Афганистан, Англия и Россия в конце XIX века

VII. Прибытие миссии в пределы Афганистана: Вынужденное пребывание миссии в Кандагаре

При пересечении афганской границы миссию встречали знать Кандагара, военные и гражданские лица. Были произведены 53 выстрела из пушек, поздравляя шахзада с прибытием в пределы Афганистана. После чаепития уже в пределах Афганистана англичане возвратились назад, а шахзада верхом проследовал дальше и остановился лагерем у шахской крепости недалеко от Булака. Сюда из Чамана был доставлен огромный груз, привезенный из Европы. Только лишь из Англии афганские путешественники везли багаж, вес которого дотигал 7 тыс. кг. Среди множества подарков от королевы и других англичан, которые Насрулла-хан привез из Англии, был большой ящик-сундук с фотографиями достопримечательностей посещенных им мест в Англии, лишь его монтаж и обшивка, как упоминалось, стоили почти 500 ф. ст. – это был подарок королевы. Вез он «и большое количество оружия и боеприпасов»^[286].

Единственным европейцем, сопровождавшим миссию в Кандагар, был Франк А. Мартин^[287], английский инженер. Врач Лилиас Гамильтон, ее ассистентка мисс Дэли^[288] и миссис Клемент продолжили путь через Лахор и Пешавар в Кабул.

Шахзада сопровождали два или три отряда солдат, которые при выезде и въезде на каждом привале производили салют. На каждом привале сооружалась шамиана^[289], где шахзада держал дурбар, на котором присутствовали все старейшины, живущие в окрестности.

Афганцы лишь в Чамане получили первые новости от своих родственников. В дальнейшем в пути на многих привалах приходили люди, встречавшие своих друзей или родственников, побывавших вместе с шахзада в Англии, и узнавали европейские новости из первых уст. Как отмечает Ф. А. Мартин, после встречи некоторые участники миссии уходили прочь плача, «возможно, узнав о смерти своего родственника» в их отсутствие. Там же Мартин видел кутваля (начальника полиции), «который сопровождал принца в Англию». Здесь кутваль узнал, что, пока он путешествовал, «в Кабуле посадили [в тюрьму] его брата», и он решил, что теперь «его враги используют это, чтобы отравить эмира подозрениями против него и, если он вернется в Кабул, возможно эмир убьет его». Поэтому он решил вернуться в Карачи и оставаться там до того момента, «пока не сможет вернуться безопасно». Однако кутваль так и не смог бежать и «вместе со всеми ехал в Кабул»^[290].

Из Булака миссия отправилась дальше. За несколько миль до Кандагара сардара встречали «генерал, командующий той провинцией и другие военачальники. Они спешились на некотором расстоянии от него и подошли с обнаженными головами. Подходя, они целовали его стремя^[291] [ноги]. Затем, взяв его руку в обе свои руки, подносили ее к глазам и целовали. Это – обычай афганцев признания своим главой, или клятва в верности»^[292].

25 октября миссия въехала в Кандагар. В деревне Ходжа, расположенной у Кабульских ворот Кандагара, прибывших встречали полки кандагарского гарнизона с артиллерией, и был произведен салют. Насрулла-хан обошел войска, произнес несколько слов, а затем в сопровождении всех офицеров и официальных лиц отправился в соборную мечеть, где совершил пятничную молитву. После совершения намаза он остановился в цитадели и устроил прием для местной знати.

Во время пребывания в Кандагаре шахзада присутствовал на учениях местного гарнизона. В кандагарской цитадели он «открыл двери правосудия» и разбирал жалобы населения. Насрулла-хан посетил также могилы предков правящей династии Баракзаев хаджи Джамал-хана^[293] и сардара Паинда-хана^[294], осмотрел «Чехел-зина» и другие достопримечательности Кандагара. Кроме того, он велел расширить двор пятничной мечети^[295] за счет смежных построек. В стенке же сундука, в котором хранилось священное рубище Пророка – Хирка^[296], он распорядился сделать «решетчатое окно из серебра». На это мероприятие он выделил из государственной казны 5 тыс. рупий, а часть средств «подарил от себя лично» (с. 1157).

