонском, немецком языках. Вокруг трибун развеваются красные знамена. Когда оратор заканчивает, слушатели запевают революционные песни. Больше ста тысяч человек присутствовало в Риге на таких народных собраниях. Рабочие борются против царя, капиталистов, они повсюду создают свои боевые дружины, милицию.

— А как живем мы?! — гневно спросил Салум. Гулом ответил зал.

— Страшно живем! — с неожиданной для себя горячностью отозвался Янис.

— Действительно страшно! — подхватил Антон. — В нищете и тяжком труде проходит наша безрадостная жизнь. В закопченной, вонючей батрацкой лачуге мы ее начинаем, со скудной коркой хлеба в богадельне или на краю придорожной канавы с нищенской сумой заканчиваем. До солнца мы встаем, после его заката ложимся и все же не можем себе обеспечить ни скудного приварка, ни сносного жилья, ни одежды. Мы строим пышные хоромы, а сами живем по три-четыре семьи в душных клетушках, где нет даже солнечного света. Мы поливаем своим потом землю, которая нам не принадлежит. Хватит! — воскликнул Салум.

— Хватит! — раздались возмущенные голоса батраков. Голос Яниса вплелся в этот хор.

Выбрали членов распорядительного комитета, народных волостных судей, начальника боевой дружины. Решили самые неотложные дела: отменили арендные платежи, ввели прогрессивный подоходный налог, оказали помощь престарелым и беднякам.

Все это заранее продумали и подготовили члены партин. Наметили, кого рекомендовать на какую должность. Хотели в председатели распорядительного комитета самого Салума, но он сказал, что будет помогать всем, так от него больше пользы.

Первое время распорядительный комитет заседал каждый день. Дел — невпроворот. Особенно Антон торопил поскорее создать и вооружить боевую дружину. Собрали деньги на покупку оружия, направили для этого посланца в Ригу, целый арсенал оказался у барона фон Граббе, его конфисковали. Центральный Комитет заранее известил: царское правительство пошлет войска.

Старый солдат обучал дружинников. И тут выявилось, что Янис не просто хороший, а отличный стрелок. Раньше ружья никогда не держал в руках, а теперь решетил пулями самое яблочко мишени.

Ожидали карателей, но не думали, что на одну волость нагрянут сразу две роты. Хорошо, товарищи из революционного центра «Иманта» успели предупредить: одной дружине с ними не управиться. Кому, как не Янису, — с письмом к соседям:

«Старо-Пебальгский распорядительный комитет сообщает таковому же Скуенскому, что с казаками и солдатами может произойти бой, поэтому просят, чтобы скуенские силы сейчас соединялись и отправились через Нет-кенсгоф в Дростенгоф. Со стороны Пебальга приняты меры… Сообщайте об этом другим волостям для исполнения».

На хорошей лошади Янис быстро доскакал до Скуенеки, вручил письмо, предупредил, чтобы поспешили на помощь, а сам назад. Уже подъезжал к своей волости, как издали увидел солдат, свернул с большака и по тропинке — прямо к церкви. По ступенькам взбежал на колокольню, ударил в набат.

С высоты хорошо видел, как бежали дружинники к приходской школе. Лет сто тому выстроена она. Стены, будто в крепости, толщиной в полтора аршина. Янис вниз и — тоже к школе. Засели дружинники в подвале, в оконца высунули ружья. И Янис — свое. А солдаты рассыпались цепью, и уже зацокали пули в толстые школьные стены. Но и навстречу полетели пули из подвала. Янис увидел, как упал каратель, еще один… Долго длилась перестрелка. И вдруг из соседнего сарая — пламя. Солдаты подожгли: ветер нес огонь прямо на школу. Дым въедался в глаза Янису и его товарищам. Льются слезы из глаз, трудно целиться, кашель рвет грудь, но нельзя прекратить стрельбу. Нельзя! И вдруг донеслись возгласы «ура». Солдаты пошли на приступ?

— Живыми не сдаваться! — крикнул начальник дружины.

И Янис Судрабс почувствовал, что ни за что не сдастся. Умрет за революцию! Он так себе и сказал: «Умру!» Хотя не представлял, как это может случиться, не представлял, как это его не станет.

Но карателей не видно. И выстрелы умолкли. Янис выглянул в окно: удирают солдаты!

— Бегут! — заорал он. — Это наше «ура»! Пришла подмога.

Ах, какая была это пора! Настала зима, а Янис — в стоптанных башмаках, в легком пиджачке — пламя революции грело! Лишь когда ударили крепкие морозы, надел теплую баронскую кофту.

