Акимбеков С. Казахстан в Российской империи

Против империи

Первая мировая война оказалась чрезвычайно тяжёлым испытанием для всех участников этого первого в истории конфликта глобального масштаба. Перед её началом никто не ожидал, что она займёт столько времени и потребует такого напряжения сил противоборствующих сторон. Российская империя не была исключением, её издержки были не просто очень большими, в определённом смысле они оказались для неё чрезмерными. Свою роль сыграли как военные потери, вследствие поражений русской армии на германском фронте, так и трудности в экономике, по уровню развития которой Россия уступала ведущим европейским державам.

Для нашего исследования в первую очередь имеет значение то обстоятельство, что в первые два года войны Российская империя понесла большие потери в людях. Именно они привели к ситуации, когда ей потребовалось организовать мобилизацию на трудовые работы той части населения империи, которая ранее была освобождена от военного призыва.

В Российской империи не призывали на военную службу весьма значительную часть населения. Первоначально это было связано с тем, что в России до военной реформы 1874 года существовала рекрутская повинность, которая распространялась в основном на крестьянское сословие. При этом распространение рекрутского набора за пределы русского крестьянства не имело особого смысла. Потому что в России и так была большая постоянная армия, её увеличение потребовало бы дополнительных затрат. Генерал Ростислав Фадеев писал, что «с 1812 года наша армия разрослась, но не собственно армия, понимая под этим названием силы, действительно противопоставляемые врагу, а недействующая, мёртвая часть армии, относящаяся к его живой части, как зарытый в земле фундамент дома относится к его жилым комнатам»[674]. Такая эмоциональная оценка связана с тем, что в ходе рекрутского набора приходилось набирать много лишних солдат, с тем чтобы иметь большую постоянную армию. Многие из них состояли в многочисленных гарнизонах и тыловых службах по всей империи. Соответственно, в случае начала войны при большом списочном составе в боевых действиях могла принять участие только определённая часть армии.

Это было наглядно продемонстрировано во время Крымской войны. «На второй год войны у нас состояло 2 млн. 230 тыс. человек на казённом пайке, а под Севастополем, где решалась участь гигантской борьбы, едва ли было налицо в рядах более ста тысяч штыков»[675]. После реформы 1874 года в России перешли к службе по призыву. Главным преимуществом призыва перед рекрутским набором была возможность получить подготовленный резерв. Но призыв также распространялся в основном на русское население и главным образом из числа крестьян. С одной стороны, этого ресурса было вполне достаточно для комплектования самой большой армии в Европе. С другой — российские власти беспокоились о сохранении однородности состава армии. Это имело значение в связи с вопросом лояльности отдельных групп населения империи, в первую очередь мусульман.

После завоевания Средней Азии в 1860-х годах и превращения Казахстана во внутреннюю провинцию их количество в империи значительно увеличилось. Российские власти относились к этому факту с определённым недоверием. Во многом поэтому при создании системы управления в 1867–1868 годах население Казахстана и Средней Азии было освобождено от рекрутского набора. После военной реформы 1874 года оно точно так же было освобождено от воинской повинности. Хотя вопрос об их призыве периодически вставал на повестке дня, но власти неизменно выступали против этого.

Так, в 1909 году в отчёте Туркестанского генерал-губернатора указывалось, что «в целом привлечение к воинской повинности киргиз-казахов на общих основаниях преждевременно по той причине, что изъятие из их пользования земель для нужд русских переселенцев и вообще неустройство их земельных отношений порождает в их среде заметное неудовольствие и подрывают доверие к русской власти»[676]. Двумя годами позже, «в 1911 году особая комиссия при Туркестанском губернаторе решительно высказывалась против привлечения коренного населения к воинской повинности ввиду его «неблагонадёжности»»[677]. В качестве промежуточного решения предлагалось вводить дополнительный военный налог на тех, кто не подлежал призыву в армию. «Вопрос о введении денежного налога вместо воинской повинности уже возникал ранее, но снимался «ввиду недостаточного умиротворения края. В последний раз был разработан проект в 1903 году, когда определялся предельный бюджет Военного министерства на 1904–1908 гг. Но в связи с русско-японской войной Государственный совет 29.04.1904 года решил отложить введение налога до более благоприятных обстоятельств и одновременно поручил министерству финансов рассмотреть вопрос о привлечении к налогу и населения Степного края»»[678].

Причём это касалось не только мусульманского населения. К примеру, в 1901 году в Российской империи была ликвидирована самостоятельная финская армия, ранее она существовала в рамках автономии Финляндии. За освобождение населения от воинской повинности обсуждалось введение налога в 2 млн. финских марок[679]. В 1912 году соответствующий закон был проведён через Государственную Думу[680]. В целом, в России ««по соображениям политическим и бытовым», то есть из-за подозрений в потенциальной нелояльности и цивилизованном «несоответствии» не призывали население Туркестанского края, мусульман Северного Кавказа и аборигенные народы Сибири, Урала и Астраханской губернии»[681]. В данном случае сложность ситуации для России как раз и заключалась в континентальном характере её империи.

Дело в том, что между собственно российскими территориями и зависимыми окраинами формально не было чёткой границы, может быть, за исключением автономной Финляндии. Но в то же время такая граница существовала, по крайней мере, на востоке империи, но она была связана не с территориями, а с населением. Если же говорить о населении, то для властей империи ключевое значение имел вопрос его лояльности. Соответственно, самым лояльным и в то же время понятным для государства населением были православные русские, украинцы и белорусы. Лояльность остальных могла подвергаться сомнению. В частности, поляки поднимали восстания в 1831 и 1863 годах, Казахская степь и Туркестан стали территорией империи сравнительно недавно, к лояльности её населения у российской администрации были свои вопросы.

Поэтому накануне Первой мировой войны весьма существенная часть населения империи не призывались в армию. Но при этом на территории Казахской степи и в Туркестане уже было довольно большое русское население, которое призывали в армию на общих основаниях. По сути, такая разница в обязанностях как раз и была одним из признаков того, что граница внутри континентальной Российской империи была связана не с территорией, а с населением, которое делилось на лояльных и не совсем лояльных. Причём обе части населения проживали в одном географическом пространстве. В то время как у европейских государств граница с их заморскими колониями была вполне чётко обозначена. В том числе поэтому они могли себе позволить иметь формирования из местного населения, впоследствии они даже использовались в ходе Первой мировой войны на европейском театре военных действий.

В то же время до Первой мировой войны с военной точки зрения власти Российской империи не видели особых проблем в том, что часть её населения не призывалась в армию. Имеющихся людских ресурсов и так должно было оказаться вполне достаточно для любой вероятной войны в Европе. Россия в принципе располагала большими резервами в людях, чем любая другая европейская страна. Важно также, что российская армия обладала относительно однородным составом, что являлось преимуществом по сравнению, к примеру, с армией одного из её потенциальных противников — Австро-Венгерской империи.

Венгерский публицист Оскар Яси так писал о проблемах её армии. «Неразрешимые конституционные и национальные проблемы монархии тяжким бременем легли на плечи самых молодых солдат и офицеров. Сыновья народов, ведущих отчаянную борьбу друг против друга в парламенте, законодательных собраниях стран и в органах местного управления, не могли сотрудничать и в рамках наднациональной габсбургской армии, удушливую тепличную атмосферу которой династия поддерживала искусственно»[682]. В ходе Первой мировой войны многонациональный характер австро-венгерской армии на фоне межнациональных противоречий в государстве стал одним из факторов её неустойчивости. По сравнению с армией Габсбургов русская армия выглядела более однородной и это воспринималось, как очевидное преимущество, хотя в ней служили поляки, евреи, татары и другие. Генерал Куропаткин писал, что «при слишком большой примеси инородческих элементов русское войско потеряет и главный свой устой: оно перестанет быть православным»[683].

Однако никто не ожидал, что Первая мировая война будет такой долгой и настолько кровопролитной и что это приведёт к дефициту людей для пополнения армии. Два года войны оказались особенно сложными для Российской империи. К весне 1916 года её армия подошла с неоднозначными результатами. Она периодически одерживала победы на австро-венгерском фронте, но в то же время терпела тяжёлые поражения на германском фронте. В частности, в 1915 году были потеряны Польша, часть Прибалтики. Все эти поражения были связаны с тяжёлыми потерями в людях. Понятно, что для всех участников Первой мировой войны понесённые ими огромные потери оказались весьма неожиданными. Но даже на этом фоне потери России отличались особенно значительными размерами.

По подсчётам генерала Николая Головина всего в Российской империи за Первую мировую войну в армию было призвано 15.5 млн. человек. При этом в ходе боёв погиб 1 млн. 300 тыс. человек, 4 млн. 200 тыс. было ранено, из них 350 тыс. умерло, а 2 млн. 417 тыс. попало в плен. Всего российская армия потеряла в ходе войны 7 млн. 917 тыс. человек[684]. Хотя, большая часть раненых могла вернуться в строй, всё равно потери оказались очень большими. Причём наиболее тяжёлые потери русская армия понесла в ходе боёв в 1914, 1915 и первой половине 1916 годов. В частности, из 2 млн. 417 тыс. всех российских пленных около 2 млн. попали в плен именно в этот период времени[685]. В результате Россия к началу 1916 года столкнулась с очевидными трудностями в пополнении своих войск.

В начале 1916 года на имя императора Николая II был направлен доклад особого совещания «О приближающемся исчерпании людского запаса». В данном документе указывалось, что людские резервы в России близки к исчерпанию, что на бумаге есть ещё 11.5 млн. человек в возрасте от 18 до 43 лет, однако из них два миллиона находятся на оккупированных Германией территориях, а также эмигранты, 5 млн. не годны к несению службы по здоровью, 3 млн. составляет минимально необходимое количество рабочих для военной промышленности и железнодорожного транспорта[686]. Можно добавить, что за 1915–1916 годы число дезертиров в русской армии могло достигнуть 1.5 млн. человек[687]. В такой ситуации государство не имело возможности предоставить армии необходимые ей пополнения в размере примерно 300 тыс. человек в месяц.

Характерно, что в докладе особого совещания говорилось о необходимости использовать внутренние ресурсы. В частности, речь шла о неэффективности организации армейской структуры. «Ни одна из армий воющих держав не имеет столь громадных тылов, как наша. Так, во Франции численный состав тыла, не считая запасных батальонов, относится к численности фронта как один к двум, у нас как два с четвертью к одному, то есть в четыре с лишком раза больше… уменьшение тыловых частей хотя бы на одну четверть даст новый контингент бойцов в миллион с лишком людей»[688]. Кроме того, в докладе делался акцент на излишне расточительном отношении военного командования к имеющимся ресурсам. «В армии прочно привился иной взгляд, а именно, что при слабости наших технических сил мы должны пробивать себе путь к победе преимущественно ценой человеческой крови. В результате, в то время, как у наших союзников размеры ежемесячных потерь их армий, постепенно и неуклонно сокращаются, уменьшившись во Франции по сравнению с начальными месяцами войны почти вдвое, у нас они остаются неизменными и даже обнаруживается склонность к их увеличению. Настоятельно необходимо внушить всем начальствующим лицам, что лёгкое расходование людской жизни, независимо от чисто гуманитарных соображений, недопустимо, потому что человеческий запас у нас далеко не неистощим»[689].

Так или иначе, но к весне 1916 года дефицит источников пополнения армии стал очевиден. Тем не менее, несмотря на тяжёлую ситуацию с резервами, вопрос о призыве в действующую армию всех тех, кто был ранее освобождён от призыва, ещё не был в числе приоритетных. В частности, в 1916 году в совете министров обсуждался вопрос о привлечении финнов к воинской повинности и принудительным работам для нужд обороны. Рассматривался вопрос о 200 тыс. новобранцев[690]. Но никакого конкретного решения принято не было.

Такая же ситуация была и с той частью мусульманского населения, которое не подлежало призыву. Во многом это было связано с тем, что российские власти не хотели его вооружать, их по-прежнему беспокоила проблема лояльности. Тем более что среди противников России находилась Османская империя. К тому же опыт Австро-Венгрии в ходе той войны наглядно продемонстрировал, что неоднородность армии стала для неё проблемой. В частности, её славянские формирования не были слишком лояльны своему государству. Солдаты и офицеры из славян, в частности чехи, часто переходили на сторону родственной им России. Российские власти опасались проявлений такой же нелояльности и среди собственных мусульман. Поэтому их и не собирались призывать в действующую армию. В армию разрешалось включать только добровольцев вроде туркмен-текинцев воевавших в составе Текинского полка или жителей Северного Кавказа, служивших в Дикой дивизии. На этом фоне возникла идея мобилизовать тех, кто был освобождён от призыва, на тыловые работы. Позиционный характер ведения войны предполагал необходимость масштабного строительства оборонительных сооружений в ближайшем тылу фронта. В том числе на случай прорывов войск противника, что в 1915 году привело к отступлению русской армии из Польши. Для такого строительства требовалось большое количество рабочих рук.

