Акимбеков С. Казахстан в Российской империи

Предисловие

Взаимоотношения Казахстана и России, без всякого сомнения, имеют долгую историю. При этом естественно, что они не исчерпываются только периодом с подписания первых договоров зависимости в начале XVIII века до 1917 года — времени падения Российской империи. У них была значительная предыстория. Как, собственно, они не закончились и с моментом падения СССР в 1991 году и образованием независимого Казахстана. Они приобрели новое историческое качество, они происходят прямо сейчас и, наверное, это самое важное из того, что всем нам надо иметь в виду.

Потому что сегодня это связано с отношениями двух государств и, следовательно, они могут и должны иметь свой взгляд на тот отрезок истории, когда одно было составной частью другого. Переосмысление истории, размышление о произошедшем теоретически должно происходить после каждого сложного периода своей истории, в том числе это касается и истории взаимоотношений с соседями. Это справедливо и для России и для Казахстана.

Совершенно очевидно, что нам необходимо изучать нашу общую историю. При этом изучать нужно самые разные её аспекты, в том числе отдельные части данной истории, и важно делать это с различных точек зрения. В этом смысле предлагаемая вашему вниманию книга «Казахстан в Российской империи» не только об истории отношений казахов и России примерно с начала XVIII века до 1917 года. Эта книга также немного и о России. Потому что без учёта российского контекста сложно разобраться в причинах и следствиях не только истории нахождения казахов в составе Российской империи, но и тех событий, которые происходили внутри казахского общества. Здесь всё очень взаимосвязано и взаимозависимо. Российская империя долгое время управляла казахами, сначала косвенным образом, затем напрямую. В связи с этим важно, что из себя в это время представляла Россия, какие задачи она решала, каким образом влияла на зависимые от неё народы. Потому что от этого зависела их историческая перспектива. В этом смысле эти народы, несомненно, вынужденно или нет, но были связаны с Россией и с её судьбой.

В то же время взаимодействие казахов и России невозможно понять без всей непростой истории взаимоотношений оседлых и кочевых народов. Россия не просто является видным представителем оседлого мира, она долгие столетия своей истории была аграрной империей на границах с населёнными кочевыми народами степными пространствами Центральной Евразии. Естественно, что в её долгой истории отношения с кочевыми народами занимают большое место. Поэтому в данной книге есть раздел «Кочевники и земледельцы», о спорных моментах в отношениях между оседлым и кочевым мирами.

Здесь стоит отметить, что традиционно историю кочевых народов пишут представители оседлого мира, чаще всего именно они владеют монополией на интерпретацию истории. Поэтому отношение к кочевникам обычно было критическим, если вовсе не отрицательным. Но это в принципе вполне объяснимо, потому что историю обычно пишут победители, а историческое время кочевников прошло. Кочевые империи ушли в прошлое, от них осталась только память, о которой чаще всего как раз и пишут представители оседлых обществ.

В этой книге есть и ещё одна глава, которая называется «Накануне», которая выходит за пределы рассматриваемого периода. В ней рассматриваются те обстоятельства, которые оказали влияние на Россию и Казахстан накануне начала их активного взаимодействия. Но эти обстоятельства, несомненно, повлияли и на Россию и на казахов. В основном это касается периода их нахождения в составе государства Джучидов, или Золотой Орды в русской истории.

В составе этого государства русские княжества прошли глубокую трансформацию социально-политической структуры, которая привела к возникновению сильной центральной власти, которая получила возможность доминировать над элитой и обществом. В то время как предки казахов, которые среди других кочевников были частью военного сословия государства Джучидов, пережили изменения племенной структуры. После падения Джучидского государства племена, составившие Казахское ханство, вышли на самостоятельную политическую арену с собственной политической и этнической идентификацией.

До их встречи в начале XVIII века Россия и Казахское ханство прошли долгий путь. Но если Россия при Петре эволюционировала в сторону ещё большей централизации власти и усиления мощи государства, то Казахское ханство постепенно теряло прежний уровень государственной организации, свойственной для кочевых государств постмонгольской эпохи. Это вело к ослаблению его политической мощи и сделало неизбежным процесс поглощения Российской империей, которая после Петра приобрела возможности и ресурсы для завоевания соседних с ней степей Евразии.