Пророческими оказались слова в листовке ЦК ЛСДРП: «Столь же внезапно, как перестали дымить все фабричные трубы, могут задымиться все вороньи гнезда в Курземе и Видземе». Более четырехсот пятидесяти помещичьих имений разрушили и сожгли восставшие. Захватывали не только замки, но и уездные городки, участки железной дороги, телеграфы.

Царское правительство объявило Лифляндскую и Курляндскую губернии на военном положении. Наводнило край войсками, вооруженными вплоть до артиллерии, отрядами казаков и горцев. Немецкие бароны не скупились на создание своих собственных отрядов самообороны. А серые бароны, уж они-то умели держать нос по ветру.

9 января 1906 года командующий карателями свиты его величества генерал-майор Орлов телеграфировал лично царю: «Всеподданнейше доношу Вашему Императорскому Величеству: по сегодня убито 22, расстреляно 78, много подвергнуто экзекуции; сожжено строений 70, пироксилином взорвано строение, где было нападение на войска».

Этим строением как раз и была школа, за стенами которой Янис и его товарищи дали бой карателям.

Когда в Старо-Пебальгской волости хозяева узнали, что солдаты движутся к ним, в первую очередь разогнали распорядительный комитет и поставили своего старосту. А тот на каждый хутор — повестку: «Немедленно сдать оружие!» У большинства крестьян одна мысль: скорее избавиться от него. Толпами потянулись к волостному правлению.

Антон Салум понимал: сдадут люди оружие — революции конец. И хотя нужно было ему уходить — его фамилия первая в списке, составленном серыми баронами, — он не мог не зайти в зал, где собрались мужчины со всех окрестных хуторов. И Яйис с ним. Переступили порог, и Салум зычным голосом:

— Товарищи, храните ружья! Спрячьте их. Беззащитных вас растопчут. Неужели отдадим все, что завоевала революция…

Кажется Салуму: еще фраза, еще одна — и убедит людей. Янис уже не раз шептал ему:

— Нужно уходить!

— Да-да, вот еще несколько слов. — Он еще надеялся на их силу.

И вдруг на пороге барон фон Граббе, офицер, человек в штатском (как потом выяснилось, пшик из Вендена) и староста волости. За ними — солдаты.

— Вы окружены! — гаркнул офицер. — Всем стать в черед! Зал покинете лишь после проверки.

Крестьяне начали строиться в затылок друг другу. Приезжий господин в штатском вынул список революционеров.

— Подходи! — крикнул офицер.

Впереди стояли хозяева и те струхнули.

— Фамилия? — зло окликал барон.

Хуторянин называл свою фамилию.

— Правильно? — спрашивал барон у старосты.

А шпик мчался взглядом по строкам списка. Нет ли там этой фамилии? Солдаты обыскивали. Благополучно заканчивалась процедура — проходи.

Первым схватили Антона Салума. Посадили на скамью, с двух сторон поставили солдат.

— Глаз не спускать! — приказал шпик. Среди крестьян шепот:

— Салуму конец! Расстреляют.

У Яниса первый порыв: самому рвануться вперед и сесть рядом с Антоном. Он его помощник, он названый брат, Антону расстрел, — значит, и ему! Начал проталкиваться вперед, но тут кто-то крепко схватил его за руку. Тот самый старый солдат, помощник командира боевой дружины, который научил его стрелять.

— Ты куда? — прошептал сердито. — Известно, к Салуму!

— Спасешь его? Облегчение сделаешь?

— Умру вместе с ним!

— Думаешь, ему мертвецы нужны? Ему нужны борцы на свободе!

Тем временем рядом с Антоном посадили председателя распорядительного комитета.

— Скамейка длинная, — заметил старый солдат. — Но чем меньше на нее попадет…

— Все равно меня узнают.

— Узнают, — значит, судьба, а сам не рвись! — Он повел его к концу очереди и поставил самым последним.

Зал благотворительного общества всегда казался Явису большущим, а сейчас он — в самом конце его, но до дверей (где барон, где господин в штатском, голова которого, как флюгер в разноветрии: то влево — на лицо очередного крестьянина, то направо — в список) — сейчас до дверей будто несколько шагов. И очередь двигалась слишком быстро. А на скамье, где сидел Салун, появлялись все новые люди. Почему-то усаживались плотно друг к другу, словно оставляли место для него. Для Яниса оставляли место. И ему вдруг стало страшно.