В 1917 году генерал Андрей Шуваев, который был министром обороны в 1916 году, давал показания чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства об обстоятельствах принятия решения о призыве «инородцев» на оборонительные работы. Шуваев отметил, что был назначен на пост министра 15 марта 1916 года. После этого он получил требование ставки доставить в армию 300 тыс. человек пополнения в месяц и ещё миллион рабочих для тыловых работ. При том, что, по его словам, в это время в России было не больше двух миллионов человек, которые могли пойти на комплектование армии. В связи с этим встал вопрос о том, где взять людей.

Но для привлечения к исполнению работ людей, которые были освобождены от призыва, таких как жители Средней Азии, Казахстана, Сибири и Кавказа, требовалось законное основание. Потому что фактически речь шла о введении воинской повинности для целых категорий населения. Шуваев же посчитал, что в данном случае новый закон не требуется, а можно было следовать уже существующему закону о реквизициях, которые позволяли привлекать местных жителей для проведения оборонительных работ. На вопрос председателя комиссии, «каким образом, по этому закону вы находили возможным жителей, скажем, Туркестанского края, брать и везти на театр военных действий?», Шуваев ответил, что «если нельзя местных жителей везти дальше своей деревни, то этот закон теряет всякое значение». При этом он отметил, что сам он выступал за то, что нужно ввести воинскую повинность и что как раз этот вопрос прорабатывался до его назначения. Председатель комиссии уточнил, «нужно было издать закон о том, что инородцы перестают быть свободными от несения воинской повинности?». С этим Шуваев согласился с некоторыми отступлениями[691]. В итоге военный министр Шуваев обратился к Николаю II за документом, который был оформлен в виде повеления, согласно которому и было принято решение призвать так называемых «инородцев» на тыловые работы.

Таким образом, с тем чтобы не направлять на трудовые работы призывников, было решено использовать для этого людей из азиатских районов. Это позволяло получить бесплатную рабочую силу и одновременно освободить призывников для пополнения действующей армии. Однако здесь возникал важный момент. Российские власти в 1916 году не решились пойти по пути принятия нового закона о призыве, что подразумевало бы распространение на мусульманское население империи воинской повинности. Потому что это означало в итоге прийти к вооружению той части населения, которое считалось не совсем лояльным.

В отличие от своих союзников британцев и французов, которые активно использовали на европейском театре военных действий войска из своих колоний, власти Российской империи не могли пойти на такой шаг. И это как раз и была очевидная ловушка территориально интегрированной империи, где условно лояльное и также условно нелояльное население географически находились в одном пространстве, но в разных системах координат с различными правами и обязанностями.

В итоге 25 июня 1916 года появился документ за подписью Николая II «О привлечении мужского инородческого населения империи для работ по устройству оборонительных сооружений и военных сообщений в районе действующей армии, а равно для всяких иных необходимых для государственной обороны работ». Использование формата «повеление» позволяло обойти юридические формальности.

Позднее 13 декабря 1916 года Александр Керенский во время выступления в Государственной Думе заявлял: «Я утверждаю, что само Высочайшее повеление (документ от имени Николая II о призыве «инородцев» на тыловые работы. — Прим. авт.) нарушило основной закон Российской империи, 71-ю статью, говорящую о том, что «русские подданные обязаны отбывать повинность» только «согласно постановлению закона». В этом указе сделана ссылка на закон о реквизиции, прошедшей по 87-й статье, но эта ссылка совершенно не верна. И действительно, если вы возьмёте ст. 137, 138, 139 и следующие статьи Закона о реквизиции по приказу 1914 года по военному ведомству. То вы увидите, что правила о реквизиции не предусматривают того случая, который предусмотрен указом от 25 июня»[692]. Для всех заинтересованных сторон само по себе появление этого документа было неожиданным и произвело довольно шокирующее впечатление. Естественно, это в первую очередь напрямую задевало тех, кто подлежал мобилизации. Но и представители российской администрации на местах вполне осознавали все трудности организации такого массового призыва большей части мужского населения в отдельном районе и возможные негативные последствия такого решения.

Согласно указу мобилизации подлежали все мужчины в возрасте от 19 до 43 лет. Это было беспрецедентно много для любого общества. Тем более, что в самой России в ходе войны призыв осуществлялся постепенно, по определённым возрастным категориям. К тому же значительная часть населения освобождалась от призыва в связи с болезнями, занятостью в оборонной промышленности и т.д. Естественно, что не могло быть речи ни о какой промышленности оборонного значения в Казахстане и Средней Азии. Точно так же в этих районах империи не было возможности провести врачебную проверку такого большого числа людей, чтобы определить их пригодность к мобилизации. В целом в виду отсутствия системы учёта населения у властей не было необходимой информации, которая позволила бы учесть, к примеру, потребности экономики. Получается, должны были брать практически всех.

В связи с этим весьма показательно мнение помощника военного министра Фролова по Главному штабу, высказанное 26 июля 1916 года в докладе о мерах по проведению мобилизации в Туркестанском крае, принятых новых генерал-губернатором А.Н. Куропаткиным. «В России привлечение мужского населения к участию в войне в возрасте от 19 до 43 лет ещё не завершено и производилось в течение двух лет. Население постепенно теряло часть своих рабочих сил и приспособлялось. В Туркестане одновременное и быстрое привлечение всего мужского населения в возрасте от 19 до 43 лет было бы страшным ударом для населения прежде всего в экономическом отношении… Кочевое население — скотоводы лишились бы в значительной степени своих стад, ибо утратили бы способность к перекочёвке (остались бы дети, старики и женщины). Потери государству от крутого проведения проектированной меры были бы громадны, одного хлопка было бы потеряно на сотню миллионов рублей. Потери скота, так нужного армии, тоже составили бы непоправимый ущерб интересам армии. Вместо спокойной окраины получилась бы окраина возбуждённая, способная при близости Афганистана, под влиянием фанатизма части населения создать России в тыловом, азиатском её районе тяжкие затруднения»[693]. Это мнение было высказано в докладе, написанном уже после начала волнений в Самаркандской области Туркестанского генерал-губернаторства, но ещё до начала выступлений в Семиреченской области и Степном крае.

В целом не совсем понятно, почему был выбран именно такой максимально жёсткий вариант. В этом не было практического смысла, особенно если учитывать, что местным органам государственного управления необходимо было организовать сбор сотен тысяч человек на весьма значительной территории и отправить их в прифронтовые районы в европейскую часть Российской империи. Сама по себе это была очень сложная логистическая задача, даже если полагать, что выполнение повеления Николая II не должно было столкнуться с какими-либо сложностями при её выполнении.

Александр Керенский в том же выступлении в Государственной Думе в декабре 1916 года говорил, «если бы в Тамбовской или Московской губернии внезапно была бы издана новая мера, которая требовала бы немедленного, во время разгара полевых работ увода куда-то в неизвестные пространства всего мужского трудоспособного населения, я спрашиваю вас, господа члены Государственной Думы, что в этой Тамбовской или Тульской губернии такая нелепая или сумасшедшая мера могла ли быть выполнена, а если бы она начала применяться, то какие последствия были бы в этой Тамбовской губернии. Я утверждаю, что те же самые последствия или может быть, гораздо в большем размере, чем они были в Туркестане и Степных областях»[694].

Для населения Средней Азии и Казахстана распоряжение российских властей создавало чрезвычайную ситуацию. Речь шла об одномоментной потере большей части трудоспособного мужского населения. Это был серьёзный удар по экономической жизни одновременно и земледельцев, и кочевников. Кроме того, население Средней Азии и Казахстана воспринимало освобождение от воинской повинности как результат договорённостей с Россией об условиях присоединения к ней. В связи с тем, что окончательное присоединение произошло относительно недавно, это всё ещё было актуально. Помимо этого, местное население в связи с войной платило специальные налоги. В частности, «с 1 января 1915 года особый военный налог. Согласно закону военный налог надлежало взимать в течение трёх лет с 1915 по 1917 годы во всех областях Туркестанского края в размере 21%, как дополнительный сбор с нижеследующих обложений: кибиточной подати, государственного поземельного налога, поземельной и государственной оброчной подати, государственных налогов с городских недвижимых имуществ и промыслового»[695].

Ещё ряд обстоятельств носили больше эмоциональный характер. Например, тот факт, что мусульман призывали на войну против Османской империи. Кроме того, с либеральной точки зрения, всё-таки в России имела место либерализация после первой русской революции 1905–1907 годов, население региона не было представлено в российском парламенте. В данном случае мог быть актуален известный либеральный тезис — без представительства нет налогов и, соответственно, обязанностей перед государством. Конечно, такие идеи могли быть распространены только среди небольшой группы людей, получивших высшее образование в России. Однако население в целом не только не ощущало себя частью Российской империи, оно воспринимало её политику весьма негативно.

Если говорить об оседлом населении Средней Азии, то его отношение во многом определялось религиозными авторитетами. Политика же российского государства по отношению к ним была не столько сдержанной, сколько довольно враждебной. По крайней мере, после завоевания Средней Азии российские власти в деле управления регионом фактически отказались опираться на авторитет религиозных деятелей. Более того, военные губернаторы Туркестаном стремились ограничивать влияние исламских улемов. Собственно, это и стало причиной Андижанского восстания 1898 года.

В то же время, для кочевого населения региона, казахов и киргизов, ситуация к 1916 году была чрезвычайно тяжёлой. Изъятие земель в пользу русских переселенцев приобрело особенно большие масштабы после 1910 года. Это ставило казахов и киргизов в исключительно сложное положение, из которого не было очевидного выхода. Российские власти довольно последовательно отказывались от землеустройства кочевников, потому что это легитимизировало бы их владение землёй. К примеру, весной 1912 года представители семи аулов Чимкентского уезда написали письмо министру земледелия и государственных имуществ. В письме они указывали на изъятие поливной, неполивной и пастбищной земли в пользу русских переселенцев, которое поставило их в критическое положение. В связи с этим они просили выделить им земли достаточной для оседлого существования.

Ответ на это письмо поступил от переселенческого управления главного управления землеустройства и земледелия и был очень показателен. «Устройство киргиз на оседлом положении не может быть выполнено одновременно во всех волостях, так как требует значительных затрат денежных средств, времени и межевых сил, поэтому такое устройство может выполняться лишь постепенно, в порядке поступления о том заявлений от киргизского населения и в соответствии с интересами населения края русскими людьми»[696]. В принципе это формальная отписка, в ней важно указание о приоритете для поселения русских крестьян.

Казалось бы, вполне логично было бы в сложившейся ситуации наделить казахов землёй, например, из того же расчёта, что и русских поселенцев. Или, как минимум, до появления поселенцев урегулировать тем или иным способом статус земли для местного населения, пусть даже это коснулось бы только части их владений. В частности, такое решение предлагало российское военное министерство. «Вполне соглашаясь с необходимостью увеличить русское население в Семиречье и вообще в Туркестане, военное ведомство считало, что нельзя ради этого создавать «острый окраинный «киргизский» вопрос» и необходимо, временно закрыв край для переселения, сначала минимально урегулировать земельные права местного населения»[697]. Дело здесь было в том, что передача местному населению земли, даже при условии перехода к оседлому проживанию осложнило бы дальнейший процесс изъятия земель для нужд русских переселенцев. В то время как обустройство последних имело для российской администрации несомненный приоритет. «На совещании высших чинов МВД в 1907 году откровенно заявило, что если сначала землеустраивать казахов, то лучшие земли достанутся им, а это «обидно для русского крестьянина и не может быть оправдано». При этом речь шла только о землеустройстве казахов, переходящих к земледелию»[698].

Более подробно мы рассматривали земельный вопрос в Казахстане в предыдущей главе. В контексте же событий 1916 года имеет значение, что территории проживания казахов и киргизов оказались в значительной степени стеснены землями, занятыми русскими поселенцами. Причём, процесс переселения крестьян из России продолжал развиваться, в связи с чем сохранялась тенденция продолжения потери земель казахским и киргизским населением. В то же время ситуация усугублялась с отказом российских властей в принципе решать вопрос с земельным обустройством местного населения.

Естественно, что всё это в общем создавало крайне негативное отношение среди местного населения Казахстана и Средней Азии к политике Российской империи в регионе. Естественно, что тезис «нет налогов и обязанностей без представительства» не был известен в широких массах населения. Но очевидно, что в целом оно воспринимало Россию как чуждую их интересам внешнюю власть, действия которой создают им проблемы. Постоянные изъятия земли и перспектива в любой момент потерять оставшуюся ставили их в отчаянное положение. Но при этом российская власть обладала военно-политической мощью, с которой очевидно необходимо было считаться.