Но процесс присоединения к России занял много времени. Окончательно он завершился только в 1860-х годах. До этого времени присутствие России в Казахской степи было во многом символическим. В это время среди казахов было много различных субъектов внутренней политики, среди них отдельные чингизиды, племена, которые по-разному относились к России, другим соседям казахов — Китаю и среднеазиатским ханствам, а также своим конкурентам внутри степи. Их было много, и они предпочитали действовать самостоятельно. Таким образом, российская политика в отношении Казахской степи происходила в ситуации наличия здесь множества самостоятельных игроков, что облегчало для России взаимодействие с ними. Хотя периодически происходили попытки централизации, обычно они были связаны с деятельностью различных чингизидов — ханов Кенесары, Арынгазы, других, они всегда завершались неудачей.

Россия вышла на внешние границы Казахской степи после завоевания большей части Средней Азии. После этого казахские территории стали внутренней провинцией Российской империи. Процесс управления ими рассматривается в завершающих главах этой книги. И здесь возникает много вопросов, связанных с тем, насколько российская политика в отношении зависимых территорий соответствовала колониальной политике различных государств Европы? Можно ли говорить о существовании между ними различий? Можно ли вообще называть политику России колониальной? Можно ли говорить, что российская политика вела к модернизации окраин в целом и казахских территорий в частности? Если да, то каковы результаты такой модернизации? Если нет, то в чём был интерес России к зависимым территориям?

Можно назвать также важные вопросы для казахской истории. Был ли шанс избежать присоединения к России? Была ли вообще какая-то альтернатива этому процессу? Возможна ли была в принципе централизация власти в XVIII — в начале XIX века, когда присутствие России в Казахской степи было ещё символическим. Было ли это добровольным присоединением или завоеванием? И насколько это вообще принципиально — завоевание или присоединение? Насколько возможно было сохранение самостоятельности в конкретных условиях между Россией и Китаем? Какое влияние оказала модернизация в период нахождения в составе Российской империи на организацию казахского общества? Была ли политика модернизации системной или оказывала влияние только опосредованным образом? К чему могло привести сохранение традиционного образа жизни в изоляции от основных процессов в Российской империи в ситуации постоянного сокращения пространства, необходимого для его существования?

Всё это очень непростые вопросы, которые надо задавать и на которые надо стараться отвечать. Сложность ситуации в том, что надо учитывать обстоятельства, связанные с исторической политикой. На постсоветском пространстве история часто является предметом политики. История и связанные с ней обстоятельства во многих случаях вызывают весьма болезненную реакцию у политиков и у общественности, которые во всех странах много внимания уделяют самоидентификации. Но для этого часто приходится заниматься разделением прежней общей истории, как это происходит в ситуации между Россией и Украиной, между Россией и балтийскими странами и в некоторых других случаях. В связи с тем, что это в основном касается народов, ранее входивших в состав Российской империи, то это часто затрагивает их отношения с Россией.

Масштаб вопросов, связанных с исторической политикой на пространствах Российской империи весьма велик. Многие задаются вопросами и пытаются сформулировать свою позицию. Например, в современной России обычно отрицают колониальный характер политики времён империи. Один из аргументов традиционно связан с более мягкой политикой в сравнении с жёсткостью европейцев по отношению к завоёванным коренным народам, например, Северной Америки или Австралии. Другой аргумент говорит о том, что Россия была территориально интегрированной империей и присоединение новых территорий было естественным и часто взаимовыгодным процессом.

