А главное - верность... Повесть о Мартыне Лацисе

I

Почти на две недели раньше Мартына Лациса переехал в Москву Ян Судрабинь. Переехал вместе с полковником Гоппером.

После того как в Петрограде провалилось вооруженное выступление в защиту Учредительного собрания, Гопперу с сотней его латышских молодчиков нечего было там делать. Всяких контрреволюционных групп в Питере хватало, но Гоппер не сумел найти богатого хозяина, который мог содержать такое количество людей. В городе и без них околачивались тысячи и тысячи офицеров, готовых, как говорится, предложить свою шпагу любой контрреволюционной организации.

Главный очаг контрреволюции создавался на Дону. Бывший при царе начальником штаба Верховного главнокомандующего генерал Алексеев, наказной атаман войска Донского генерал Каледин, генералы Корнилов, Деникин призывали офицеров на юг, чтобы создать там Добровольческую армию. И они пробивались туда. Отправилась немалая часть приспешников Гоппера. Ян Судрабинь, конечно, не покинул своего покровителя и друга.

В Москву первым перекочевал полковник Бриедис. Он условился с Гоппером, что даст ему знать, как обстоят там дела. Через некоторое время от него пришло письмо: настоятельно приглашал не только Гоппера, но и всех, кто с ним остался. Подробностей — никаких, да это и понятно — конспирация, однако раз получено такое приглашение, значит, без дела в Москве не останутся.

Москва Яну Судрабиню не понравилась. Кривые улицы, запутанные переулки, бесчисленные тупики. Разве сравнить с Петроградом, с его проспектами, дворцами, памятниками…

Бриедис предоставил им комнату в Замоскворечье, где деревянные домишки лепились один к другому и грязные сугробы снега чуть не закрывали окна первых этажей. Он предложил им деньги, но на прямой вопрос Гоппера, Кто их субсидирует, ответа не дал. Отделался неопределенной фразой;

— Обо всем поговорим позже. Сегодня отдыхайте. — Глянув на часы, заметил, что у него срочные дела, завтра днем заглянет к ним, щелкнул каблуками, приложил пальцы к козырьку фуражки со снятой кокардой и распрощался.

На другой день, лишь переступив порог комнаты Бриедис обратился к Гопперу:

— Я — за тобой!

Тот невольно выпрямился, словно стал по команде «смирно». Но сразу вспомнил о Судрабине:

— А штабс-капитан?

Бриедис посмотрел на Судрабиня, будто только что заметил его.

— Штабс-капитан будет связан с людьми, — он на секунду остановился, подыскивая слова, — другого ранга. Соответствующего…

Гоппер вернулся возбужденный. Естественно, в такой степени, в какой мог быть возбужден человек его характера. Сняв шинель, оглянулся по сторонам, хотя отлично знал, что в комнате никого, кроме Судрабиня, нет, и, подойдя к нему вплотную, прошептал:

— Наконец встретил вождя! Удивительный человек! Этот и соберет, и объединит, и поведет!

— Кто он? — не вытерпел Судрабинь.

— Извините, штабс-капитан, имя открыть не могу.

— Но можете? Мне не можете?

Гоппер понимал, что его слова не только удивили, но и уязвили Судрабиня. Он обеими руками стиснул его предплечья.

— У меня лично уже давно нет от вас тайн. Но эта тайна не моя. — Опустил руки, сел на стул и выработанным за многие годы жестом пригласил Судрабиня тоже сесть. — Мы связываем себя с сообществом, где конспирация поставлена во главу угла. Имя вождя, членов главного штаба известны очень узкому кругу людей. Мне сразу оказано доверие, которым я очень польщен, введен в главный штаб и получил должность дежурного генерала. — Пальцем поманил Судрабиня, чтобы он придвинулся ближе, и, наклонившись к его уху, продолжал: — Но в основное я вас посвящу: «Союз защиты родины и свободы». Ядро союза — офицеры. Задача — свержение Совдепов, создание твердой власти, восстановление дисциплинированной армии без всяких выборов и комитетов, решительное продолжение вместе с союзниками войны с Германией до полной победы. Союз объединяет всех, кто хочет уничтожить большевизм, — от монархистов до меньшевиков. Субсидирует Антанта. Союз получает не подачки, а крупные суммы.