Он посмотрел в окно — разогнаться, выбить стекло и дай бог ноги. Бог дал ему длинные ноги. Но за окнами — шапки солдат, штыки на винтовках. Не помогут ноги. Хотя бы сбросить старую баронскую куртку. Узнает барон свою куртку, обязательно узнает. Но как сбросить ее на глазах фон Граббе? И в тот момент, когда Янис отчетливо понял: выхода нет, никакого нет выхода, он увидал, как спокойно и гордо сидит Антон Салум. Побледнеть побледнел, но борода торчком, и только она одна горит в мрачном зале. И заработала голова: самого последнего в очереди проверят с особой настырностъю, нельзя последним!

Янис направился, чтобы стать где-то посредине очереди, и тут его перехватил Ян Судрабинь. Тоже заговорил шепотом. В зале все только перешептывались, лишь барон, офицер и шпик в штатском — на полный голос.

— Твоя фамилия — в списке. Я знаю точно. Но ты подойдешь и назовешь себя не Судрабс, а Судрабинь. Понял? Не Судрабс, а Судрабинь! Староста новый, мы с тобой долго жили в Риге, в лицо нас не знает… Понял?

У барона фон Граббе крупный прямой нос с лиловыми прожилками, рыжие лохматые брови над рысьими глазами. Взгляд рысьих глаз ощупал лицо Яниса Судрабса.

— Фамилия?

— Судраб, — и почти слитно добавил «инь». — Повторил: — Судрабинь!

Городской господин глянул в список.

— Сын церковного старосты, — подсказал волостной староста, стараясь показать, что в большой волости знает каждого.

Барон махнул небольшой сухой ладонью. Проходи, мол!

Янис медленно минул барона фон Граббе, офицера, шпика со списком, унтера и солдат, скамейку, где сидел бледный и гордый Антон Салум. Он хотел хоть на мгновение встретиться с ним взглядом, но тот головы не повернул, должно быть, боялся каким-нибудь неосторожным движением выдать парня.

Янис вышел из волостного дома, однако не поспешил скрыться, нет, до конца должен был узнать судьбу Антона.

С ружьями наперевес вывели солдаты Салума. Как мог, высоко поднял он голову. А люди опустили головы и многие сняли шапки. Офицер поставил его к березе.

«Что же это такое? — ошалело метались мысли в голове Яниса. — Неужели сейчас убьют?» — Он уже видел смерть, сам стрелял из школьного подвала, но то были чужие люди, а сейчас убьют Антона… Антона… Даже когда говорил себе: «Убьют Антона», полностью не верил, на что-то надеялся.

Солдаты выстроились шеренгой.

— Меня вы можете убить, — крикнул Антон, — но мои идеи — никогда! Прощайте, товарищи! Доведите начатое до конца!

— Доведем! — ответил кто-то из толпы.

Но Янис не уверен, услышал ли Салум. А в последнюю минуту жизни должен услышать.

— Клянемся! — воскликнул он.

Антон кивнул головой. Ему кивнул, узнал голос и подтвердил, что услышал.

Раздался залп. Салум упал. А офицер сразу дал команду искать крикуна. Но солдат опередил шпик, тот самый господин в штатском, что держал список. Расталкивая толпу, кинулся туда, откуда раздался голос. Однако Янис уже скрылся.

V

Вот при каких обстоятельствах Янис впервые увидел шпика.

От этого шпика, который остался в замке барона, от карателей он вынужден был с десятком товарищей уйти в лес. Но не просто уйти, чтобы спрятаться, отсидеться, нет, с оружием — продолжать борьбу. Он принял команду на себя. Как-то это произошло само собой — наиболее близкий к Антону Салуму человек, он словно стал его наследником. Да и опыта у него оказалось побольше, потому что все время был при нем, видел, как поступал Салум: где быстро, немедля, решительно, а где в обход, не спеша, с оглядкой.

Лес стоял по колено в снегу. Кроны сосен цвели снежными хризантемами, чернотелые дубы щеголяли лампасами наледи, белыми лентами перевиты косы берез. Одиннадцать пар ног с хрустом окунались в искристый ковер. Только этот хруст и крошил многоверстную тишину…

Короток зимний путь солнца, недолго шагало оно вслед за людьми, скатилось за сосновые кроны, провалилось в темные сугробы раннего вечера, но самым последним лучом успело озарить ледяные сосульки на крыше сенного сарая, и они засверкали, как хрустальная люстра в баронском замке.