Весной 1916 года Российская империя была без сомнения весьма могущественным государством. Никто не мог представить, что через год империя рухнет. Собственно, власти империи также так думали, поэтому не учли всех возможных рисков своего решения о призыве «инородцев». Естественно, что вообще они не предполагали какой-либо возможности выступления. Соответственно, не учитывали степени накопившегося напряжения и связанного с этим недовольства у местного населения имперской политикой. Тут вполне логично встаёт вопрос о том, что было причиной, а что поводом в указанных событиях. Решение о призыве, несомненно, было поводом, а причины были связаны с накопившимися противоречиями, главным образом вокруг земельной политики империи.

Характерно, что сами власти полагали, что в регионе у них нет особых проблем и не ожидали встретить сопротивления. В частности, когда в первый год войны российская армия столкнулась с дефицитом вооружений, не только тяжёлой артиллерии и снарядов, но и стрелкового оружия, было принято решение собрать оружие у населения. В том числе винтовки были изъяты у русских поселенцев и отправлены в армию. С декабря 1914 по 1 январь 1916 года было сдано 7.5 тыс. винтовок[699]. При этом ранее русские поселения рассматривались как опорные пункты российской власти. «Местная администрация имела в виду водворением в степи русского населения обеспечить пути сообщения, развить в крае сельскохозяйственную промышленность, повлиять на нравы кочевников, приучить их к оседлости, а также довести русское население до такой численности, чтобы возможно было из его среды укомплектовывать расположенные в крае части войск»[700].

Татьяна Котюкова высказала соответствующее мнение: «мы полагаем, что взгляд на русские посёлки как на боевые единицы имел место в переселенческой политике. Безусловно, кроме внутреннего фактора — недоверия к коренному населению — существовал и внешний фактор — приграничное положение Туркестана, и сложнее сказать, какой был важнее»[701]. Собственно, в этом не было ничего необычного для европейских поселенческих колоний, размещённых в среде местного населения. Особенно там, где у последнего изымали землю в интересах европейских поселенцев. Так поступали немцы в Юго-Западной Африке, французы в Алжире, англичане в Центральной и Южной Африке. Фермы и посёлки выступали как маленькие крепости в заведомо недружественном окружении. Но это и не удивительно с учётом масштабов изъятия земель у местного населения.

В связи с этим вполне логично, что крестьянские посёлки и казачьи станицы также воспринимались как своего рода опорные пункты Российской империи в регионе, который находился в процессе активного освоения российскими властями и населением. Вряд ли можно согласиться с мнением Татьяны Котюковой о равной значимости внешнего фактора по сравнению с внутренним вследствие того, что Туркестан находился в приграничном регионе империи. Маловероятно, что России была настолько необходима поддержка ополчений из местного русского населения в её отношениях с весьма слабыми азиатскими соседями. Китай всю вторую половину XIX и начало XX веков осуществлял попытки догоняющего развития. В это время Китай терял территории, которые отходили европейским странам под концессии, включая в этот ряд и Россию. Бухарский эмират находился в зависимости от России. Иран и Афганистан пытались осуществить модернизацию, но были также весьма слабы в военном и экономическом отношениях. С Великобританией, единственным европейским противником в этой части Азии, Россия в 1907 году заключила договор. Так что если поселенцы из России и рассматривались в качестве опоры российского присутствия в регионе, то это было связано именно с внутренними задачами.

Но при этом характерно, что российские власти осуществляли призыв в армию среди русских поселенцев в тех же пропорциях, что и в остальной империи. Например, из Акмолинской области было призвано в армию 60.6% от всех трудоспособных мужчин (имеется в виду русское крестьянское население и казачье одновременно), в то время как из Пермской губернии только 36.8%, из Петроградской 39.7%[702]. К тому же на фронт ушли кадровые части местного военного округа. При том, в 1916 году во всём Туркестане находилось 89.949 военнопленных, из них 2249 офицеров и 87.700 солдат[703]. Все эти моменты демонстрировали полную уверенность властей в устойчивости ситуации в Туркестане и Степном крае. Как стало ясно позднее, уверенность была явно чрезмерной.

Хотя это имело отношение далеко не ко всем представителям центрального управленческого аппарата. В этом смысле показательна телеграмма, которую 16 июля 1916 года высокопоставленный чиновник российского министерства иностранных дел В. фон Клемм отправил политическому агенту России в Бухарском эмирате А. Беляеву. В ней говорилось, «для вашего личного сведения, призыв туземцев Туркестана и других окраин на рабочую повинность состоялся без участия и даже без ведома министерства иностранных дел, главного штаба и туркестанского генерал-губернатора. Однако изменить теперь принятое решение невозможно»[704]. Для бюрократической практики такая формулировка является высшей возможной степенью проявления несогласия с принятым решением. Тем более что фон Клемм говорит от имени не только своего ведомства, но и других управленческих структур.

В то же время местные власти в целом всегда имели более объективный взгляд на ситуацию в Туркестане. Например, назначенный в 1908 году генерал-губернатором Туркестана генерал П. Мищенко отмечал ««искусственное развитие» переселения, приближающего «грозный призрак» земельного голода в Туркестане» и рассматриваемого местным населением, как насилие, редкое «даже во времена наиболее непопулярных ханов»[705]. Граф К. Пален, который был направлен в Туркестан с задачей проведения ревизии в 1909 году предупреждал, что «продолжение прежней политики скоро будет возможно только под охраной военной силы»[706]. Военный министр В. Сухомлинов в том же году писал, «раз мы вступили на путь, который может потребовать применения силы, то необходимо, чтобы таковая была в наличности»[707]. Но Первая мировая война привела к изменению ситуации, российское военное присутствие в регионе заметно снизилось.

Кроме того, Россия потерпела ряд тяжёлых поражений, оставила противнику часть своей территории. Причём некоторые беженцы с занятых Германией земель, всего около 70 тыс. прибыло в Туркестан. «Появление беженцев не только осложнило продовольственное положение, но и заставило население говорить о том, что русская армия терпит поражение и русская власть не такая сильная, как раньше»[708]. Среди той части обычного населения в Средней Азии и Казахстане, которая негативно относилась к российской политике в регионе, это вызывало сомнения в прежней силе Российской империи.

Хотя конкретно на турецком и австро-венгерском фронтах Россия одерживала победы, но для многих обывателей в российской Азии более важно было то, что терпит поражения от коалиции, в которую к тому же входила ещё и Османская империя. В результате возникали иллюзии, что империя постепенно слабеет. «Внешние доказательства слабости самодержавия были для коренного населения Туркестана более значимыми, чем панисламистская и протурецкая пропаганда. Они оказали существенное влияние на изменение настроений коренного населения, вселяя в него уверенность в возможность неповиновения власти «белого царя»»[709]. И это всё происходило на фоне того отчаянного положения, в котором находилась существенная часть населения региона, в том числе из-за постоянно существующей угрозы потери земли и возникавшей в связи с этим проблемы выживания. Во многом именно поэтому распоряжение о призыве на тыловые работы от 25 июня 1916 года стало своего рода последней каплей, которая спровоцировала прорыв всех накопившихся в регионе противоречий.

В начале июня в ставке российской армии обсуждался вопрос о строительстве оборонительных сооружений в прифронтовой зоне. Потребность в рабочих для данного строительства была определена в 1 млн. человек. 6 июня Управление воинской повинности МВД отправило в Туркестан секретную депешу. В депеше ставился вопрос о том, следует ли ожидать проблем в случае призыва «инородцев»[710]. Очевидно, что такое масштабное строительство, для которого потребовалось 1 млн. рабочих, было спровоцировано синдромом тяжёлых поражений российской армии в 1915 году. Руководство империи не хотело больше допускать повторения таких ситуаций и стремилось перестраховаться. Поэтому появилась цифра в 1 млн. человек, несмотря на то что она явно выглядела чрезмерной, особенно в плане напряжения в логистике и снабжении такого количества дополнительных людей в прифронтовой зоне.

Собственно, здесь налицо была бюрократическая логика. Если есть проблема — военное превосходство Германии, то надо поставить задачу построить оборонительные сооружения и определить источники для её выполнения. В данном случае, раз речь шла о миллионе человек, то без набора рабочих из Туркестана и Степного края уже было не обойтись. Поэтому власти не стали даже ждать ответа из Туркестана от местной русской администрации и выпустили указ в форме императорского повеления. Хотя целесообразность такого строительства в ситуации, когда оборона имела явное преимущество над нападением, в принципе вызывала большое сомнение.

2–3 июля 1916 года в Ташкенте по вопросу организации мобилизации рабочих состоялось совещание руководства Туркестана под председательством исполняющего обязанности губернатора М. Ерофеева. Сложность ситуации заключалась в том, что сам по себе указ не содержал рекомендаций относительно порядка проведения мобилизации Туркестана и Степного края, всё оставалось на усмотрение местных властей. Характерно, что у последних не было объективной информации о населении региона. Здесь не проводились переписи, не было метрик с указанием возраста и прочих моментов, связанных с учётом населения.

Суть проблемы заключалась в том, что к 1916 году у России в принципе не было в данном регионе развитой бюрократической системы управления. Русские чиновники были немногочисленны и ограничивались внешним контролем за ситуацией. Например, в Ферганской области с населением в 1.5 млн. человек, количество российских чиновников, включая уездных начальников, их помощников и полицейских инспекторов, составляло всего 17 человек. Для сравнения в Елизаветпольской губернии с населением в 800 тыс. человек их было 43[711]. В то же время в регионе не было и местной бюрократии условно европейского типа, которую, к примеру, англичане создали в Индии. В российской Азии сохраняли самоуправление на основе местных традиций, что не требовало от государства расходов на создание и содержание местной бюрократии. Это было следствием политики Российской империи по консервации ситуации в регионе. Модернизация, по сути, была связана исключительно с русскими анклавами на территории Туркестана и Степного края. Она затрагивала традиционное общество только косвенно, когда втягивала его в орбиту своих интересов.

В обычной ситуации этого было вполне достаточно. Военная мощь Российской империи гарантировала лояльность местного населения, даже, несмотря на постоянное давление на его интересы. При этом фактическое управление местным населением осуществлялось местными властями и финансировалось за счёт местных ресурсов. Для российской администрации это была наименее затратная ситуация, ей не нужно особенно было заниматься делами коренного населения. Но это привело её к обратной зависимости от низового управленческого звена. Особенно ярко это проявилось в неординарной ситуации, как раз такой, какой стал призыв на работы согласно указу от 25 июня. В частности, отсутствие объективной информации об обществе элементарно не давало русской администрации возможности получить данные, к примеру, о возрасте населения. Соответственно, невозможно было понять, кто именно подлежит призыву, а кто нет. В результате всё было поставлено в зависимость от местной администрации, на которую чиновники в Ташкенте и возложили ответственность за проведение призыва.

Хотя губернатор Ферганы А. Гиппиус возражал против набора людей силами местной администрации. Он полагал, что тяжесть набора в итоге упадёт на беднейшие слои населения. По его мнению, можно было ввести денежную повинность для зажиточных слоёв населения и рабочую для остальных, а также практику денежного выкупа, когда подлежащие мобилизации богатые люди нанимают себе заместителей[712]. Но совещание с этим не согласилось. Скорее всего, потому, что не хотело связываться с организацией процесса. Проще всего было передать всё на местный уровень. Возможно, если бы объём призыва не был таким большим, такая тактика бы сработала. Но в этот раз в Степном крае и в Туркестане требовалось мобилизовать слишком значительную долю населения, это затрагивало практически каждую семью, что не могло не сказаться на их экономическом положении.

Естественно, что возникло напряжение в связи с составляемыми местными властями списками мобилизованных. Кроме того, большое внимание привлекали также исключения из списков, которые делали местные власти. Здесь открывалось обширное поле для злоупотреблений. Важно и то, что не было предусмотрено никаких исключений, к примеру, для мусульманских религиозных деятелей. В то время как для оседлых районов Туркестана их позиция имела большое значение. В результате такой спешки и непродуманности сразу возникла довольно нервная обстановка, в которой, к тому же, распускались самые разные слухи.