К примеру, существует мнение, что присоединение к России спасало присоединяемые народы от уничтожения, взамен они получали возможность проводить модернизацию. Например, Б. Нольде писал, что «вхождение в состав России вывело большинство обществ из многовековой изоляции, прекратило их междоусобные войны, в отдельных случаях спасло от уничтожения извне, дало импульс модернизации их социальной структуры, экономики, инициировало процессы нациестроительства и в конечном счёте в основном подготовило к более или менее оптимальному существованию в мире модерна и глобализации»[1]. В развитие этой мысли он писал, что «трудно сказать, сумели бы выжить в условиях экономической и политической конкуренции традиционные культуры Урала, Сибири, Севера, Дальнего Востока и Центральной Азии, если бы они в своё время не прошли долгую и нелёгкую школу, находясь в составе Российской империи»[2]. Хотя такая постановка вопроса весьма условна. Мы не знаем, как традиционные общества могли бы адаптироваться к современному миру без влияния Российской империи. Это же справедливо и в отношении других народов Азии, оказавшихся под властью европейцев в колониальную эпоху. Но такая точка зрения отражает европоцентристский взгляд на ситуацию, связанный с существовавшей в то время условной «цивилизаторской миссией» Европы на зависимые народы Азии. И этот фактор зачастую является определяющим в оценке европейского влияния на зависимые народы.

В то же время весьма распространена точка зрения, что Россия в своём продвижении в Азии отличалась от стран Европы. Андреас Капеллер писал, что «к российской дореформенной империи не подходит в качестве определения её характера штамп «колониальной державы». Хотя элементы колониальной политики имели место, например, по отношению к народам Сибири и — с XVIII века — к пастушеским племенам-кочевникам Степи, отчасти также по отношению к украинскому Гетманству. И всё же картине колониальной империи никак не соответствует отсутствие превосходства метрополии над периферией; частичная дискриминация русских по сравнению с «колониальными» народами; в целом приоритет политико-стратегических целевых установок над экономическими»[3]. Хотя Анатолий Ремнев полагал, что «утверждение, что русских крестьян угнетали в империи не меньше, чем казахов-кочевников, — явно недостаточный аргумент в споре, колониализме и модернизации»[4].

Здесь вопрос во многом в самой сущности Российской империи, которая относилась к централизованным аграрным империям, ориентированным на контроль и принуждение не только к зависимым народам, но и к собственному населению. Во второй половине XIX века ситуация меняется в пользу усиления национального характера государства. Но по сути российская модель государственности не была похожа на европейский формат. Россия скорее была ближе к восточной азиатской имперской государственности. Когда она взаимодействовала с Европой в этом была её сила и слабость одновременно. По отношению к Европе с её городским самоуправлением и влиятельной аристократией власть в Российской империи всегда была абсолютна и деспотична. Вследствие этого складывалось её постоянное отставание от Европы, несмотря на попытки заимствований. Поэтому сложно говорить о модернизации зависимых народов применительно к Российской империи. Соответственно, очень важен приведённый выше вопрос Анатолия Ремнева о «соотношении колонизации и модернизации».

Но вопрос о модернизации всегда будет в центре любых оценок политики Российской империи. Потому что модернизация является важным аргументом в обосновании российской имперской политики на окраинах. Приверженность модернизации, с одной стороны, приближает Россию к Европе с её ценностями, что одновременно позволяет уйти от разговоров об её отсталой имперской организации, близкой к восточным образцам. И, с другой стороны, по-своему нивелирует все негативные моменты действий Российской империи на окраинах. Потому что модернизация выглядит как безальтернативный вариант и тем самым противопоставляется отсталости, которая ассоциируется с традиционным образом жизни.

Поэтому в современной России стараются уйти от использования терминов «колонии» и «колониальная политика». Хотя эти термины активно использовались до революции 1917 года. Можно вспомнить журнал «Вопросы колонизации», 20 номеров которого вышли с 1907 по 1915 год. Значительная часть статей в нём как раз была связана с реализацией политики переселения в казахские степи. Но термин колонизация несёт негативный оттенок в современном мире, при этом естественно, что до 1917 года это было не так. Поэтому для современного российского интеллектуального пространства свойственен отказ от этого термина. «Российские историки написали подробные труды о том, как Россия захватывала Сибирь, Крым, Финляндию, Польшу или Украину. Однако эти территории они редко называли российскими колониями, предпочитая в целом говорить о России, как «стране, которая колонизуется»»[5].