— Смотрите, «зимний дворец»! — воскликнул Янис. Он не мог не восхититься игрой света в крупных, будто слоновые бивни, сосульках, но и ирония слышалась в его словах, так жалок был полуразвалившийся сарай. И все же этот сарай приютил их: зарылись в сено, прижались друг к другу, и лишь окоченели, полностью не замерзли. Зато на другой вечер хорошо погрелись у пожарища богатой усадьбы — подожгли хутор серого барона, одного из составителей черных списков.

Сначала Янис думал, что они одни на весь лес, но вскоре повстречались с другой группой, потом в один день — сразу с тремя. Начали объединяться. Оказалось, их здесь больше сотни. И тысячи — целое войско — по всем лесам Латвии. Назвали себя лесными братьями! Бее у них общее, прежде всего — враг.

У Яниса кроме ружья на поясе появился револьвер — снял с убитого казачьего офицера. Командовал карателями подъесаул лейб-гвардии Атаманского полка Краснов. Тот самый Краснов, который через одиннадцать лет, будучи уже генералом, повел на восставший Петроград конный корпус. В очень тревожные октябрьские дни Янис, тогда уже Мартын Лацис, тоже встретился с карателями Краснова, он был среди тех, кто пулей и словом остановили конный корпус. Но то будет через одиннадцать лет… А зимой девятьсот шестого лесным братьям пришлось отойти глубже в леса.

Гибли товарищи. Из десятка, который пришел с Янисом, уцелело лишь трое, но и им смерть угрожала каждый день. Однако шли и шли к лесным братьям новые братья. Не одного из них Янис научил метко стрелять, но главным считал — приобщить их к социализму. Каждый день в одном из «зимних дворцов», куда приходилось перекочевывать, проводил занятия с товарищами. Как бы вступлением была очередная глава из «Спартака» ила «Овода», затем читал и растолковывал «Коммунистический манифест» Маркса и Энгельса, «Две тактики…» Ленина, «Развитие латышского крестьянства» Петра Стучки. Со временем он вошел в число лучших ораторов партии.

Когда революция пошла на спад, начали пустеть леса. Вернулся в родную волость и Янис. Никто не знал, где он находился, кроме Яна Судрабиня, а тот по старой дружбе пустил слух: Янка Судрабс уехал в Ригу, работает там подмастерьем в столярной мастерской.

В первый же вечер пошел на соседний хутор к батраку — члену партии Иманту Гаркалну. Лет на десять Гаркалн старше его, лицо густо побито оспой, поэтому ходил в холостяках, считал — для жениха неподходящая вывеска, а вот бедняки тянулись к нему — себя не давал хозяевам в обиду и за других мог постоять.

Янис засыпал Гаркална вопросами: кто уцелел из товарищей, что делают, кто руководит?

Оказалось, немного в волости социалистов. Одни погибли, другие ушли в подполье, а некоторые предали — испугались, затаились, даже громче других стали петь: «Боже, царя храни!» Теперь те, кто остались, объединялись в кружки, в каждом — не больше десятка человек.

— Кто руководит? Тебя ждали, — как само собой разумеющееся ответил Гаркалн.

— Меня? Я же самый младший из вас, мне еще восемнадцати нет…

— Зато в голове накопил больше, чем другой за сорок. Нам кое-что известно и про твои дела в лесу. Все товарищи за тебя.

На первом же собрании Яниса выбрали руководителем кружка.

Он не нанялся ни к одному из серых баронов, пошел на хутор Клейва к среднему хозяину единственным батраком. Порой думал о себе, вспоминая народную поговорку: «Работа молчит, а плечи кряхтят». Его плечи так кряхтели, что, казалось, не только сам, но и другие слышат. А ведь еще надо найти время для партийных дел, встречаться с другими батраками, учить их отстаивать свои права, готовиться к занятиям в кружке, проводить их, давать задания товарищам, проверять, как выполнены. Некоторые не понимали, откуда Янис берет силы. И за неутомимость, удивлявшую всех, назвали его Чертов конь.

В июне девятьсот шестого его вызвали в Ригу на первую конференцию пропагандистов и организаторов сельских организаций ЛСДРП. Он стеснялся ехать в Ригу в домотканой деревенской одежде, но другой не было. Оказалось, на конференции так одето большинство товарищей. Он даже набрался смелости выступить и резко говорил о тех социалистах, у которых личные дела на первом плане, а партийная работа на втором.

Его молодость и требовательность бросались в глаза. После выступления к нему подошел член ЦК по кличке Камолс[2].

— Теперь я понимаю, почему товарищи прозвали вас Чертов конь, — улыбнулся он. — Они убеждены, что такой ваз, который тащите вы, никому не под силу.