По свидетельству Ф. А. Мартина, Насрулла-хан через несколько дней, проведенных в Кандагаре, «отправился на пару дней на рыбалку, вверх по [течению] реки за несколько миль от города». Когда он возвратился назад в Кандагар, то остановился в Манзил Баге, в новом дворце, «построенном эмиром год или около этого тому назад за стенами города». Как сообщает Мартин, Насрулла-хан провел в Кандагаре около месяца^[297]. Абдуррахман-хан, недовольный провалом миссии, не торопился вызвать сына в Кабул. Лишь в конце ноября эмир разрешил ему выехать в столицу.

Индийская пресса также свидетельствует, что Насрулла-хан задерживался в Кандагаре до конца ноября. Так, 7 декабря 1895 г. «Таймс оф Индиа» сообщала: «Говорят, что на прошлой неделе Насрулла-хан выехал из Кандагара в Кабул». 28 декабря та же газета извещала: «Ожидается, что сардар Насрулла-хан прибудет в Кабул на этой неделе». И наконец, 4 января 1896 г. газета информировала своих читателей, что «Насрулла-хан прибыл в Кабул», а недалеко от города миссию «встречали все войска, вожди племен и влиятельные лица». Эти сведения совпадают со сведениями Ф. А. Мартина о том, что лишь в конце ноября «был получен фирман Абдуррахман-хана выехать в Кабул»^[298], но расходятся с «Сирадж ат-таварих». В этом источнике точной датой прибытия в Кабул афганского шахзада и его людей назван 29 джамада авваля 1313 г. х., что соответствует 17 ноября 1895 г.

Возможно, эти несоответствия связаны с тем, что III том «Сирадж ат-таварих», на страницах которого изложена поездка миссии в Лондон, был опубликован через 20 лет после поездки миссии и его автор мог что-то напутать, хотя это почти исключено, учитывая точность изложения и скрупулезность работы Фаиз Мухаммада, этого крупного афганского историографа. Возможно, сам Насрулла-хан, контролировавший записи автора, не желал по каким-то личным соображениям оставить для истории дату своего вынужденного месячного пребывания в Кандагаре.

Из Кандагара в Кабул путь лежал через Келат, Мукур и Газни. По всему пути следования возвращавшегося из далеких странствий отпрыска правящей династии и его спутников торжественно встречали и приветствовали местные жители. Они поздравляли прибывших с благополучным возвращением из далекого Ференгистана^[299]. За четыре дня миссия добралась до Келата, за следующие четыре дня она прибыла в Мукур, а еще четыре дня миссии понадобились на преодоление пути до Газни. По всему пути следования шел снег и было холодно. Ф. А. Мартин позавидовал афганцам, на многих из которых были капюшоны (капоры), «похожие на балаклавинские шапки, которые закрывали все, кроме глаз»^[300].

Так за 12 дней путешественники добрались до Газни. Еще в предместье, до въезда в город, шахзада встречали официальные лица и была устроена торжественная встреча со всеми официальными почестями. При вхождении в город был произведен салют из 21 орудий. Сардару были преподнесены подарки лошадьми, одеждой и деньгами. Здесь Насрулла-хан «устроил дурбар на пару часов»^[301].

Как сообщает Ф. А. Мартин, уже в пределах Афганистана «впереди всех скакал человек с национальным барабаном, притороченным ремнем к седлу перед ним, по которому он стучал в такт стуку копыт своей лошади. Этот обычай используется для того, чтобы показать, что приближается путешествующий член королевской семьи. Перед принцем бежал человек, державший большой шитый золотом зонтик, чтобы охранять его от лучей солнца. Вокруг принца шли конюхи и пеший конвой, а чуть впереди шли другие конюхи, ведущие запасных коней..»^[302].

Ф. А. Мартин рассказывал также, что «принц и его свита следовали бодро, так как они возвращались невредимые после всех опасностей заграничного путешествия. По возвращении в Кабул им было много что рассказать своим родственникам и друзьям о любопытных обычаях и незнакомых землях, и, наконец, они привезли с собой прекрасные изделия этих стран в качестве подарков и для продажи, и получения большой выгоды»^[303]. Внимание этого английского спутника Насрулла-хана привлекло и то обстоятельство, что «принц в своей собственной стране – это нечто другое и вовсе не то, что представлял собой афганский принц в Лондоне. По всему пути следования жители деревень, собравшись у своих домов, приветствовали шахзада и его спутников, а главы деревень стояли впереди других. По мере приближения шахзада, сняв чалмы обеими руками, они молились за его благополучное возвращение. за большинством деревень с обеих сторон дороги были установлены столбы, а наверху на них была натянута бечевка, в центре которой был подвешен Коран, завернутый в ткани. Шахзада и его спутники, проходя под Кораном, поднимали правую руку и касались его, а затем эту руку прикладывали к обоим глазам, затем к губам и к сердцу, одновременно произнося краткую молитву. После этого шахзада на некоторое время останавливался, разговаривал со старшими людьми деревни, а затем ехал дальше»^[304].