Другой момент связан с той ценой, которую Россия и её народ заплатили за политику империи. Александр Каменский писал, что «положение русского народа, как народа метрополии континентальной империи, означало, что именно на его плечи ложилось содержание и обеспечение кадрами огромной армии, полицейского аппарата, бюрократии, промышленности. Иначе говоря, именно на русский народ ложились и основные обязанности по поддержанию жизнеспособности этой огромной страны. Таким образом, господствующее положение русского народа было в реальности мнимым, и сам он, как народ метрополии, не извлекал из своего положения никаких выгод»[6]. Понятно, что для империи все — от русских крестьян до казахов-кочевников, являлись её подданными, которые либо сами по себе, либо те ресурсы, которыми они располагали, использовались в её интересах по мере возникновения такой необходимости. Естественно, что русский народ был не только объектом эксплуатации и главным источником ресурсов для имперского строительства, но и в определённой степени инструментом проведения её политики. В то же время в некоторых случаях он являлся и непосредственным бенефициаром последней, получая в своё распоряжение земли на окраинах. А это уже ставило вопрос о приоритетах государственной политики.

Интересно, что рассуждения о цене империи приводило некоторых современных российских историков к парадоксальным выводам. Так, Валентин Дякин писал: «создание огромной евразийской империи в некоторых случаях действительно оказалось, несмотря на всю скомпроментированность термина, «меньшим злом» для вошедших в неё народов, которым в противном случае грозила ещё более горькая участь (Грузия, Армения, может быть, некоторые пограничные с Китаем народности). Но оно, несомненно, отрицательно повлияло на судьбу русского народа. Если представить чисто умозрительную, в реальности не существовавшую возможность сохранения и независимого государства волжских татар, и независимого Московского государства с относительно стабильной и мирной границей между ними, то последнее осталось бы более или менее мононациональным и свободным от этнических противоречий, а энергия русского народа была бы употреблена не на экстенсивную колонизацию огромных пространств, а на интенсивное освоение собственных земель»[7]. Понятно, что такой сценарий развития событий был невозможен.

После того как Россия в монгольский период перешла к централизованной государственности, она не могла остаться в пределах прежней территории. Контроль государства над всеми ресурсами общества и самим обществом делал неизбежным стремление к расширению территории, приобретению населения и новых ресурсов, которые вместе вели к увеличению государственной мощи. Конечно, Дякин в данном случае чисто гипотетически пытался посмотреть на ситуации с точки зрения интересов общества. Гипотетически, потому, что история не знает сослагательного наклонения. В то время как в России после XIII века уже преобладали интересы государства с сильной централизацией власти. И это стало доминирующей тенденцией на столетия вперёд.

Можно предположить, что современное российское общество во многом инстинктивно, но всё же не хочет ассоциаций с политикой государства в имперский период. Отсюда стремление уйти от наиболее неприятных с точки зрения сегодняшнего дня примеров из прошлой истории. Отсюда также следует стремление провести отличия между политикой России на своих окраинах, а также европейских стран в их колониях. Александр Капеллер в связи с этим задаёт вопрос, «следует ли из этого, как порою утверждают, будто в Сибири имела место менее жестокая, «более человечная» модель контактов между европейцами с одной стороны, и неевропейскими охотниками и кочевниками, с другой, чем в Америке, — это остаётся спорным вопросом»[8]. Российские авторы делают упор на большей гуманности политики Российской империи, в том числе на добровольности вхождения в её состав многих народов. Александр Эткинд писал, что «отрицание насилия в прошлом и настоящем было риторической стратегией русского национализма и русского империализма. По тем же причинам их враги и критики утверждали постоянное, и даже определяющее, значение насилия»[9].

Наверняка ситуация не была однозначной, были разные обстоятельства и различные ситуации, точно так же, как это было в европейской колониальной политике. В том числе были примеры добровольного присоединения, основанного на взаимовыгодных интересах, например, в случае с армянами и грузинами. Но были и примеры жестокости и беспощадности по отношению к зависимым и завоёванным народам, как и в любой другой имперской политике за всю историю человечества. Но общим было то, что «в России, мать и дочь, метрополия и колония были одним телом, и император был господином их обеих»[10].