К примеру, относительно ситуации в кочевых районах показательна телеграмма от 9 августа 1916 года, которую военный губернатор Семиреченской области генерал Фольбаум направил генерал-губернатору Куропаткину. «Обязываюсь доложить, что по приходящим со всех сторон сведениям, восстание киргизов Верненского уезда вызвано провокацией. Началось дело с неуместных шуток русских мещан и крестьян, что киргизов пошлют резать проволоку, что их посылают на войну с целью «поубивать», что заставят копать окопы, в которые потом будут становиться войска…. С провокациею со стороны русских борьба невозможна и потому виновных не оказывается. Имею, однако, сведения, к великому прискорбию, что были и злостные провокаторы, полагавшие, что бунт киргизов принесёт выгоды русским, как при подавлении мятежа, так и после возможной конфискации земель»[713]. В оседлых районах распространялись слухи, что на самом деле речь идёт о мобилизации не на тыловые работы, а на войну. Прокурор Ташкентской судебной палаты в рапорте министру юстиции сообщал, что наблюдалось «довольно прохладное отношение российских чиновников к своим обязанностям. В некоторых случаях они приказывали собирать местное население для разъяснения указа, а сами на эти собрания не прибывали… В итоге стали распространяться сведения о том, что это не набор на тыловые работы, а скрытый призыв на фронт, необходимый для того, чтобы истребить населения Туркестана, а на его место переселить русских»[714]. В целом жёсткость повеления от 25 июня 1916 года, возникновение в связи с этим напряжения в обществе, а также распространение различных слухов создали крайне нервную обстановку, которая и спровоцировала начало выступлений.

Первые волнения произошли в Ферганской долине. В городе Ходженте 3–4 июля произошли нападения на местных служащих, 7 июля волнения начались в Ташкенте, 13 июля перекинулись в Джизак. В этом городе был убит уездный начальник полковник Рукин, это был уже прямой мятеж против российской власти. 18 июля Туркестан был объявлен на военном положении, началось активное использование войск против восставших. 22 июля губернатором был назначен генерал Алексей Куропаткин. 30 июля в связи с волнениями было принято решение об отсрочке призыва до 15 сентября 1916 года.

После 30 июля можно было ожидать, что волнения прекратятся. Российские власти предприняли все соответствующие сложившейся ситуации меры. С одной стороны, были проведены акции устрашения. В частности, была устроена карательная операция в Джизаке в ответ на убийство уездного начальника Рукина. На упомянутом выше заседании Государственной Думы 13 декабря 1916 года депутат Александр Керенский говорил, что население из Джизака было изгнано, а сам город был планомерно уничтожен. «Я, господа, будучи на двух фронтах. Западном и Кавказском, нигде не видал столь идеально уничтоженного вражеского города, как этот Джизак, находящийся в России. Но этим не ограничились, господин туркестанский генерал-губернатор издал приказ о конфискации всех земель всех туземных жителей города Джизака — площадь самого города и его окрестностей»[715]. С другой стороны, набор рабочих отсрочили на полтора месяца с тем, чтобы несколько успокоить население и получить возможность внести изменения в процесс мобилизации. В частности, от призыва были освобождены религиозные деятели. Но уже в начале августа волнения перекинулись на районы с кочевым населением, а это сразу придало им принципиально другой характер.

Оседлое земледельческое население меньше, чем кочевое сталкивалось с изъятием земель в пользу русских поселенцев. В частности, это было связано с тем, что оседлые районы Туркестана были главными производителями хлопка для российской промышленности. При этом русские крестьяне не имели соответствующих навыков для работы на поливных землях, где в основном производился хлопок. Кроме того, оседлое население традиционно являлось податным в различных восточных государствах и для него было привычно находиться под весьма жёстким государственным давлением. Проявление жёсткости со стороны российских войск в июле 1916 года, в частности, в Джизаке, привело к тому, что волнения в оседлых районах сравнительно быстро, в течение июля 1916 года, завершились.

В то же время в кочевых районах из-за земельного вопроса ситуация была крайне напряжённой. Земля здесь всё ещё весьма активно передавалась в пользу русских переселенцев, количество которых в предвоенные годы постоянно росло. При этом никто из кочевников не мог быть застрахован от того, что завтра его земли не попадут под процедуру изъятия. В частности, даже переход к земледелию не гарантировал казахам и киргизам сохранности их земель, у них изымали в том числе и поливные сельскохозяйственные земли. Кроме того, отказ российских властей в принципе каким-то образом решать вопрос с земельным обустройством местного населения не мог не вызывать самые серьёзные опасения. В свою очередь, они провоцировали появление страхов в один момент вообще потерять землю в пользу все увеличивающегося потока крестьян-переселенцев из европейской России. Так что неопределённость с будущим, связанная с постоянным, причём всё возрастающим давлением со стороны внешней силы — Российской империи, создавали высокую степень напряжённости среди кочевников казахов и киргизов.

Ещё одно обстоятельство было связано с племенной организацией кочевого общества. Хотя прежние крупные племена уже не имели такого значения как до присоединения к России, тем не менее племенная структура продолжала оставаться в основе организации казахского и киргизского обществ. Это означало высокую степень внутриплеменной солидарности, а значит, и организованности. Кроме того, в отличие от оседлого населения Средней Азии кочевники не имели длительного опыта нахождения под серьёзным государственным давлением. И, наконец, в отличие от оседлых жителей за счёт кочевого образа жизни у них всё ещё сохранялось больше пространства для манёвра. Таким образом, племенная организация могла обеспечить быструю и согласованную реакцию на внешнее воздействие. В то время как кочевой образ жизни содействовал мобильности, а наличие пространства создавало возможности для маневрирования. В том числе для того, чтобы попытаться уйти от карательных отрядов, откочевав за пределы Российской империи.

Первые столкновения в степных районах произошли в конце июля — начале августа 1916 года. Согласно докладной записке исполняющего делами военного губернатора Семиреченской области генерала Алексеева туркестанскому генерал-губернатору Куропаткину «первым значительным столкновением можно считать нападение киргизов Емельской и Барлыкской волостей Лепсинского уезда 24 июля — 1 августа на Тахтинский таможенный пост и сел. Пограничное в Алакульской долине, вызванное желанием киргизов прорваться в Китай. 3 августа беспорядки произошли в урочище Ассы. 10 августа можно считать началом мятежа в Пржевальском и Нарынкольско-Чарынском участке Джаркентского уезда»[716]. Сам Куропаткин 22 февраля 1917 года написал уже на имя Николая II, что первые волнения в кочевых районах произошли 6 августа, когда две волости в долине реки Ассы оказали сопротивление призыву. К 9 августа были разгромлены все почтовые станции от Курдая до Верного[717]. Туркестанский и ташкентский епископ Иннокентий в своём отчёте синоду написал, что «в начале августа восстание с особой силой вспыхнуло около Верного. Здесь было сожжено пять почтовых станций, испорчен телеграф, уведён скот и разграблено несколько селений. Самый город Верный был поставлен в осадное положение»[718]. Указанные сообщения, за исключением Пржевальска, в основном касаются северной части Семиреченской области, где в восстании участвует в основном казахское население.

В населённых киргизами южных районах волнения также начинаются примерно с 6–7 августа. Восставшие нападают на русские селения от Пишпека и Токмака до Пржевальска. Тот же епископ Иннокентий описывает ситуацию в одном таком селении. «8 августа киргизы подвергли нападению станицу Самсоновскую. Всех убитых насчитывается 33 человека, из коих 11 станичных жителей, 14 пасечников и 8 из Васильевской партии. Уведённых в плен и без вести пропавших около 17 человек, из этого числа большая половина женщины и дети. Также было раненых человек 60, из которых 32 тяжелораненых»[719]. В селе Кольцовка из 650 жителей осталось в живых 35[720].

Заметно, что события практически сразу приобретают весьма жёсткий характер. 28 ноября 1916 года в рапорте начальника Пишпекского уезда Рымшевича указывается, что «10 августа вспыхнули беспорядки в районе Беловодского участка, которые выразились в убийстве крестьянина села Беловодского Босова с сыном, уводе женщин и детей в плен, последние отпущены без причинения им каких-либо издевательств. 13 августа в Беловодское к беловодскому участковому приставу явились джамансартовский волостной старшина с почётными лицами и старостами и пристав их послал к беловодскому волостному старшине, где в помещение волостного правления были задержаны ещё 12 августа дружинниками в горах несколько сот пленных киргизов. Прибывшие явились в волостное правление, чтобы беловодский волостной старшина составил список как задержанных, так и явившихся. Во время переписи волостным старшиной всех киргизов к волостном управления собралась толпа крестьян и крестьянок… (услышали что бегут киргизы) толпа ещё хуже разъярилась и бросилась, кто что имея в руках — колья, вилы, топоры, на киргизов, получилась общая свалка и 517 киргизов оказались убитыми. Того же числа беловодским участковым приставом были отправлены в Пишпек под конвоем дружинников попутных селений 138 киргизов Тлеубердинской волости для заключения в Пишпекскую тюрьму. В пути часть арестантов за попытку к побегу была дружинниками убита, остальные доставлены в Пишпек в 1 часов вечера, где попытка бежать ими была повторена, и потому, они были все переколоты»[721].

Наиболее ожесточённый характер противостояние между местным населением и русскими поселенцами приобретает в Пржевальском уезде. В том же докладе генерала Алексеева указывалось, что «жертвой мятежа явилось преимущественно русское население Пржевальского уезда, в других же уездах пострадавших сравнительно мало»[722]. Епископ Иннокентий пишет, что «самый ужасный день для населения Пржевальского уезда был 10 августа. В этот день киргизы напали на селения Преображенское, Бобриково, Михайловское, Валериановку, Лизогубовку, Паленовку, Лепсинское, Иваницкое, Богатырское и другие»[723]. Ввиду удалённости данного уезда от основных центров Семиреченской области и отсутствия воинских отрядов восстание здесь фактически сразу же превратилось в столкновение двух групп населения — киргизского и русских поселенцев.

Причём в этом уезде в противостояние между местным киргизским и русским населением оказались вовлечены и представители других азиатских народов. К примеру, 20 сентября 1916 года начальник сыскного отделения города Верного Петров передал следующую информацию военному губернатору Фольбауму: «С Каркары капитаном Кравченко были выведены в село Аксу кашгарские торговцы. Жители этого селении убили из числа приведённых около 500 человек, взяли себе их деньги, а трупы побросали в речку. Из Сазановки были спасены и доставлены в Пржевальское 106 кашгарских туземцев, принимавших участие в защите села Сазановского от напавших киргизов. При следовании этих сартов в Пржевальск на них напали крестьяне села Пржевальского во главе со старшиной и убили 88 человек, забрав себе их деньги и лошадей»[724].

Другой пример относился к трагической судьбе пржевальских дунган. 14 ноября 1916 года тот же начальник Верненского сыскного отделения Петров составил протокол допроса мариинского волостного управителя дунганина Маджина Марафу. «Когда русские отогнали киргизов, китайцев, дунган китайско-подданных, сарт-калмыков и кашгарлыков и когда уже русские расправились с мариинскими дунганами за измену, побоище перешло на улицы Пржевальска, где озверевшая толпа, бывшая хорошо осведомлённой о зверствах дунган, направляемых против русских, стала беспощадно избивать всех дунган Пржевальска. Здесь погибло по приблизительному расчёту около 140 дворов, или около 1500 человек. Осталось в живых всего восемь человек дунган»[725].

Взаимная ожесточённость противоборствующих сторон наглядно демонстрирует глубину накопившихся противоречий. Характерно, что наиболее жестокий характер борьбы между двумя группами населения принял именно в населённых киргизами районах. Скорее всего, это связано с тем, что в горных районах земельный вопрос стоял острее, чем в степных. В горной местности вообще было не так много удобной земли. В степных районах земли было в принципе больше и далеко не вся она подходила для сельскохозяйственного производства. Поэтому хотя казахи оказались в сложной ситуации, но у них ещё было некоторое пространство. В то время как в киргизских районах русские поселения размещались только на наиболее подходящих землях, в частности, в Чуйской долине и вдоль озера Иссык-Куль, в итоге киргизы таким образом теряли самые лучшие территория. Де-факто русские поселения оттесняли их в горы и этот процесс активно развивался. У киргизов действительно было критическое положение. Их атака на русские поселения была отчаянной, но во многом инстинктивной попыткой избавиться от проблемы.

В свою очередь, у проживавшего севернее гор Алатау казахского населения положение с землёй было достаточно тяжёлым, но пока ещё не настолько критичным. Если в киргизской части Семиреченской области вопрос стоял о выживании в горных условиях, то в казахской части этой области Туркестанского губернаторства проблема была связана с постепенным вытеснением с наиболее удобных земель, в основном в предгорьях, в более пустынные районы. Причём вытеснение шло с земель, удобных как для пастбищного животноводства, так и земледелия. В первом случае речь шла о сохранении кочевого образа жизни, но в худших условиях. Во втором случае это закрывало возможность для перехода кочевников к земледелию.

В этой связи характерно, что в Семиреченской области наибольшее ожесточение имело место в горных районах современной Киргизии — Пишпек, озеро Иссык-Куль, Пржевальский уезд, а также в казахской части Джаркентского уезда. Кроме того, активные выступления происходили вдоль дороги от Пишпека до Верного, а также в горных районах северной казахской части гор Алатау.