Янис смутился: откуда член ЦК может знать о нем? А ему известно даже его прозвище. Выяснилось: Камолс — земляк Яниса, хутор, где живут его родители, неподалеку от усадьбы, в которой батрачит Судрабс. Янис догадался: так это же Волдемар Тейкман, сколько разговоров о нем в народе, он и в тюрьме сидел, и даже в Америке укрывался…

— Я хотя и издали, но и впредь буду следить за вами, — сказал ему Камолс-Тейкман на прощание.

А в июле проходил III съезд ЛСДРП. Он постановил объединить латышскую социал-демократию с российской и именоваться Социал-демократией Латышского края. Подавляющее большинство ее членов стояли на большевистских позициях. Янис тоже.

VI

Далеко ушел Янис Судрабс от того подростка, который впервые услышал от Петра Тенча слово «социалист», глотая слезы, читал о Спартаке и Оводе. Впервые вдумываясь в ленинские мысли, он на собственном опыте убеждался: чем больше узнаешь, тем глубже понимаешь, как много еще нужно знать. Янис окончил лишь приходскую школу, этого так мало. Но можно учиться, как Петр Тенч. И он учился — один, по ночам. Спал три часа в сутки, даже во время жатвы. Это неимоверно трудно, каждая клетка тела стонала от усталости, а глаза не просто закрывались, ресницы будто склеивали их. Пришлось Янису по примеру Петра и гирю достать, и на голову становиться… И тут он понял: все может преодолеть человек, когда воля его несокрушима.

Но не всегда Янис сам мог разобраться в том, что написано в книжке, тогда в воскресенье шагал к учителю Андрею. Тот не только преподавал в школе, но и руководил уездной партийной организацией.

Между ними разница в шесть лет. В молодости это много. Андрей в партии уже давно, поездил по России, встречался с известными русскими большевиками, и всо же Янис стал для него не только учеником, а и помощником, другом. Его покоряла жесткая строгость юноши к себе. Янис выработал собственный кодекс социалиста. Самый суровый, самый бескомпромиссный! Он нигде его не вычитал, кодекс складывался постепенно. Первую строчку ему подсказал все тот же Петр Тенч, за ним Антон Салум, другие старшие товарищи по партии. Они не пили, не курили, не глумились над женщинами, не верили в бога. Они охотно помогали тем, кто нуждался в добром совете или материальной поддержке, шли на каторгу, на виселицу. Кодекс Яниса предъявлял социалисту самые высокие требования, потому что это человек будущего, человек высшей нравственности, человек, чуждый слабостей и пороков.

— А какую твой идеал должен иметь профессию? — однажды спросил Андрей.

— Учителя! — как само собой разумеющееся ответил Янис.

Для него, как и для очень многих крестьян, учитель — самый уважаемый человек. Неспроста и дети, и взрослые обращаются к нему не по фамилии, тем более не но имени, а говорят: «Учитель». Он учил не только грамоте, многих учил значительно большему: жить!..

Пробатрачив весну и лето, заработав кое-какие деньжата, осенью девятьсот седьмого Янис перебрался в волостное училище к Андрею. Помогал ему, чем мог, и учился. Постановил для себя: за полгода должен подготовиться, сдать экзамены и получить диплом народного учителя. Кто поверит, что за шесть месяцев возможно подобное? Даже Андрей, хотя он лучше других знал Яниса, хотя подбадривал, помогал изо всех сил, все же сомневался. Лишь одна Мария твердо верила.

Мария — младшая сестра Андрея и первая девушка, которую полюбил Янис. Ему шел уже двадцатый год, но ни одна девушка не привлекала его внимание, даже внимание, не говоря уже о том, чтобы затронула сердце.

Да и мог ли он хотя бы самую малую толику времени, хотя бы самую крохотную каплю энергии оторвать от дела революции… А когда осознал, как ничтожны его познания и как много нужно учиться: не одну, не три и не пять — сотни книг должен прочесть… Сотни книг — это целая гора, и восходить на нее он может лишь после работы. Все отдыхают, кто, как может, веселится, ухаживает, а он без передыха — на свою гору. Те девушки, с которыми все же приходилось иногда общаться, казались пустыми и глупыми, с ними не о чем было говорить, а просто так болтать не умел, да и не хотел. Его сверстники имели уже подружек, изведали вкус поцелуя, даже близости, Янис был бесконечно далек от всего этого. И в то же время он рос, мужал, а юность не привыкла цвести в одиночестве, он это чувствовал, да, сначала чувствовал, затем начал и понимать, однако оставался одиноким.