В 8 милях от Кабула миссия подошла к склонам гор Карк. У Кала-и Кази миссия встала лагерем, где по приказу эмира Абдуррахман-хана было поставлено множество палаток. Миссию встречали представители эмирского двора, знатных людей и государственных чиновников. Здесь Насрулла-хан оставался 3 дня, так как по подсчетам кабульских звездочетов-астрологов, «с которыми всегда советуются в таких случаях», лишь «следующее воскресение было благоприятным днем» для прибытия в Кабул возвратившегося из долгих странствий шахзада и его людей (с. 1162). В тот же день сюда прибыл для свидания старший брат Насрулла-хана сардар Хабибулла-хан. Он провел здесь ночь и возвратился в Кабул. Затем сюда же прибыл сводный брат Насрулла-хана, 10-летний сардар Омар-хан^[305], ради удовольствия которого был устроен фейерверк.

В воскресение утром Насрулла-хан и его свита выехали в Кабул, облачившись в свои лучшие одежды, и «все были радостными, что они наконец дома». На половине пути вновь была сооружена шамиана, и Насрулла-хану была устроена встреча с его двухлетним сыном и детьми Хабибулла-хана. «Принц был взволнован встречей с сыном», – отмечает Мартин. Англичанина удивило, что он видит Насрулла-хана взволнованным, поскольку он считал сардара «неэмоциональным»^[306]. После недолгого чаепития путь был продолжен.

При въезде в Кабул по пути следования миссии по обеим сторонам от него стояли жители селения Чардехи Кабула и приветствовали шахзада. За городской чертой Кабула Насрулла-хана вновь встречал его старший брат Хабибулла-хан, вожди племен, «генерал» – командующий кабульскими войсками, другие военачальники, шеренги артиллерийских войск, построенные вдоль дороги» и на площади к востоку от селения Димазанг и склонов гор Асмайи. Они также приветствовали шахзада, и был произведен 61 поздравительный пушечный выстрел в ознаменование прибытия миссии в Кабул. «Тысячи людей пришли, чтобы посмотреть это зрелище», оказать почести и поздравить миссию с благополучным возвращением из далекого, незнакомого Ференгистана (Европы). Народу пришло так много, что «солдаты стояли, чтобы сдерживать их напор и держать путь свободным для принцев и других, чтобы проехать»^[307].

Эмир Абдуррахман-хан прибыл из «Бустан сара в Саламхана» [зал для общественных приемов] и держал общественный дурбар по случаю приезда сына, благополучно вернувшегося после столь долгого и далекого путешествия. Ф. А. Мартин приводит следующее описание Абдуррахман-хана: «Эмир был одет в английский костюм из серого твида, а на голове у него была афганская шелковая феска с королевской бриллиантовой звездой на боку». Англичанин считал, что «эмир выглядел моложе своих лет – 45-летним мужчиной, хотя ему было уже около 60 из-за волос и бороды, выкрашенных в черный цвет. [Он] очень полный, с довольно длинным туловищем и короткими ногами. Глаза очень темные, почти черные, быстро и пронзительно выглядывавшие из-под густых бровей»^[308].

По прибытии Насрулла-хан спешился у ворот и пошел через сад к «Саламхана», где о нем доложили эмиру. Насрулла-хан «вошел в зал дурбара и, преклонив колени, взял руку отца в обе свои руки, приложил ее к обоим глазам и поцеловал ее, прося благословение». Эмир поднял сына и велел сесть рядом. Затем дал аудиенцию «знатным и простым людям» (с. 1163). Весь день все официальные лица и чиновники приходили на дурбар, чтобы приветствовать и благодарить эмира за благополучное возвращение его сына^[309].

Так завершилась первая и единственная в ХК в. официальная афганская миссия в Европу. Безусловно, своих политических целей миссия не достигла. Англичане не пожелали удовлетворить просьбу эмира о постоянном полномочном представителе Афганистана в Лондоне и установлении через него прямых сношений между Кабулом и Лондоном в обход вице-короля Индии. Возможно, англичане считали, что их согласие будет означать признание независимости Афганистана, а это не входило в их планы.