Для государства вообще характерно применение насилия для обеспечения своих интересов. В связи с тем, что в отличие от Европы власть государства в России носила абсолютный характер, то и насилие не было ничем ограниченным. Как по отношению к собственному населению, так и к присоединённым народам. Причём ценность для государства многих из числа последних была существенно ниже, чем ценность русского населения. Потому что именно русские служили в армии, платили налоги и в том числе были наиболее эффективным инструментом государственной политики на окраинах. Но были ли они бенефициарами этого процесса, остаётся большим вопросом.

Понятно, что в целом отношение к политике империи было очень разным. Например, с одной стороны, находилось общественное мнение самой России, которое было в большей части позитивным. Такая ситуация была характерна не только для времён самой империи. Оно имеет место и в современной традиции. Главное отличие здесь в том, что во времена империи рассматривали ситуацию с точки зрения условного империоцентризма, с позиции приоритетов самой империи. В то время как в современной России в целом позитивное отношение к Российской империи основывается на задачах государственного строительства. Это точно те же тенденции, которые развиваются и в других новых независимых государствах после распада СССР. Каждый формирует свой образ истории и естественно, что он старается больше основываться на позитивном взгляде на прошлое.

В то же время, с другой стороны, находилось общественное мнение тех государств, которые ранее входили в состав Российской империи. В настоящий момент они следуют собственной логике государственного строительства. Для них время нахождения в составе империи было сложным и зачастую оставило о себе довольно негативное впечатление. Характерное определение было в связи с этим дано в вышедшей в 2008 году российской коллективной работе «Центральная Азия в Российской империи». Его авторы писали, что «имперский нарратив, который в значительной мере унаследован современной русской историографией — во всяком случае той её версией, которая отражается в учебниках истории, — неизменно фокусировался на центре, на государстве, на власти. Национальные же историографии тех народов, которые когда-то входили в империю, в свою очередь, концентрируются на собственной нации и государстве, проецируя их в прошлое. Для них империя лишь тягостный контекст, в котором «просыпалась», зрела, боролась за независимость та или иная нация»[11].

Такое определение о «тягостном контексте» вполне объяснимо. Империя распоряжалась судьбами зависимых народов по собственному разумению, имея при этом вполне определённые приоритеты. Очевидно, что даже при таком воздействии на такие народы, которое можно назвать модернизацией, империя была весьма равнодушна к их идентичности. Более того, последняя рассматривалась скорее как помеха на пути имперского строительства и даже как угроза её интересам. Но и модернизация носила косвенный характер. В Российской империи не было концепции модернизации зависимых территорий и не проводилось соответствующей политики.

Но если не обсуждать характер модернизации и оказанное ею влияние на традиционные общества, то очевидно, что империя тем или иным способом оказывала давление на идентичность входивших в неё народов. Такая политика не могла не оставить у последних не слишком позитивного впечатления. Это было характерно как для того времени, так и для нынешнего.

Александр Каменский писал, что «присоединение этих народов к империи оценивалось исключительно как благо и даже как некая жертва, принесённая русским народом ради других и дающая право на господствующее положение в империи. Представление о русском народе как о благодетеле, обладающем несомненным превосходством над другими, — вот почва для самого агрессивного русского шовинизма. Можно не сомневаться, что для некоторых народов, например, Закавказья, присоединение к России действительно означало спасение от, возможно, даже физического уничтожения. В ряде случаев речь шла о народах, отстававших от России в своём социальном, экономическом и политическом развитии. Но одновременно вхождение в состав империи означало и опасность насильственной русификации, угрозу национальным культурным ценностям»[12].

Собственно, культурные ценности это часть процесса самоидентификации, их потеря ведёт к размыванию идентичности. Но для империи это не было принципиальным моментом. Для неё была важна готовность подданных выполнять возложенные на них обязанности, которые обеспечивали бы выполнение стоявших перед ней задач. Если для управления империей необходимо достичь однородности общества, то она действует соответствующим образом, для неё это вполне естественно. Но такая политика империи не может вызывать к ней общественных симпатий тех народов, которые являлись её субъектом. Потому что достижение империей однородности означало потерю ими своей идентичности.