И вот появилась Мария. Янис знал ее еще до того, как поселился у Андрея, она посещала кружок, которым он руководил, была единственной девушкой из соседних хуторов, которую влекло социалистическое просвещение. Уже одно это привлекало к ней внимание, к тому же выделялась она красотой. Особенно хороши были волосы — пепельные, пушистые, они ниспадали до самых колен, до того густые, что Мария могла закутаться в них, как в покрывало. Обычно она заплетала волосы в толстую косу и укладывала вокруг головы. Словно корона вздымалась над белым лбом, отчего стройная высокая Мария казалась еще выше. И величественней. Недаром ее называли каральмейта[3].

Яниса сразу потянуло к ней. Ему казалось, что часами мог бы не сводить с нее глаз. Но именно поэтому не разрешал себе лишний раз глянуть в ее сторону. Как можно? Он руководитель кружка, он должен служить для всех примером, и вдруг — ухаживания, провожания…

А Мария чуть ли не с первой встречи влюбилась в него. Ей уже не давали прохода парни. Однако все они казались ей недалекими, сыпали одинаковые словечки, будто занимали их друг у друга, одни — более нахальные, другие — менее, но ухватки у всех схожие. Янис Судрабс не походил ни на кого. Он серьезный, умный, настоящий революционер. Но почему-то словно бы не замечает ее, ведь говорят, что она самая красивая во всей волости, а для него только член кружка. И бойкая, умевшая закрыть рот не одному болтуну, пресечь настойчивых ухажеров, Мария робела перед Янисом, была счастлива, если он давал ей поручение, а затем коротко спрашивал, как оно выполнено.

Теперь они оказались под одной крышей. Янис не знал, как вести себя. Дичился. Благо чуть ли не сутками сидел за книгами. Старался разговоры с Марией свести к минимуму: мог бы, так ограничился бы словами: «лабрит», «лабдиен», «лабвакар»[4].

Но Мария вела хозяйство, подавала завтрак, обед, ужин. Она усаживалась вместе с братом и с ним за стол. Беседа всегда начиналась с событий в школе. Школа отражала жизнь волости. Дети приносили отзвуки разговоров, мыслей своих родителей. Все чаще сыпки серых баронов не хотят садиться за одну парту с батрацкими. И самое грустное — батрачата подчиняются им, иные даже прислуживают. Однако сегодня кто-то вывесил в уборной «молитву» за царя Николая II. Ее переделали из «Отче наш» в пятом году, но после революции словно бы забыли, а вот, оказывается, помнят. И Андрей с наигранным пафосом прочитал молитву, превращенную в проклятие царю:

Отче наш,

Иже еси в Петербурге.

Да будет проклято имя твое,

Да разрушатся царствие твое,

И да в аду не исполнится воля твоя!

Баритон Андрея рокотал, как у дьякона в православной церкви.

Могли ли, слушая, не переглянуться, не рассмеяться Янис и Мария? Короткий взгляд, хотя бы на несколько секунд, соединял их, но тут же они смущались, опускали глаза, делали вид, что еще внимательнее слушают Андрея. Нет, говорил не только Андрей, они тоже вступали в беседу.

Мария на память знала много стихов Райниса. А они так подходили к их беседам. О чем бы ни начинал речь Андрей, на какую бы тропку ни сворачивал разговор, все равно выходил на главную дорогу — о революции минувшей и будущей. У Марии глубокий, низкий голос, в хоре пела альтом, Райниса она читала негромко и, может быть, потому особенно выразительно*

Если Андрей и Янис рассуждали, каким должен быть революционер, как нужно бороться, Мария приподнимала голову и словно выдыхала слова:

Трудясь для мира, в яростной борьбе

Сам закаляйся, стань сильнее вдвое!

И вечные откроются тебе -

Источник сил и поле трудовое.

Но берегись, как те, кто духом нищи,

Себя растратить попусту… Смотри, -

Толпа тебя раздавит в злобе хищной.

Сам — думай, помогай, борись, гори,

И сам ворота счастья отопри.

Знания Андрея не поражали Яниса. Андрей для него — самый образованный. А вот Мария открылась совсем по-новому. И к ней, а не к Андрею обратился он с просьбой дать почитать сборник стихов Райниса. Смущаясь, промолвил несколько слов, но как они обрадовали Марию. Как они ее обрадовали! Трудно сказать, что больше — просьба или это смущение. Девичий инстинкт — очень точный предсказатель. Сам Янис еще не понимал, какое чувство зрело в нем, но Мария уже угадала.