Как свидетельствует Ф. А. Мартин, «эмир был глубоко разочарован провалом миссии Насрулла-хана в Лондоне в 1895 г., которая была отправлена с тем, чтобы получить согласие на посылку афганского представителя в Лондон, так как это означало бы вести дело не через индийское правительство вице-короля. Но английские власти отказались от него»^[310]. Англичанин отмечает также, что «после 1897 г. отношение эмира к Англии и англичанам изменилось», и далее уточняет: «…Отношения его [эмира] также изменились [к англичанам] из-за писем, которые он получал от индийского правительства, относительно его участия в выступлениях афридийских племен на границе в августе 1897 г.»^[311].

О притязаниях афганского эмира на независимость в последние годы его правления говорят и другие английские авторы. Как пишет А. Гамильтон, «в начале мая 1897 г. Абдуррахман-хан торжественно принял турецкого посланника из Константинополя» и вел переписку с самим султаном^[312]. В Кабуле находились также «несколько турецких офицеров, руководивших обучением афганских войск» и одновременно распространявших «панисламистские идеи» в Афганистане^[313]. Тогда же эмир пригласил к себе на частную аудиенцию всех кабульских мулл, в то же самое время «шла переписка между светилами мусульманского мира с обеих сторон границы, и беспокойство и недовольство возрастали»^[314].

Кроме того, эмир желал расширить торговлю с Ираном и Россией и в 1898 г. стал добиваться заключения соответствующих соглашений с ними. Это также могло в известной мере ослабить внешнеполитическую зависимость эмира от Англии. По имеющимся сведениям, эмир Абдуррахман-хан распорядился «о беспрепятственном пропуске по торговым делам всех персиян» в пределы своей страны и «пожелал иметь своих консулов в Мешхеде и Тегеране»^[315].

Установление российского таможенного надзора на границе с Афганистаном в конце XIX в. привело к непосредственным контактам чиновников таможенных служб двух стран и неофициальным переговорам между местной афганской и русской администрацией по вопросам торговли. Абдуррахман-хан проявлял осторожность в контактах с русской администрацией, чтобы избежать обвинения со стороны английских властей в нарушении принятых им соглашений. Тем не менее он обратился к английскому правительству с предложением установить на границе в определенных пунктах «переходы» караванов из Афганистана в Среднюю Азию и обратно. Как считают исследователи, договоренность об этом могла стать первым шагом к заключению официального русско-афганского торгового соглашения, а возможно, и к созданию афганских торговых консульств в Бухаре и Ташкенте и консульства России в Северном Афганистане^[316]. Обоюдные пограничные интересы России и Афганистана требовали развития прямых сношений между этими странами в торговом и пограничном вопросах^[317].

Как считает М. А. Бабаходжаев, поскольку на русско-афганской границе возникало множество проблем, требовавших неотлагательного решения и вызывавших необходимость установления официальных отношений между пограничными властями Российской империи и Афганистана, правительство России решило официально поставить этот вопрос перед лондонским кабинетом^[318].

По-видимому, учитывая более энергичное поведение афганского эмира, в начале 1900 г. власти России попытались установить непосредственные сношения с Афганистаном по пограничным делам и путем обмена торговыми представителями. Как утверждали русские власти, эти отношения не должны были иметь политического характера, так как «Правительство России намерено соблюдать свои прежние обязательства, и будет считать Афганистан вне сферы русского влияния»^[319]. Посол России в Великобритании Е. Е. фон Стааль вручил английскому правительству записку, в которой были изложены мотивы, требовавшие изменения существовавшего тогда порядка сношений между Россией и афганскими пограничными властями. В записке подчеркивалось, что российское правительство «признает необходимым восстановление прямых сношений между Россией и Афганистаном по пограничным делам». Английский министр иностранных дел Р. Солсбери счел соображения русского посла убедительными и в основном с ним согласился. Но британские власти хорошо понимали, что установление торговых контактов – это лишь первый шаг к установлению политических связей, и ответили отказом^[320].