В Степном крае волнения против указа о мобилизации происходили повсеместно. 8 июля был убит волостной управитель в Уральском уезде, после чего последовали столкновения казахов с казаками в Лбищенском уезде. Затем начались волнения в Тургайском и Петропавловском уездах[726]. 14–16 июля волнения произошли в Усть-Каменогорском и Зайсанском уездах, здесь также убивали волостных управителей. Аналогичная ситуация имела место в Каркаралинском уезде[727]. В середине июля волнения произошли в Акмолинской области. Нападения в основном происходили на местных казахских представителей, ответственных за мобилизацию. При этом сжигались списки тех, кто подлежал призыву. В августе неповиновение русским властям стало охватывать всё большее количество казахского населения. Например, в Кургальджино собралось до 15 тыс. человек. Но в основном это было связано именно с сопротивлением властям, здесь не было нападений на русские сёла.

Заметим, что волнения в Степном крае в целом не привели к таким ожесточённым столкновениям между двумя группами населения, как это произошло в Семиреченской области. Эдвард Сокол полагал, что это связано с тем, что степные казахи в отличие от горных киргизов имели большую историю взаимоотношений с русским населением. За долгое время они адаптировались к ситуации, к тому же многие из них активно практиковали земледелие. По его мнению «Казахи сражались «Как джентльмены» в отличие от киргизов и других»[728]. Хотя такое определение выглядит излишне эмоциональным, когда речь идёт о восстании трудно определить, кто был джентльменом. Но данное высказывание американского историка показывает, что в степных областях восставшие противостояли представителям государства, а не населению, как в киргизской части Семиречья.

Кроме того, Сокол выделял несколько других причин, почему восстание в степных областях не приняло такого ожесточённого характера, чем в Семиречье. Так, он полагал, что большую роль сыграла дистанция, отделявшая степных казахов от границ Российской империи. Казахское население западных и центральных районов Степного края не имело возможности откочевать за границу, такая была у казахов и киргизов Семиреченской области и туркмен на границе с Персией. У степных казахов был также явный недостаток оружия, его было меньше, чем у пограничных туркмен и даже киргиз[729]. Отсутствие доступа местного населения к современному оружию в принципе значительно повлияло на ход восстания в Туркестане и Степном крае в 1916 году.

Это стало важной причиной, почему российским войскам удалось сравнительно малыми силами и в довольно короткие сроки справиться с выступлениями на огромной территории. Например, против пограничного туркменского племени иомудов, которое также отказалось выставлять рабочих по указу от 25 июня, был направлен Гюргенский отряд генерала Мадритова в составе 8 батальонов, 15 сотен, 18 орудий и 17 пулемётов[730]. Такой внушительный отряд против одного племени был выделен не только потому, что иомуды проживали на самой границе с Ираном, это имело стратегическое значение, но также и в связи с тем, что они были вооружены современным огнестрельным оружием. Например, доверенный Русско-азиатского банка в Новом Ургенче Кисляков в начале 1916 года писал, что «туркмены почти поголовно перевооружились на наши русские трёхлинейки нового образца. Не редкость встретить у них и десятизарядные винчестеры и прочее вооружение германского изделия»[731].

Но всё же более важной причиной сравнительно быстрого подавления волнений во многих районах степных областей было то, что они располагались между многочисленных русских селений. Напомним, что среди них были казачьи станицы, которые изначально рассматривались, как укреплённые пункты обеспечения российского присутствия в степи. Даже с учётом отправки части казаков на фронт, всё равно в станицах оставалось достаточное количество людей с опытом военной службы и с оружием, что позволяло сразу выставить военные отряды для подавления восстания. При их подавляющем превосходстве в огнестрельном оружии у восставших не было особых шансов. Кроме того, широкое распространение земледельческой практики снижало степень мобильности части казахского населения и, соответственно, повышало уровень его уязвимости.

Единственным, но важным исключением стал район Тургая, где был больше распространён кочевой образ жизни, в то же время практически не было русских крестьянских поселений и казачьих станиц. Соответственно, местные казахи обладали большими возможностями организации и при этом обладали пространством для манёвра и ведения классической степной войны. В результате здесь образовался наиболее значительный центр восстания в Степном крае под руководством Амангельды Иманова и Абдугаппара Жанбосынова. 22 октября 1916 года восставшие осадили город Тургай. Для снятия осады потребовалась отправка довольно внушительного экспедиционного отряда генерал-лейтенанта Лаврентьева в составе 17 рот пехоты, 19 казачьих сотен и эскадронов кавалерии, 14 орудий и 17 пулемётов. 16 ноября 1916 года осада была снята. Тот факт, что для снятия осады потребовалось столько времени и такое количество войск наглядно демонстрировало сложности ведения войны в степных условиях.

Для понимания общей ситуации в Тургае весьма показательно мнение генерала Лаврентьева, высказанное им 26 ноября 1916 года в телеграмме командующему войсками Казанского военного округа Сандецкому: «Огромные расстояния, отсутствие жилищ, карт местности, продовольствия, топлива, необходимость всегда иметь проводников среди озёр, барханов, камышей, лишают наши войска подвижности. При общем числе кочевого населения Тургайской области в 450 тыс. человек число мятежников, по примерному подсчёту мятежных волостей, достигает в Тургайском и Иргизском уездах до 50 тыс. аскеров. Пока они разбросаны по волостям, но уже стремятся соединиться в огромном скопище, действуя против городов Тургая и Иргиза, Карабутака и линии железных дорог. Не подлежит сомнению, что на умиротворение края потребуется не менее 1–2 годов»[732]. Характерно, что военные действия в Тургае продолжались до февральской революции в России, после которой войска получили приказ свернуть операцию.

В то время как в Тургае шли боевые действия, в Туркестане власти изучали последствия произошедших событий. 4 января 1917 года Куропаткин в докладе военному министру Шуваеву писал, что «в Ферганской области ранен 1 офицер и 6 нижних чинов. В Сыр-Дарьинской области убит один нижний чин и ранен 1. В Семиреченской области убито 3 офицера, 52 нижних чина, без вести пропало 75»[733]. В то же время среди гражданского населения в Семиреченской области было убито 2025 русских и 1088 пропало без вести. В Сыр-Дарьинской области убито 45 русских[734]. В феврале 1917 года Куропаткин говорил о 2325 погибших и 1384 пропавших без вести в Семиречье. Позднее он отметил, что в итоге оказалось, что убитых 1905 человек и 1105 пропало без вести. В Джизаке 83 человека убито, 70 пропало без вести[735].

Потери населения Туркестана и Степного края оценить гораздо сложнее ввиду отсутствия какого-либо учёта. Но они были очень масштабными. Андреас Каппелер считал, что только в Семиречье погибло более 100 тыс. казахов и киргизов, свыше 200 тыс. бежали в Китай[736]. В то же время Марко Бутино оценивает потери казахского и киргизского населения в этом регионе между 150 тыс. и 270 тыс. человек. Большая цифра, возможно, включает беженцев в Китай. Многие районы обезлюдели[737]. Если говорить о территории Казахстана в целом, то есть мнение Наили Бекмахановой, которая писала, что в течение 1915–1917 годов в Казахстане было отмечено сокращение численности казахов с 4 млн. 753 тыс. человек до 4 млн. 61 тыс. Особенно сильно число казахов сократилось в Семипалатинской, Семиреченской и Сыр-Дарьинской областях. Значительная часть из них бежала за пределы Казахстана[738].

Конечно, любые оценки потерь местного азиатского населения в такой ситуации носят условный характер, но они в любом случае были весьма значительными и существенно превышали известные потери русского населения. Всё-таки у правительственных войск, а в Семиречье также и местного крестьянского и казачьего населения, было подавляющее военное превосходство. К тому же нападения восставших на русские посёлки в Семиречье на первом этапе восстания создало негативный фон для действий карательных отрядов. Их действия были весьма жёсткими. Киргизские и казахские аулы подверглись настоящему разгрому. В частности, в Семиреченской области хозяйственные потери казахского и киргизского населения оценивались в 75% всех овец, 90% лошадей, всех голов крупного рогатого скота, половины верблюдов[739].

Здесь стоит отметить, что такие тяжёлые последствия восстания 1916 года для местного населения с самого начала были очевидны для немногочисленных представителей казахской интеллектуальной среды. К Первой мировой войне у казахов уже была пусть малочисленная, но довольно активная в политическом плане интеллектуальная элита. Казахи были представлены в первой и второй государственных думах России, имели средства массовой информации. Они стремились использовать эти возможности для защиты своих интересов в рамках российского государства, вполне отдавая себе отчёт в уязвимости положения кочевых народов империи в условиях разворачивающегося переселенческого движения. Приглашение в августе 1916 года в регион депутации Государственной думы, в которую вошёл Керенский, в том числе выглядела, как попытка использовать парламент для привлечения внимания к сложившейся ситуации и политике властей.

Сразу после появления указа Николая II казахские интеллектуалы выразили свою позицию. 8 июля 1916 года в передовице газеты «Казах» было написано, что «ныне объявленный приказ о мобилизации на тыловую работу загнал нас в тупик. Следовало бы выйти на защиту государства с оружием в руках наравне с другими. Навязанную нам чёрную работу считаем унижением. Но приказ царя — истина, и ему возражений быть не может… Легкомысленно уклоняться. Это будет разорение для населения»[740]. Это был достаточно трезвый взгляд на ситуацию, особенно в контексте возможного разорения.

7 августа в Тургае с разрешения местного губернатора прошло собрание казахских представителей из ряда областей Степного края, председателем был избран Алихан Букейханов. В ходе встречи участники предложили ряд мер для разрешения ситуации. В частности, предлагалось отложить призыв рабочих до 1 января 1917 года, а в южных уездах до 15 марта 1917 года, сформировать новые списки вместо старых, которые были составлены неправильно. Кроме того, предлагалось оставить в каждой семье одного работника, дать разрешение предоставлять мобилизованным право на замену, не призывать мулл и учителей из расчёта один мулла на один аул и один учитель на 50 кибиток, предоставить мобилизованным право на формирование артелей и ряд других мер[741]. Но данные предложения не были приняты властями.

Позднее 30 октября 1916 года, уже после завершения восстания в Туркестанском генерал-губернаторстве, и в ситуации его продолжения в Степном крае, было опубликовано письмо А. Байтурсынова, М. Тунганчина, М. Дулатова и С. Кадирбаева, в котором говорилось: «если казахи будут сопротивляться по-настоящему, в степь выйдут войска — народ лишится покоя, одинаково пострадают и люди и скот, нарушатся основы уклада жизни»[742].

В исторической работе, изданной уже в независимом Казахстане в 1993 году Н. Кенжебаев высказывал мнение, что «главным мотивом того, что значительная часть интеллигенции отрицательно отнеслась к противодействию выполнения указа о мобилизации казахов на тыловые работы, явилось стремление не допустить вооружённого выступления против карательных царских отрядов, направленных на физическое истребление непокорного и безоружного народа. Лидеры казахской интеллигенции вполне справедливо полагали невозможным сопротивление практически безоружного народа современной, технически оснащённой царской армии»[743]. Безусловно, что образованные казахи лучше, чем их более традиционные соплеменники, представляли себе последствия восстания и возможных жёстких мер по его подавлению. Для них было очевидно, что восстание против российских властей в первую очередь сможет ухудшить ситуацию с землёй на казахских территориях.

По сути, восстание 1916 года как раз и могло предоставить властям повод к окончательному решению земельного вопроса. Проявление нелояльности мусульманского населения Туркестана и Степного края было достаточным основанием для этого. Очевидно, что именно так данные события расценивались с имперской точки зрения. К примеру, первые попытки рассматривать проблему именно в таком контексте следуют из доклада генерала Куропаткина.

Далее из доклада следует, что «восставших киргиз части Джаркентского уезда, прирезываемой ныне к Пржевальскому уезду, тоже бежавших большей частью под напором наших войск в пределы Китая, не допускать на земли, которые находились в их пользовании, а поселить их, если они возвратятся из пределов Китая, во вновь образуемый Нарынский уезд и частью в Джаркентский уезд»[745]. Фактически речь шла о создании своего рода изолированных анклавов для местного населения, чтобы исключить их проживание совместно с русским населением.

Естественно, что такая политика была напрямую связана с решением земельного вопроса в интересах переселенческой политики. Например, в этой связи весьма характерно мнение председателя Папенгута. «Большинство в заседании 8-го августа членов комиссии при определении районов, куда туземное население возвращению не подлежит и земли коих и имущества подлежат конфискации с передачею их Министерству земледелия и государственных имуществ под заселение, определило территории целых волостей отнести к разряду таковых земель, без определения очагов восстания в каждой волости и исследования, годны ли все земли под колонизацию и поселение русских людей Почему полагал бы соответственным в районах общего восстания к категории земель, куда население возвращено быть не может, относить только земли, достаточно орошенные и годные под русские поселения»[746]. Очевидно, что мобильность кочевников в данном случае сыграла против их интересов. Например, тех, кто участвовал в восстании и бежал со своих земель, власти могли просто не допустить к возвращению на прежнее место жительства. При этом земли могли быть изъяты под предлогом общей нелояльности.