Гоппер поднял голову, чтобы увидеть, какое впечатление производят на Судрабиня его слова.

— Прекрасно! То, к чему мы с вами стремились. Ну, а я? Где мое место? Что мне делать?

— Будете командиром батальона. Мы с Бриедисом дали вам самые лучшие рекомендации.

Судрабинь вскочил на ноги.

— Готов на все!

Гоппер тоже встал и пожал ему руку.

— Одно огорчает меня, жить мы должны отдельно. Вы поселитесь там, где прикажет вам полковой командир. Фамилию перемените. Станете Серебровым. Вас могут знать лишь командиры рот. Командир полка из всего батальона будет известен только вам.

II

В ночь на двенадцатое апреля двадцать пять особняков в разных районах Москвы окружили красноармейцы, латышские красные стрелки.

Особняки самочинно захватили вооруженные анархисты, причем все в стратегически важных пунктах.

В окнах стояли пулеметы, а на Малой Дмитровке, у Дома анархии, бывшего купеческого клуба, установили горное орудие.

Советская власть не препятствовала деятельности так называемых идейных анархистов, их представители даже входили во Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет. Но в особняках засели главным образом уголовники. Своими грабежами они терроризировали Москву. ВЧК решила ликвидировать бандитские гнезда. В новой столице должен быть порядок.

Окруженным анархистам предложили сдаться, но в ответ из всех двадцати пяти особняков открыли огонь.

В Доме анархии прекратили сопротивление, когда красные артиллеристы сбили горное орудие и разворотили подъезд дома. Лишь тогда из окон замахали простынями, закричали:

— Сдаемся!

Анархисты выползали из дома, одетые словно для маскарада: во фраках и брюках галифе, в барских шубах и кубанках, в кучерских шляпах, в лакированных туфлях и матросских бушлатах; немало женщин — в мехах, вечерних платьях, а кто и в шинели, наброшенной на ночную рубашку.

Со стороны Страстной площади подъезжали грузовые автомобили. Задержанных сажали и отправляли под конвоем красноармейцев.

Командовал всем Дзержинский. Увидев Мартына, он подошел к нему.

— Поедем на Пресню, — предложил он, — там, по-моему, еще не закончили.

Когда сели в автомобиль, Дзержинский заговорил о том, что сейчас особенно донимало его:

— Идейные и уголовники, как они оказались в одном вертепе? Вы знаете, что писала анархистская газетенка? Совершенно открыто утверждает: за ними идет, целая армия преступности! У них, оказывается, единая цель — разрушение современного общества. И хотя анархисты, мол, выше этого общества, а преступники ниже, анархисты протягивают им руку. У них, видите ли, общий враг. Поэтому — вонзай финку, стреляй, грабь. Они приветствуют и поощряют всякое разрушение.

Дзержинский всегда переполнен эмоциями. Он ни о чем не может говорить безразлично, даже спокойно не смог бы говорить, не умей владеть собой так, что никогда не повышал голоса ни на сотрудника, ни на матерого врага. Зато в идейном споре никому не давал спуску. И гнев, и сарказм, и ирония бушевали вовсю.

— Союз анархистов и грабителей возмутителен, — заметил Лацис.

— Не только возмутителен — преступен! Стирается грань между тем, кто считает себя последователем Бакунина, и обычным бандитом, и что еще опаснее — контрреволюционером! Все же мы выпустим идейных. Предупредим и выпустим.

Когда подъехали к особняку на Пресне, в окнах, как и на Малой Дмитровке, уже белели простыни. Но только автомобиль остановился, из окна на третьем этаже вдруг раздались выстрелы. Целились в них. Мартын услышал свист пуль, вобрал голову в плечи. Пыльные дымки взлетали с земли.