После кончины Абдуррахман-хана русские власти предлагали новому эмиру Хабибулла-хану непосредственные сношения. Как пишет А. Гамильтон, в середине августа 1902 г. «русские власти, невзирая на рамки, в которые Россия была поставлена договорами, дважды входили в тайные сношения с афганским правительством». В русской прессе печатались статьи, в которых утверждалось, что «необходимость более близких отношений с [Афганистаном] так увеличилась, что теперь невозможно соблюдать соглашение 1873 г.», и правительство России уведомило Англию, что «усилия последних двух лет войти в непосредственные сношения с Афганистаном продолжаются. Мы не можем считать себя связанными какими бы то ни было обязательствами касательно непосредственных сношений с Афганистаном по всем интересующим нас вопросам»^[321]. Хабибулла-хан также пытался выяснить возможность установления торговых и дипломатических сношений Афганистана с другими государствами^[322]. Но вопрос этот так и не был решен. Лишь в 1919 г. после завоевания Афганистаном независимости при Аманулла-хане стало возможным установить дипломатические отношения со всеми иностранными державами уже без контроля Великобритании.

Индийские источники также приводят некоторые сведения о новом поведении эмира Афганистана в этот период. Так, 13 сентября 1895 г. «Таймс оф Индиа» сообщала, что эмир Афганистана, находясь «в своем новом дворце – Арке, главным образом занят делами Кафиристана и сам принял участие в отправке [туда] генерала Гулам Хайдара», т. е. готовился к вторжению в эту небольшую горную страну, которую он завоевал зимой 1895–1896 г.

9 ноября в этой же газете сообщалось об убийстве в Кабуле английского резидента, полковника Мухаммад Акрам-хана и его сына. Был убит и их убийца. Все это произошло уже после возвращения афганской миссии на родину. Как представляется, эти убийства также были связаны с новой линией поведения Абдуррахман-хана в отношениях с англичанами. Тогда же были арестованы кутваль Кабула и его заместитель и конфисковано их имущество. Из Кандагара в Кабул под конвоем был привезен и посажен в тюрьму брат кабульского кутваля мирза Абдуррауф-хан, сопровождавший шахзада в Лондон. Он был обвинен в растрате «золотых тилла», выданных ему до «отъезда с сыном эмира»^[323].

7 декабря «Таймс оф Индиа» уведомляла, что из Кабула в Пешавар прибыл сэр Сальтер Пайн, который на короткое время поедет в Лондон. Там он «будет закупать оборудование для дальнейшего развития кабульских мастерских… в Англии он особое внимание уделит электричеству, которым эмир интересуется и как энергией, и как средством освещения»^[324].

Сам эмир говорил следующим образом по вопросу своего представителя в Лондоне: «Аргументов, высказываемых против допущения моих представителей в Лондон, было много… мне много доказывали, что я не могу иметь своего представителя в Лондоне, не имея русского представителя в Кабуле. Я не вижу никаких оснований для этого довода ввиду того, что в настоящее время я имею уже своего представителя в Индии, а англо-индийское правительство имеет своего представителя в Кабуле, несмотря на то, что в то же время Россия не имеет своего представителя в Кабуле. тем более что согласно договору с Англией^[325] ни Россия, ни какая-либо другая держава не имеют никакого права заставить меня допустить их представителей в Кабул только потому, что я буду иметь моего представителя в Лондоне»^[326].

Посылая миссию в Англию, Абдуррахман-хан был уверен, что его просьба будет удовлетворена и откроется прямой путь общения с Лондоном. Эмир говорит в своей «Автобиографии», что «у афганцев есть обычай, по которому считается неприличным, чтобы гостю хозяином было отказано в его просьбе». Его же сын вернулся домой «от славной государыни. с вежливым, но сухим отказом», и миссия возвратилась с пустыми руками, что вызвало у эмира глубокое «разочарование»^[327]. Ему «было очень больно то, что миссия эта потерпела неудачу»^[328].

Эмир считал, что при своей «полной неудаче» миссия причинила «правительствам обоих государств много совершенно бесполезных расходов». Кроме того, он полагал, что «его просьба иметь своего представителя в Лондоне или, по крайней мере, иметь право непосредственных и прямых сношений с Лондоном не была представлена в Палате общин в надлежащем освещении». Иначе, как он полагал, там «нашлись бы опытные люди», которые поняли бы, что такая политика выгодна как для Афганистана, так и для Англии, а вместе с тем привела бы к «усилению Афганистана и поднятию его цивилизации»^[329].