Вопрос идентичности в первую очередь имел отношение к тем народам, кто ранее входил в состав Российской империи, а в современный период приобрёл государственную самостоятельность. Среди прочих задач государственного строительства они должны решить вопрос своей самоидентификации, которая часто находилась под давлением в имперский период. Отсюда в целом критическое отношение к политике Российской империи. Во многом оно связано с разным пониманием в общественном мнении России и в новых независимых государствах стоявших перед империей задач. Если в империи и среди её наследников часто речь шла об общей судьбе, общем благе, общих задачах, что оправдывало в том числе и унификацию, и политику однородности, то для ранее зависимых народов данные моменты затрагивали их идентичность.

Но для России имперское прошлое, каким бы оно ни было, это вопрос её собственной идентичности. Это точно так же важно для российского общества, как для монголов важна империя Чингисхана или, к примеру, для венгров действия их предков-кочевников, которые почти столетие держали под страхом набегов Центральную Европу. Этот список можно продолжить. Потому что история идентичности это не только вопрос культурных достижений и благородных учёных. История идентичности это ещё и военные победы, включая в их число и успешные завоевательные военные походы, но также и образ жертвенности (виктимизации) на пути сохранения своего народа и государства. Например, жертвы русского и украинского приграничья от набегов кочевников Причерноморья. Для казахской идентичности также характерна жертвенность. Самый известный пример — годы борьбы против джунгар, и в более поздние исторические периоды можно найти такие примеры.

Самые разные обстоятельства могут быть важны для идентичности, которую каждый народ формирует самостоятельно. Сложность здесь только в том, что идентичности часто пересекаются, особенно если у них было недавнее общее прошлое. Тогда появляются такие тексты. По словам Анатолия Ремнева, «было бы крайностью воспринимать империю как монолитного агента, воплощающего в жизнь злой умысел истории, а казахов представлять пассивной и страдающей стороной, не замечая того, что они сами тянулись к модерности, к её привлекательным техническим и гуманитарным ценностям»[13]. Характерно, что Ремнев таким образом стремится не просто найти общее в тех моментах недавней истории, которые связаны с модернизацией, но сделать акцент на прогрессивности. Это попытка примирить разные исторические идентичности, нащупать моменты для исторического компромисса. Это очень важная и стратегически необходимая задача. Но парадокс, что такой компромисс требует не ухода от обсуждения, а, напротив, тщательного изучения сложного и многообразного процесса нахождения ранее зависимых народов в составе Российской империи.

Очень важный вопрос связан с терминологией. Заметим, что первоначально в русских источниках в отношении Казахского ханства используются термины «Казачья Орда», «казаки». В этом смысле русские авторы исходили из самоназвания народа — казак… Тем более что этот термин в XV и XVI веках ещё не был связан исключительно с русскими и украинскими казаками. Он активно использовался тюркоязычными кочевниками, а также в тех оседлых мусульманских государствах, которые управлялись кочевниками, например, в Средней Азии, у Тимуридов.

Однако со временем термин стал разделяться. На Западе он стал исключительно определением русских и украинских казаков, которые жили в приграничье России со степью. В то время как на Востоке казаками стали называть кочевников, идентифицирующих себя с Казахским ханством и казахским народом.

В связи с тем, что в XVII веке между владениями Московского государства на Волге и Казахским ханством находились сначала ногайцы, затем калмыки, взаимодействие между ними происходило эпизодически. Оно не носило системного характера. За это время смысловая нагрузка термина «казак» изменилась и на Востоке и на Западе. И когда Россия уже в формате империи вышла на границы с Казахским ханством, перед ней встал вопрос, как отделять своих казаков от казаков Казахского ханства.

Первоначально в русских источниках несколько изменили написание слова. Отсюда появилось определение «кайсак». Затем это название трансформировалось в киргиз-кайсаков. И, наконец, в XIX веке просто в киргизов. При этом в Российской империи вполне отдавали себе отчёт в разнице между казахами и современными киргизами. Последних называли «дикокаменные киргизы», или кара-киргизы. Поэтому в тексте книги в цитатах из российских источников можно встретить самые разные этапы использования различными авторами названий, определяющих современных казахов. Характерно, что в английской научной литературе разницу между русскими казаками и казахами отразили разной формой написания. Русских казаков называли Cossacks, а казахов Kazakhs.