Дзержинский невозмутимо вышел из автомобиля и пошел вперед. Мартын ускорил шаг, обогнал его, чтобы прикрыть собой. Но мгновенно услышал:

— Прекратите глупости! — Дзержинский поравнялся с ним. — Никогда впредь…

— Феликс Эдмундович…

— Это оскорбительно!

Мартын понял: дальнейшие уговоры ни к чему. Он поднял руку и крикнул:

— Сейчас же прекратить! Или снова ударим из пушки.

Угроза подействовала: винтовки смолкли. Дзержинский ринулся было в особняк, но Мартын загородил ему дорогу.

— Вы не имеете права!

— Как это не имею права? Я руковожу всей операцией!

— Вот-вот, всей! А не взятием каждого особняка в отдельности! Тут есть свой командир, есть ваши чекисты…

Убедившись, что сопротивление анархистов прекратилось, Дзержинский спросил Лациса:

— Кто же тогда будет действовать, если я стану отсиживаться в кабинете? — и, не дожидаясь ответа, снова спросил: — Знаете, сколько у нас в ЧК работников? Вместе с курьерами и шоферами всего сорок человек. — Сделал паузу, чтобы Лацис полностью осознал эту цифру. Тогда сказал главное: — Идите к нам на помощь! — После этого чуть заметно улыбнулся. — Идите, и я обещаю не ездить сам на операции.

Не предложение Дзержинского поразило Лациса. Поразило другое: он знал, что аппарат ВЧК невелик, но не представлял, до какой крайности мал. Переспросил:

— Сорок человек?

— С курьерами и шоферами!

— Как же вы справляетесь?

— Вот и приходится самому ездить. — Без перехода добавил: — Я поговорю о вас со Свердловым.

— Но вы же знаете, в наркомате у меня очень важный участок: Советская власть на местах!

— В ЧК вы будете и укреплять и охранять ее.

Этот разговор не был случайным. Дзержинский мог не увидеться с Лацисом на рассвете у Дома анархии, но в его календаре как раз двенадцатого апреля было записано: «Договориться с т. Лацисом о встрече».

А в конце апреля Феликс Эдмундович обратился в Президиум Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета. Он просил дать «необходимое пополнение из своих рядов в лице наиболее идейных ответственных товарищей для тяжкой, но необходимой работы защиты нового строя, нашей рабочей революции».

Когда Дзержинский писал о наиболее «идейных ответственных товарищах», он прежде всего имел в виду Мартына Лациса. Его высокая идейность особенно привлекала. Для Феликса Эдмундовича при оценке любого товарища по партии это была главная мерка. Она включала и преданность, и беззаветность, и готовность на жертвы, и умение бороться с полной отдачей сил.

Вручая письмо Свердлову, он сказал, что Лацис необходим для очень важного дела: он будет членом коллегии ВЧК и заведовать отделом по борьбе с контрреволюцией.

У Якова Михайловича было слово, которым он определял большевика с самыми высокими достоинствами, — человечище!

— Этому человечищу действительно место у вас! — согласился с Дзержинским.

А так как он был не только председателем ВЦИК, но и секретарем ЦК партии, то вопрос о переводе Мартына Лациса поставил на заседании Центрального Комитета. Через некоторое время пригласил Лациса. Разговор был коротким:

— Придется тебе, Дядя, перебраться в ЧК.

— Готов. А кто на мое место?

— Подберем. Мы утвердим, а ты введешь в курс дела. Местные Советы нельзя оставлять без руководства. Так что, пока придет новый товарищ, тебе придется везти два воза.

— Понимаю.

Свердлов вручил ему выписку из протокола заседания ЦК РКП (б).

Мартын прочитал:

— «Об усилении ВЧК новыми товарищами.

Тов. Дзержинский — выясняет острый недостаток в надежных товарищах в Чрезвычайной комиссии, собственную усталость и проч. Решено усилить Комиссию новыми товарищами. Перевести т. Лациса из Комиссариата по внутренним делам в Чрезвычайную комиссию».