В оседлых районах Средней Азии наказание восставших ограничивалось достаточно узким кругом виновных, в основном наиболее активных из них. Одно исключение было связано с конфискацией земель в Джизаке. В кочевых районах всё выглядело так, что наказание фактически носило коллективный характер. Конечно, проявленная в ходе восстания взаимная ожесточённость противоборствующих сторон служила в глазах чиновников достаточным аргументом против их совместного проживания. Но в то же время это самым серьёзным образом облегчало для них процесс поиска свободных земель для русских переселенцев. Причём, это касалось не только территорий для пастбищ, но также и земель, которые уже имели оросительную систему, созданную местным населением.

Поэтому, собственно, казахские интеллектуалы в своё время и призывали не идти на вооружённое сопротивление. Потому что это предоставляло для российской администрации лишний повод ускорить процесс изъятия земель в пользу русского переселенческого движения. Но интеллектуалы не имели влияния на традиционное казахское общество. В том числе потому, что за всё время российского правления в казахском обществе так и не было создано новых институтов, в которых они могли бы быть задействованы. Например, таких какие были образованы в Британской Индии.

В связи с этим у вновь появившихся интеллектуалов было крайне мало возможностей влиять на казахское население. Здесь преобладала традиционная организация. Поэтому и реакция на возникший вызов в связи с мобилизацией была во многом инстинктивной, она исходила из местного понимания ситуации и была далека от учёта возможных рисков. Именно понимание всех рисков и вынуждало казахские интеллектуальные круги пытаться нейтрализовать негативные последствия. Собственно, если бы в 1916 году в Государственной Думе сохранилось бы казахское представительство, как это было в первом и втором российских парламентах, то это уже было бы институциональным участием в делах империи.

Теоретически это дало бы возможность казахским представителям попытаться обсудить способы решения земельного вопроса в Степном крае и Туркестане, а также переселенческую политику российского правительства. В том числе это имело отношение и к попыткам сгладить последствия восстания 1916 года. Но без представительства в российских институтах власти, даже весьма ограниченного, это было в принципе невозможно. Ещё до восстания 1916 года «в русской управленческой и бюрократической среде прочно укоренился тезис о неготовности коренного мусульманского населения к восприятию «норм и начал русской государственности», из которого плавно вытекала мысль об отказе от введении в крае ряда институтов (земства, выборное городское самоуправление, представительство в Государственной думе) и повинностей (в первую очередь воинской)»[747]. Естественно, что после его поражения создание таких институтов, связанных с модернизацией, включая в это число и представительство в выборных органах Российской империи, в принципе уже не могло обсуждаться.

По сути, после поражения восстания речь шла о том, что события будут развиваться в направлении возникновения изолированных анклавов для местного казахского и киргизского населения без каких-либо других вариантов. В данных анклавах отношения оставались бы и дальше законсервированными на традиционном уровне. Соответственно, не было бы вариантов на проведение какой-либо модернизации, что было несомненным приоритетом представителей казахской интеллектуальной среды, получившей образование в российских учебных заведениях. Что же касается изолированных анклавов, вроде того, который планировался к созданию в киргизском Нарыне, то такие прецеденты в истории, несомненно, имели место.

Восстание 1916 года было эмоциональной, во многом инстинктивной реакцией местного населения в Средней Азии и Казахстане на политику Российской империи. Оно не было продуманным восстанием, его участники не оценивали последствий. Они среагировали на очевидную несправедливость политики российского государства в решении земельного вопроса. В Семиречье, особенно в его горной части, действия восставших были весьма жестокими. Не менее жестокой была ответная реакция российских властей и местных поселенцев. Но при очевидном военном превосходстве и подавляющем преимуществе в оружии понятно, что последствия для проигравшей стороны были весьма трагическими.

Несомненно, что восстание не имело никаких шансов на успех. Российская империя была в состоянии справиться с любым выступлением плохо вооружённых повстанцев на своих азиатских окраинах. Но в то же время оно предоставило повод широко представленным в российской администрации сторонникам жёсткого варианта решения земельного вопроса в пользу крестьян-переселенцев из европейской России. Судя по указанным выше документам, такие настроения широко распространены среди некоторых представителей российских властей.

Мы не можем представить, как именно развивались бы события в случае, если бы в 1917 году не произошло февральская революции, в результате которой пала Российская империя. Точно также мы не знаем, что было бы, если бы не случилось второй революции, которая завершила в России недолгий демократический эксперимент. Каждая из них имела свои последствия, которые сказались и на России, и на казахах.

Но одно не вызывает никаких сомнений. Две революции 1917 года кардинально изменили тот вектор развития отношений между Российской империей и её подданными в Азии, который, собственно, и привёл к событиям 1916 года. Революционный 1917 год привёл к созданию принципиально новой реальности, в которой и Россия и казахи начали выстраивать новую систему взаимоотношений. Но это уже другая история.

Идеология вопроса

Восстание 1916 года, пожалуй, один из самых острых и наиболее болезненных моментов в истории отношений России и народов её бывшей азиатской окраины. Казалось бы, с момента восстания прошло больше ста лет. В обычной ситуации этого могло быть вполне достаточно, чтобы просто передать этот вопрос историкам. Кроме того, в истории взаимодействия России и народов Средней Азии и Казахстана было много самых разных, в том числе спорных моментов. Но именно восстание 1916 года продолжает оставаться самым трудным для восприятия и до сих пор вызывает споры даже на межгосударственном уровне.

Очень показательна была ситуация, когда в 2008 году министерство иностранных дел России опубликовало заявление в связи с решением Кыргызстана ввести «День памяти жертв национального восстания киргизского народа в 1916 году». По мнению российского МИДа «парламент Киргизской Республики принял решение об установлении ежегодного «Дня памяти жертв национального восстания киргизского народа в 1916 году». Речь идёт о жертвах силового подавления массовых выступлений против царского режима на территории нынешней Киргизии, в ходе которых, заметим, погибли и тысячи русских поселенцев. Никоим образом не пытаясь вмешиваться во внутренние дела независимого и суверенного Киргизстана, хотели бы отметить, что, по нашему мнению, придание широкого общественного звучания болезненно чувствительной теме 1916 года контрпродуктивно для нынешних дружественных отношений между нашими странами и народами. История у всех была неоднозначной, далеко не всегда окрашенной только в светлые тона. Полагаем, было бы правильно, чтобы проблемами почти векового прошлого занимались учёные-историки, без ненужной политизации под предлогом «восстановления исторической справедливости»»[748]. Конечно, с тем, что было бы лучше, если бы этим вопросом занимались историки, вряд ли можно спорить. Но даже сам факт обращения МИД одной страны к исторической теме, которая касается другой страны, автоматически превращает вопрос в политический.

Понятно, что такая реакция российского МИДа связана с тем, что чувствительность проблемы остаётся весьма значительной. Более того, это говорит о том, что совместное историческое прошлое до сих пор влияет на политическое настоящее. Недавняя история по-прежнему занимает большое место в современных межгосударственных отношениях и оказывает самое непосредственное влияние на общественное мнение, что автоматически делает её фактором идеологии. Поэтому в настоящий момент государствам достаточно сложно передать данную тему историкам.

Потому что в данном случае недостаточно просто констатации фактов, любые известные документы требуют обобщений и интерпретации, а значит, и оценки ситуации. В то время как любая оценка ситуации рассматривается через призму отношений России и её бывших зависимых территорий. Собственно, имевшая место в 2008 году негативная реакция официальной Москвы на введение в Кыргызстане дня памяти по поводу 1916 года связана с тем, что в России хотели бы избежать каких-либо оценок совместной истории со стороны одной из таких бывших территорий. Потому что любые такие сторонние оценки воспринимаются как направленные именно против России.

Если говорить о событиях 1916 года, то их особая чувствительность в политическом плане связана не только с тем, что они привели фактически к межнациональным столкновениям, как минимум, в Семиреченской области, и даже не с тем, что подавление волнений происходило весьма жёстко. В конце концов, в истории это происходило довольно часто. К примеру, восстание сипаев в Индии в 1857 году было связано с жестокостью восставших против англичан и их ответными жёсткими мерами при его подавлении. Очень похожая ситуация была в принадлежавшей Германии до Первой мировой войны Юго-Западной Африке. Восстание местных племён гереро и готтентотов в 1904–1907 годах произошло после изъятия их земель в пользу немецких поселенцев и было жестоко подавлено. Можно вспомнить много подобных историй, но все они уже перешли в ведение историков и потеряли своё значение для политики.

Однако с восстанием 1916 года всё не так. Сложность сложившейся ситуации, вполне возможно, заключается в том, что в России часто можно встретить мнение, что характер её исторической имперской государственности отличается от того, который был у европейских стран в колониальный период. Соответственно, отсюда следует, что история расширения России не носила колониального характера, она была связана с государственным патернализмом в отношении присоединяемых народов и их модернизацией. Поэтому её нельзя сравнивать с политикой европейцев в Южной и Северной Америках, в Австралии, Африке и отчасти Азии, которая носила разрушительный характер для традиционных обществ.

В данном контексте произошедшее в последней трети XIX века завоевание Средней Азии в большей степени и Казахской степи в меньшей степени несколько выбивается из общего ряда. Оно слишком напоминает европейскую колониальную политику. Процесс изъятия земли у кочевников очень похож на подобные процессы в Северной Америке, а также в Северной и Юго-Западной Африке. Внешнее управление оседлыми районами Средней Азии находится в одном ряду с подобными процессами в Индии, мусульманскими районами Северной Африки и Юго-Восточной Азии.

Очень может быть, что проблема здесь в том, что Россия расширялась как единый территориальный массив, она распространяла себя на каждой новой присоединённой территории, она стремилась включить в свой состав все встреченные на пути народы. Поэтому в современной России не могут признать колониальный характер прежней имперской политики. Потому что в отличие от европейских держав в постколониальную эпоху Россия до сих пор ориентируется на концепцию единого территориального массива с общей историей и общей судьбой. В этой связи, восстание 1916 года и те обстоятельства российской политики, которые сделали его возможным, слишком сильно не вписываются в эту концепцию.

Очень показательна в связи с этим оценка современного российского автора Виталия Хлюпина, сказанная им в дискуссии с другим российским автором Аркадием Дубновым. «1916 год — это никакое не Национально-освободительное восстание, а: 1. с точки зрения факта и юридической оценки — антиправительственный мятеж с отягчающим обстоятельством (военное время), что вполне можно квалифицировать, как государственную измену со всеми вытекающими последствиями. 2. с точки зрения морали — гордиться и чествовать героями, резавших и грабивших представителей других национальностей — аморально»[749]. В данной цитате характерно, что автор рассматривает участников восстания как мятежников против законной власти, как изменников. Но если власть была для них внешней, если она не рассматривала их полноценными гражданами (в частности, можно обратить внимание на отсутствие представительства в выборных органах власти), если её политика вела к более тяжёлым условиям жизни, связанным с изъятием земли в пользу более привилегированной группы граждан, то можно ли считать их именно мятежниками.

Понятно, что всё зависит от точки зрения. Например, в апреле того же 1916 года в Ирландии произошло восстание против английской власти. Оно во многом было спровоцировано стремлением Лондона распространить на территорию Ирландии призыв в британскую армию. Естественно, с английской точки зрения времён Первой мировой войны это был произошедший во время войны мятеж против законного правительства. В то время как для ирландцев это было восстание за независимость Ирландской республики. Если провести аналогию с нашим случаем, то и получается, что для Хлюпина это был мятеж, а для казахского и киргизского общества это восстание в защиту своих интересов. Соответственно, подавление восстания в первом случае выглядело как наведение порядка в условиях войны, которое оправдывало все жертвы и вообще всё остальное. В то время как во втором случае это было чрезмерно жестоким применением силы, в результате чего произошло усиление процесса изъятия земли у местного населения за участие в восстании.

Собственно, отличительной особенностью восстания 1916 года было то, что оно очень резко противопоставило российское государство и население зависимых от него территорий. Более того, противопоставленными друг другу оказались две группы населения империи, одна из которых при этом имела явные преференции и в том числе выглядела главным бенефициаром от подавления восстания. В данном случае были слишком прямые параллели с политикой европейских держав в своих колониях. В этом-то и заключается самая большая историко-идеологическая проблема относительно событий 1916 года в Средней Азии и Казахской степи. Эти события чересчур явно подрывают идею единого территориального массива и связанной с его образованием концепцией общей судьбы для всех народов империи. В самом общем смысле действия Российской империи в Туркестане и Степном крае до 1916 года и во время восстания были точно такими же, как и у европейских государств в своих колониях. Для того времени это не было проблемой, это было естественной моделью поведения для многих государств Европы.