Получив сборник, Янис припал к поэзии и потом всю жизнь не отрывался от ее родников. До этого он прочел уже немало книг, но стихов не читал. Чему они научат? Тратить напрасно время он не имел права. И вдруг открыл: в нескольких строках, в одном образе такой взлет мысли, такой всплеск чувств… В спрессованных строках он находил ответы на главные вопросы, которые задавала жизнь; они распахивали целину будущего и разгоняли темень над прошлым; они соединяли то, что редко соединялось, — хладнокровную мудрость и безрассудную любовь.

Когда Янис ощутил, как влечет его к Марии, он всполошился: а если не совладает с собой, если она, не дай бог заметит… И решил: закуй в цепи, зарой, упрячь свои чувства. Но не кто иной, как Райнис, положил ему обе руки на плечи и словно бы устами Марии сказал:

У других и руки белее,

И ломятся сундуки,

Но нет моего румянца

И кос золотистых таких!

Найдешь ли еще такую,

Озорную, живую, как я?

Ведь им, никчемным и глупым,

Никогда не понять тебя!

Одним мазком нарисовал Райнис Марию, одной поэтической фразой раскрыл ее суть и разомкнул Янису на нее глаза. Она понимает его! Понимает! Она может быть другом… Янис сказал себе: «Несмотря на то, что женщина». А на самом деле — именно потому, что женщина!

Они перестали дичиться друг друга. И столько тем появилось для бесед. О стихах, о книге Августа Бебеля «Женщина и социализм», о красных цветах у березы, у которой расстреляли Антона Салума, о том, как бороться с человеческими слабостями, о людях, которые окружали их.

Теперь Янис знал много стихов, чувствовал их красоту и силу. Вот что дала дружба с Марией. Нет, это была не только дружба — любовь. Первая любовь!

Каждый скрывал ее от другого. Но Мария не сомневалась: он любит ее. Янису казалось: ни словом, на жестом не выдает себя, был таким наивным, что не допускал мысли, будто Мария может полюбить его. Простодушие Яниса не имело границ. Он не замечал, как вздрагивала девушка от одного его нечаянного прикосновения, а чтобы самому нарочито прикоснуться к ней…

И вот в ту пору, в пору расцвета у Марии самых чистых чувств, когда кощунственным казался каждый пристальный взгляд, брошенный на нее другим мужчиной, к ней воспылал вдруг Ян Судрабинь. Он считался первым кавалером и лучшим женихом во всей волости. Не одна девушка мечтала о нем. А Мария упрямо избегала. Сначала она лишь приглянулась ему, хотел приударить, как приударял уже не за одной, но, встретив отпор, все больше и больше распалялся. Он упрямо ходил в дом к учителю, и, хотя там жил его прежний товарищ Янис Судрабс, Яну Судрабиню в голову не приходило, что тот может стать его соперником. Он вообще не мог допустить, что кто-то осмелится соперничать с ним. Просто Мария набивает себе цену, ждет, чтобы посватался к ней.

И первый кавалер, лучший жених в волости сделал Марии предложение. У него не было сомнений: не родилась еще та, которая отказала бы ему.

Мария отказала.

Гордый Судрабинь немедля уехал. Вскоре стало известно: поступил в юнкерское училище.

Это случилось в апрельский день с белыми сугробами облаков и непролазной грязью на дорогах. Сам старый Судрабинь на лучшей паре лошадей отвез сына на станцию. В тот же день Янис Судрабс с дипломом народного учителя возвращался домой. У него не хватало денег на билет, и сорок две версты он отшагал пешком. Но зато в кармане диплом учителя.

Он получил место в отдаленной волости, но проработал недолго — учил ведь не только детей, пытался учить и их отцов, как жить. В конце года вынужден был уволиться.

Янис поступил в другую школу, а там столько добровольных шпиков — и пастор, и инспектор, и урядник… Наконец на его след напали настоящие шпики. Партийный комитет предложил уйти в подполье, скрыться в Риге…

Через несколько дней назначена встреча с членом ЦК.

Конспиративная квартира находилась на улице Вецпилсетас, что в переводе на русский — Старогородская, одна из самых древних в Старом городе, рожденном много столетий тому назад. Средневековые ганзейские склады так сжимали ее, что она скорее напоминала коридор, в который никогда не заглядывало солнце. Склады действовали и теперь, поэтому улицу заполняли подводы, запряженные тяжелыми битюгами, грузчики, купцы, приказчики. Кто обратит внимание на человека в деревенской одежде?