Но с современной точки зрения это уже выглядит проблематично. Поэтому, безусловно, можно согласиться с российским МИДом, что надо передать эту проблему историкам. При этом было бы гораздо лучше, если бы им не пришлось этого делать под давлением со стороны исторической идеологии или исторической политики. Причём, что характерно, последнее обстоятельство тесно связано с государственным строительством, как в самой России, так и новых независимых государствах. Каждому такому строительству необходима своя идеология, что находит выражение в разных взглядах на общую историю. Собственно, демарш российского МИДа в 2008 году был отчасти проявлением идеологического противостояния вокруг общего исторического прошлого.

В этой связи очень показательно, как этот вопрос решали в бывшем СССР. В связи с тем что государство в данном случае было одно, то государственная идеология основывалась на построении компромиссной версии восстания 1916 года. Например, в предисловии к изданному в Казахской ССР в 1960 году сборнику документов по восстанию 1916 года было написано. «Причины этого восстания коренились в общих социально-экономических и политических условиях страны. В годы столыпинской реакции ещё больше усилился колониальный нажим российского военно-феодального империализма на народы окраин, в том числе на народы Средней Азии и Казахстана. Особенно ускорился в это время захват земель на юге Семиреченской, в северо-восточной части Сыр-Дарьинской областей и в других районах Казахстана и Киргизии. На этих землях создавались новые переселенческие посёлки и хутора кулаков. Имения царских чиновников и генералов, расширялись владения киргизских манапов и казахских феодалов. Киргизские и казахские народные массы вытеснялись в бесплодные горы и пустыни, где они были обречены на медленное вымирание»[750]. В данном случае хорошо заметно, что согласно советской идеологии авторы делали акцент на социальном противостоянии.

Отсюда появление термина «хутора кулаков» в контексте переселенческих посёлков, а также тезис про «киргизских манапов и казахских феодалов». То есть на роль главных бенефициаров российской политики в регионе выводились зажиточные слои населения с обеих сторон. Одновременно ставился вопрос о колониальной политике Российской империи и вытеснении местного населения на неудобные земли. Это тоже было объяснимо, потому что для этого периода в СССР было характерно негативное отношение к Российской империи. В Советском Союзе её в целом воспринимали в качестве прямого конкурента и относились соответственно, особенно в вопросах идеологии.

В то же время здесь имело место очевидное противоречие, когда одновременно ставился вопрос о прогрессивности присоединения Средней Азии и Казахстана к Российской империи. Например, в изданной в 1966 году книге Х. Турсунова и посвящённой событиям 1916 года, указывалось, что «восстание 1916 года — одно из важных проявлений прогрессивных последствий присоединения Средней Азии и Казахстана к России. Присоединение к России, несмотря на колониальную политику царизма и вопреки ей, всем ходом объективного социально-экономического, политического развития страны, имело огромные прогрессивные последствия для исторических судеб народов края»[751]. В данном случае для советской идеологии была важна легитимность формирования основной территории СССР. В этом смысле она была преемником Российской империи. Поэтому присоединение рассматривалось как исторически прогрессивное событие. Но при этом делалась оговорка про «колониальную политику царизма».

Здесь стоит отметить, что для СССР была важна именно преемственность имперской государственности от прежней Российской империи. В то же время национальная составляющая в политике той империи не представляла интереса. В советском понимании государство стояло над всеми народами, включая русский. Это была условно государственно-имперская модель, где империя должна была носить наднациональный характер. В то время как в Российской империи, в основном в последний период её существования, модель также условно можно назвать национально-имперской. Потому что здесь в первую очередь после отмены крепостного права у государства появилась национальная составляющая.

Показательно мнение, выраженное в книге Г. Сапаргалиева «Карательная политика царизма в Казахстане», изданной в том же 1966 году в Алма-Ате. «В осуществлении своей карательной политики, опираясь на верхушку переселенческого населения, вооружая его и противопоставляя угнетённым народам, царизм развращал националистическим духом отсталую часть русского населения. В условиях искусственно создаваемого межнационального трения царизм пытался укрепить колониальные порядки с помощью значительной массы русских трудящихся, что в определённой степени ему удавалось осуществить»[752]. Такое мнение выглядело весьма жёстким, но для СССР в этот период времени допустимым. Как раз потому, что Советский Союз противопоставлял себя Российской империи и её политике.

Позднее, в 1977 году в советском Казахстане появилась другая работа «Восстание 1916 года в Казахстане», написанная Б. Сулейменовым и В. Басиным. В ней указывалось, что среди причин восстания были «усиление колониального гнёта, изъятие земель, увеличение налогов и поборов, рост эксплуатации трудящихся феодально-байской верхушкой, царская политика беспощадной русификации, разжигание национальной розни, всяческое культивирование среди русского населения великодержавного шовинизма»[753]. И опять мы видим вполне себе имперскую позицию, которая исходит из наднационального характера советского государства. Отсюда следует достаточно критичное отношение к политике Российской империи, в том числе и в национальном вопросе.

Но в то же время данные авторы стремятся несколько выправить баланс в межнациональных отношениях. «У казахов были изъяты огромные площади высококачественной, плодородной земли. Эти и им подобные насильственные акты колониальной администрации вызывали у населения казахских степей справедливое возмущение. Но это не было возмущение против русских вообще»[754]. Следующий тезис дополнял вышесказанное. «Что же касается нападения на русские сёла, то, как правило, их совершала манапско-клерикальная верхушка с участием религиозно-фанатического, зависимого от них населения»[755].

Общая логика здесь связана с тем, что, с одной стороны, зажиточные слои как из русского, так и из местного населения, оказывали на него негативное влияние. На фоне же политики имперской администрации это создавало напряжение, которое вело к конфликту между ними. Отсюда можно было сделать вывод, что после образования СССР его политика привела к устранению из уравнения, с одной стороны, колониальной администрации, а с другой — зажиточных слоёв населения. Таким образом, исчезла почва для конфликтов, в том числе на межнациональной основе. Кроме того, так как причиной конфликтов было изъятие земли, то в связи с тем, что вся земля и вообще вся собственность в СССР принадлежали государству, то, соответственно, не стало и предмета для выяснения отношений.

В целом демонстрацией советского компромиссного варианта относительно восстания 1916 года может служить следующий текст из монографии Турсунова. «Национально-освободительное восстание 1916 года не было направлено на отделение Туркестана и Казахстана от России. Оно было национально-освободительным потому, что было направлено против национально-колониального гнёта царизма. Это была стихийная борьба колониальных народов одной из восточных окраин России за свою свободу, за элементарные политические и человеческие права, часть общей борьбы народов России против войны и царского самодержавия»[756]. Однако очевидно, что после распада СССР такая позиция уже не могла быть основной для компромисса.

Главным образом потому, что для новой России в отличие от СССР не могло быть и не имело смысла противопоставление с Российской империей. Скорее, наоборот, данная империя наряду с СССР становилась ещё одной исторической опорой государственного строительства. В результате советские оценки вроде тех, что были приведены выше в отношении событий 1916 года, уже не соответствовали новым идеологическим задачам. Собственно, советские подходы не могли быть популярными и в новых независимых государствах.

Например, в 1993 году в изданном в Алма-Ате сборнике «Казахстан в начале XX века» по поводу восстания 1916 года было сказано, что «политика геноцида, начатая царским правительством по подавлению восстания, привела к гибели сотен тысяч людей и вызвала первую волну массовой эмиграции»[757]. Естественно, что появление таких текстов создавало новую ситуацию для той же России. При том, что использование термина геноцид должно было подчеркнуть крайне отрицательное отношение авторов данного сборника к политике Российской империи при подавлении восстания 1916 года. Геноцид вообще очень спорный термин и к нему надо относится с предельной аккуратностью, потому что он придаёт любым оценкам слишком радикальный политический оттенок. Скорее появление такого термина в казахстанской работе в этот период времени отражало эмоциональную реакцию на возникновение новой идеологической ситуации.

Хотя и в самой России имели место довольно жёсткие оценки по поводу восстания 1916 года. К примеру, российский автор Дякин писал в изданной в 1998 году книге «Национальный вопрос во внутренней политике царизма»: «Пренебрежение национальными и вероисповедными интересами местного населения, дикое самоуправство административной власти и массовая конфискация земель в интересах колонизации превратили Казахстан и Среднюю Азию во взрывоопасный для царизма регион, подготовив почву для восстания 1916 года»[758]. Автор придерживается критической оценки политики российских властей, употребляя непопулярный в современной России термин «колонизация». В данном случае имеет значение, что автор в принципе отрицательно относился к территориальному расширению Российской империи. Он полагал, что негативно сказывалось на развитии собственно русских земель, потому что все ресурсы тратились на колонизацию.

Конечно, подобная оценка была не совсем типичной. Более показательной была версия Татьяны Котюковой, которая в вопросе оценки событий 1916 года была ориентирована на сохранение компромисса в советском стиле. «Советская историческая наука при всех её проблемах и несовершенствах была ориентирована на поиск и доказательство фактов, свидетельствовавших о вековых корнях и братских или просто неконфликтных отношениях между народами СССР. Сегодня ситуация выглядит с точностью наоборот — все силы брошены на поиски «виноватых», забывая о том, что изучение любого события, унёсшего тысячи человеческих жизней, требует взвешенности и корректности в оценках, а не конструирования столетие спустя новых исторических мифов. В таких условиях история выступает не фундаментом для построения будущего, а инструментом для создания «образа врага» в информационной войне. Изучение самого восстания всё сильнее отклоняется от дискурса научного в сторону дискурса политического»[759].

Однако такой подход выглядит довольно идеалистичным. И это не только потому, что и в России, и в Кыргызстане, и в Казахстане происходит государственное строительство с формированием собственной исторической идеологии. Сегодня они уже не входят в одно государство и советский компромиссный вариант относительно восстания 1916 года больше не соответствует текущему моменту. Проблема здесь в другом. Новым независимым государствам в любом случае нужно проанализировать обстоятельства своего прошлого в составе Российской империи и сформулировать свою позицию по этому поводу. Безусловно, что было бы лучше, чтобы это был объективный научный анализ, без лишних эмоций.

Но вопрос в том, что любой анализ с их стороны в той или иной мере подразумевает оценку политики Российской империи. В то время как в современной России, выше по тексту на это обращалось внимание, имперское прошлое является частью идеологии, одной из основ современного государственного строительства. Поэтому призыв Котюковой фактически подразумевает нежелательность появления каких-либо других оценок со стороны новых независимых государств относительно политики России в её исторической ретроспективе. Причём её указание на «конструирование новых исторических мифов» исходит в том числе из часто появляющихся в странах нашего региона радикальных оценок. Например, вроде той, которая появилась в указанном выше сборнике от 1993 года.

Вообще акцент на исторических мифах, которых на самом деле очень много, типичен для российской научной оценки процессов в интеллектуальном пространстве новых независимых государств. Однако подтекст здесь почти всегда связан со стремлением подчеркнуть, что не стоит проводить такого анализа, который в принципе в состоянии привести к пересмотру уже разработанных концепций. Причём речь, безусловно, в первую очередь идёт о советском периоде, это хорошо заметно по цитате Котюковой. С этой точки зрения идеи, разработанные в СССР, в целом исчерпывают всю историческую повестку дня. В то же время сегодня они охватывают, в том числе уже и период существования Российской империи, поскольку сегодня это тоже часть современной идеологии России.

В целом обращение к советским версиям истории для многих историков в России и на постсоветском пространстве служит своего рода защитной реакцией от любых изменений в исторической науке, от которых они не ждут ничего хорошего. С одной стороны, это связано с более высокими стандартами качества работы с научными текстами в советское время. С другой — советская версия всё-таки была ориентирована на относительный идеологический компромисс, что является более комфортным выбором. Это хорошо заметно по тезисам Котюковой.

Но в то же время апеллирование к советской истории позволяет заслонить собой ещё и историю Российской империи. Таким образом последняя добавляется к общей схеме, которую не стоит лишний раз обсуждать. Империя наряду с СССР оказывается под чем-то вроде единого историко-идеологического зонтика. Несмотря на отдельные эксцессы, вроде жёсткого подавления восстания 1916 года, такой зонтик в целом должен объединять в одном формате истории Россию и её бывшие зависимые территории, что, в свою очередь, обусловлено их общей судьбой. То есть единое в виде общей истории в данном случае противопоставляется частному в форме исторической идеологии отдельных государств и их научной деятельности. Тем не менее в отдельных государствах, которые всё равно отошли от единого формата, уже либо существует, либо будет развиваться собственная точка зрения на историю, в том числе недавнюю. Понятно, что она может и наверняка должна иметь собственную позицию.

Вообще очень важно иметь свою позицию по важным историческим моментам, которая должна учитывать и другие мнения. Например, существует западная оценка событий 1916 года. Марко Бутино писал, что «по сути, организовывалась полномасштабная война всего русского населения против мусульманского и этническая очистка основного региона от кочевников. Наступательная акция, с одной стороны, была призвана отвечать решениям высшего русского командования, а с другой — оставляла колонистам возможность свободных манёвров»[760]. В данном случае западный автор, который не связан идеологическими вопросами, доминирующими на постсоветском пространстве, указывает на самый сложный момент в истории событий 1916 года. Причём имеет значение даже не то, что фактически Бутино говорит о межнациональном конфликте. Скорее, из его текста следует, что русские переселенцы оказывались главными бенефициарами от разгрома восстания. То есть они освобождались от конкурентов на земельные ресурсы.

В то время как у Татьяны Котюковой выражена другая точка зрения относительно переселенцев из России. По её словам, «подход к внедрению в крае так называемого «русского элемента» со стороны правительства был, во-первых, однобоким, во-вторых, очень кратким по времени. Он не мог оказаться прочным в политическом плане — привести к желаемой интеграции региона в общеимперскую систему, и в экономическом плане не принёс значительных дивидендов. Проводясь организованно всего десятилетие, переселение явилось мощнейшим раздражителем. Переселенцы оказались своеобразными заложниками, на которых сфокусировалась большая часть недовольства коренного населения в 1916 году и безопасность которых не смогло обеспечить государство, ратовавшее за перемещение этих людей с исконных мест проживания в далёкий Туркестан. Переселение было драматической страницей истории не только для коренных жителей края, но и в не меньшей степени для русских и украинских крестьян»[761]. Здесь мы опять же видим стремление предложить компромиссный вариант. Хотя с этим мнением вряд ли можно согласиться. Всё-таки переселенцы были заинтересованной стороной при осуществлении политики Российской империи на зависимых от неё территориях.

Скорее можно полагать, что позиция Котюковой является отражением современной ситуации. Сегодня очевидно, что в конечном итоге вся история переселения в данном случае в Туркестан закончилась неудачей. Однако вплоть до 1917 года ситуация с переселением вовсе не выглядела таковой. Напротив, хорошо была заметна тенденция к расширению переселенческого движения и постепенному его укреплению на новых территориях.

Но что характерно в указанном выше тексте Котюковой, так это то, что она определила государство внешним виновником причин неудачи истории с переселенцами, которое не смогло организовать процесс без конфликтов. В результате переселенцы также пострадали от переселения, как и местное население. Это очень интересная позиция, она основана на поиске компромисса в настоящий момент. Возможно, это связано с тем, что Котюкова является уроженцем Средней Азии, выходцем из Узбекистана. Поэтому понятно её сожаление о судьбе русских переселенцев в бывшей российской Азии.

Однако такой всё же больше гражданский подход Татьяны Котюковой не может соответствовать государственной идеологии современной России. Потому что из него следует критическое отношение к государственной политике Российской империи в Средней Азии и сожаление о сложной ситуации, в которой оказались русские переселенцы. В то время для государственной идеологии всегда первична политика государства. Соответственно, в интересах такого государства лучше вообще избегать обсуждения слишком сложных ситуаций. А восстание 1916 года, несомненно, относится к числу таковых. Отсюда и заявление российского МИДа в 2008 году. Поэтому вопрос о 1916 годе не находится в центре исторической дискуссии в государствах Центральной Азии, которые являются соседями такой значительной централизованной бюрократической государственности. В частности, в 2016 году столетие восстания в целом прошло здесь практически незаметно.

Так что вопрос о той роли, которую идеология играет в истории на постсоветском пространстве имеет большое значение, возможно, даже чрезмерно большое. Это имеет отношение к самым разным эпизодам истории России, в том числе в контексте её отношений с бывшими зависимыми территориями в Азии. Но восстание 1916 года занимает этом списке особое место.

Данное событие, сто лет назад потрясшее Среднюю Азию и Казахстан, сегодня не выглядит очень удобным для активного рассмотрения. Оно несёт в себе слишком большой конфликтный потенциал в области исторической идеологии, который довольно легко может перейти в политическую плоскость. Именно поэтому многие в России, и на официальном, и на научном уровнях, призывают не пересматривать уже сделанных оценок, что фактически означает не рассматривать их вовсе.

Между прочим в этой ситуации очень показательным выглядит один момент из истории событий 1916 года, связанный с вопросом о возможном иностранном участии в организации волнений. Например, на конференции в Алматы летом 2016 года, во время презентации сборника о восстании 1916 года, в том числе говорили о роли иностранных разведок в его организации. В казахстанских СМИ тогда писали: «доцент Института истории Санкт-Петербургского государственного университета Дмитрий Овсянников раскрыл факты иностранного влияния на восставших — из тщательно собранных источников становится ясным, что в деле были замешены агенты разведок Османской империи и Германии»[762]. В определённом смысле именно на иностранном влиянии и делался основной акцент в СМИ по итогам данного мероприятия.

Здесь стоит заметить, что в 1916 году российские чиновники в своих рапортах с мест событий много писали об иностранном вмешательстве. Так, 7 августа 1916 года Куропаткин направил телеграмму военному министру Шуваеву, что согласно донесениям из Лепсинска китайцы снабжают джаркентских и лепсинских киргизов оружием[763]. 18 августа 1916 года он же снова писал Шуваеву «во время великой войны киргизское население подготовлялось к восстанию германскими офицерами, проникшими в Афганистан и Кашгар»[764]. 19 сентября 1916 года начальник штаба Туркестанского военного округа генерал Сиверс писал в телеграмме: «по словам захваченных бунтовщиков, мятежом якобы руководили турецкий генерал и 2 европейца»[765]. Ещё в одном документе было написано, что найдены указания на причастность к беспорядкам в Семиречье китайских анархистов партии «Геляо», имевших связь с немецкими агентами[766].

Здесь очевидно, что в 1916 году российские чиновники ссылками на деятельность вражеской агентуры фактически оправдывали сам факт восстания. В любых странах и в любые времена среди бюрократии широко распространена практика по возможности постараться снять с себя ответственность. Российские чиновники из 1916 года не были исключением из правил. Проще всего было объяснить волнения происками внешних врагов, чем признавать существование проблемы.

Но в определённых случаях поиск иностранных агентов мог приобретать характер паранойи. Так, 8 декабря 1916 года советник министра внутренних дел В. Кондоиди писал министру внутренних дел Протопопову. «В степном генерал-губернаторстве не обошлось без слухов об участии в киргизских волнениях немецких подстрекательств. Убеждённым сторонником такого мнения является бывший акмолинский губернатор Масальский-Кошуро. Не имея вполне подтверждённых фактов, тем не менее 26 августа названным лицом арестованы им уличённые немцы Кобер и Шпильман, а также мукомолы немец Юстус и еврей Ривкин, доставлявшие муку киргизам и державшие у себя без разрешения и документов германского подданного Река, разъезжавшего по уезду. Атаман Сибирского уральского казачьего войска и начальник его штаба склонны также усмотреть в киргизском движении участие немецкого и турецкого (на почве ислама) элемента, однако произведённое по сему поводу расследование помощником начальника Омского жандармского управления ротмистром Демушкиным категорически опровергло все возводимые на указанных лиц обвинения»[767].

Характерно, что когда депутат Александр Керенский выступал в декабре 1916 года в Государственной Думе, он высказался и по этому поводу. «Представитель министерства внутренних дел в Думе имел смелость рассказать о том, что по слухам во главе киргизских войск стоит «турецкий генерал». Но, господа, уже это известие настолько анекдотично, что опровергать его совершенно не стоит»[768]. В советское время в работе Х. Турсунова, посвящённой восстанию 1916 года был сделан вполне адекватный ситуации вывод. «Восстание 1916 года было подготовлено не иностранными державами: его основные причины коренились не во внешнем влиянии, а во внутренних социально-экономических и политических условиях»[769].

Если российские чиновники в самый разгар событий явно пытались переложить с себя ответственность за произошедшее, отсюда немецкие шпионы, китайские анархисты и турецкие генералы, то с точки зрения современной исторической идеологии такая аргументация даёт возможность попытаться уйти от дискуссии о причинах произошедшего. Потому что если согласиться, что восстание было организовано внешними силами, тем более если это произошло в условиях войны, тогда, собственно, вовсе нет предмета для обсуждения. Соответственно, нет необходимости обсуждать причины, которые привели к восстанию, а значит, и предшествующую ему политику Российской империи на её азиатских окраинах. Кроме того, утверждение о внешних силах, которые якобы организовали восстание в тылу российской армии во время войны, автоматически выводит такое восстание в статус государственного преступления. Это даёт основание для рассуждений о том самом «ударе в спину» и одновременно позволяет оправдать все действия правительства и проправительственных формирований против восставших.

Хотя в 1916 году поиски внешних врагов и объективный анализ вполне могли соседствовать друг с другом. В том же документе, где говорилось о китайских анархистах, был дан очень интересный анализ причин произошедшего. «Главнейшими причинами недовольства киргизов приведшими к открытому возмущения надо считать 1) изъятие за последние 10 лет в государственный фонд более 200 тыс. десятин земли и, как следствие отсюда — земельное стеснение киргизов и сокращение перекочевок, особенно с изъятием в казну огромных лесных площадей, куда киргизы стали допускать только на особые площади по билетам. Форсированное водворение и устройство до 40 тыс. самовольцев-крестьян, поселившихся на лучших землях Пишпека и Пржевальска в первые годы деятельности Семиреченской партии, что повлекло значительный экономический ущерб для многих хозяйств киргизов и вызвало неприязненное отношение к крестьянам»[770]. Это лишний раз подтверждает, что в местной администрации вполне отдавали себе отчёт в сути проблемы.

Но в то же время это не отменяло главной для них задачи — уйти от ответственности по линии бюрократии. Поэтому во вполне адекватном по своему содержанию документе появляется пункт о причастности китайских анархистов. Данный документ отражает упомянутые выше противоречия между местными чиновниками и представителями Переселенческого управления. Поэтому автор документа возлагает основную ответственность на деятельность так называемой «Семиреченской партии», подчинявшейся Переселенческому управлению в Петербурге. Тем более что это был закрытый документ, который не был предназначен для широкой аудитории. В то время как в наши дни тезис об иностранном влиянии уже рассматривается как один из основных в объяснении причин восстания 1916 года безотносительно оценок политики российской администрации.

Собственно, с идеологической точки зрения суть вопроса относительно событий 1916 года заключается в том, как именно следует перевернуть эту страницу в истории, где и какие расставить акценты. И здесь всё ещё далеко не так однозначно. Потому что сами события были следствием политики Российской империи на азиатских окраинах и не могут рассматриваться вне этого контекста. Однако в современной России существует вполне определённое мнение по данному поводу, очень близкое к официальному. В этой связи характерно мнение, высказанное в современном интернет-проекте «События в Семиречье 1916 года по документам российских архивов» председателем Государственной думы Российской Федерации Сергеем Нарышкиным. «Между Россией и регионами Центральной Азии существовали давние связи, которые в середине позапрошлого века обрели единый цивилизационный фундамент после вхождения Туркестана в состав нашей страны. Путь интеграции был непрост, но очевидно её огромное влияние на исторические судьбы народов Казахстана, Киргизии, Таджикистана, Туркменистана, Узбекистана и, разумеется, самой России. Туркестанское восстание 1916 года, как и Революция 1917 года, неразрывно связаны с общеевропейской трагедией Первой мировой войны. Естественно, что регион был активно вовлечён в эти сложные исторические процессы»[771]. При всей нейтральности текста, здесь можно выделить два ключевых тезиса. Первый о том, что Нарышкин определяет присоединение региона к Российской империи, как «вхождение в состав нашей страны». То есть фактически проводит ассоциацию между современной Россией и империей до 1917 года. И второй тезис про «единый цивилизационный фундамент», что выглядит прямым указанием на цивилизаторскую миссию прежней имперской политики.

Но такая прямая ассоциация с прежней империей ставит очень большие сложности для отношений на уровне государственных идеологий. Напротив, было бы логичнее разделить современную государственную идеологию и имперскую политику прошлого. Потому что в противном случае российской идеологии всё время придётся защищать прежнюю политику Российской империи на её зависимых территориях, призывая все заинтересованные стороны не обсуждать её и не давать ей оценок. Или, по крайней мере, не выходить за пределы уже сделанных или согласованных оценок.

Однако рассмотрение истории всё же предполагает оценку ситуации, в том числе опирающуюся на весь тот массив документов, которые введены в научный оборот. Для истории любого народа или государства, для их идентичности, необходима собственная точки зрения на те события, которые имеют к ним прямое и непосредственное отношение, как это было с историей взаимоотношения казахов и России.