У мрачного подъезда, который вел в еще более мрачный двор-колодец, Янис встретил товарища по подполью. Он пошел через черный ход на третий этаж, и Янис попал в неожиданно хорошо обставленную квартиру. Навстречу вышел давно знакомый Камолс. Дружелюбно протянул руку.

— Есть такое дерево бамбук, — заговорил весело, — так оно в сутки, говорят, вырастает чуть ли не на целый метр. Не перенял ли ты его способностей? Для подпольщика это совсем ненужная примета.

— Постараюсь исправиться, — в тон ему ответил Янис.

— Теперь тебе надолго, если не навсегда придется уйти в подполье, — уже серьезно сказал Камолс — Становишься профессиональным революционером. Ты сам знаешь, какой отныне удел ждет тебя. И все же я по спрашиваю — согласен ли ты? Вся твоя предыдущая жизнь вела к этому.

Янис кивнул в знак согласия. Слова не нужны. Камолс прав: вся его предыдущая жизнь вела к этому.

— Будешь пропагандистом Рижского городского комитета.

Камолс рассказал, что с наступлением реакции рабочий день на предприятиях Риги увеличился с девяти-десяти часов до одиннадцати — четырнадцати, а заработная плата уменьшилась на четверть, в ряде цехов самого крупного завода «Проводник» — наполовину. Восстановлены штрафы. Безработных уже до пятнадцати тысяч.

…В Риге пять районов, и в каждом партийные организации раз в неделю устраивали массовки. Янис выступал на всех массовках. А шпики с ног сбились, чтобы выследить. Выследить массовку, сцапать пропагандиста. Наконец им удалось вынюхать. Жандармы окружили лес. Яниса схватили у полотна железной дороги. Допрос, тюрьма, «подсадная утка» в камере, снова допросы… Хорошо, что на Янисе мужицкая одежда: он учитель, сельский, приехал в Ригу на курсы, пошел за город, а его ни за что ни про что…

Не могут ничего доказать и все же заводят «дело» — фотографируют, снимают отпечатки пальцев (это — новшество, пришедшее из Берлина). Прежде фиксировали ширину и длину правого уха, длину распростертых рук, ступню левой ноги, среднего пальца и мизинца левой руки. В конце концов, как ни старались жандармы, улик не нашли, Янне отлично сыграл роль, и его выпустили. Но тюрьму он узнал…

…И вот господин Голубев — шпик и олицетворение всех шпиков сидит перед Мартыном Лацисом в кабинете бывшего министра, а теперь народного комиссара внутренних дел. Он полностью в его власти. Но Лацис уже сказал: Советы не мстят даже за подлое прошлое.

— Убирайтесь, господин Голубев, нам не нужны ваши услуги! И помните мое предупреждение, — строго сказал Мартын Лацис.

Красногвардейцы под конвоем доставляли чиновников в наркомат.

Самая ощутимая подмога — от курьеров. У каждого многолетняя работа в министерстве, и, у кого голова не набита трухой, тот за долгие годы ко многому пригляделся. Они-то и стали первыми учителями новых сотрудников, тех, кто пришел из Бюро комиссаров, красногвардейцев, которые вначале конвоировали чиновников. Зачислили в наркомат и Покотиловых — отца с сыном.

Член коллегии Мартын Лацис стал руководителем отдела местного управления Народного комиссариата внутренних дел[5]. Как создавать Советы, как вести в них работу — в губернских, уездных, волостных, сельских, — еще нет конституции, нет установлений, нет структуры. Одна губерния объявляет себя чуть ли не отдельной республикой, в другой — свой Совет народных комиссаров, в третьей — до сих пор сидит комиссар несуществующего Временного правительства, в четвертой — каждый Совет считает себя автономным, городской не хочет подчиняться губернскому…

Ежедневно приезжают и приезжают ходоки. Десятки вопросов: что делать с земствами и городскими управами? Как поступить с воинскими присутствиями? Где взять средства для беженцев из западных краев? Кому выдавать пенсии? Какие Советы «правильные», а какие «неправильные»?

Думай, Лацис, давай ответы, объясняй, растолковывай!

Начал издавать «Вестник отдела местного управления». Сам редактор. Вместе со своим помощником написал брошюру «Что такое Советская власть и как она строится?», Первая такая брошюра!

Рассылал сотрудников по республике. Помогать, поправлять, наставлять, как управлять государством без буржуазии и против буржуазии…