Акимбеков С. Казахстан в Российской империи

Россия в начале XIX века

В начале XIX века Россия находилась на пике своей военно-политической мощи. После победы над Наполеоном, в которой российская армия сыграла решающую роль, и Венского конгресса 1815 года, определившего расстановку сил среди европейских держав, Россия стала одним из доминирующих государств в Европе. Данное обстоятельство, несомненно, оказало большое влияние на российскую политику.

Здесь важно, что хотя с 1815 года Россия и считалась одним из оплотов консервативного устройства в Европе, тем не менее необходимость вести активную политику на европейском направлении, несомненно, способствовала относительному ослаблению жёсткости власти как во внешней политике, так и во внутренней. К примеру, при Александре I Польша и Финляндия пользовались самой широкой автономией в составе Российской империи.

Собственно, это было продолжением тенденции, которая наметилась в политике России с XVIII века с петровских времён и заметно усилилась во времена правления Екатерины II. Эта тенденция была связана со стремлением российских монархов приблизиться по своему положению к своим европейским коллегам. Вопрос стоял не только в заимствованиях из Европы некоторых принципов организации и управления и связанных с этим изменениях в жизни государства и общества, а также приглашении специалистов самого широкого профиля. Вопрос был связан с тем, что российские императоры после Петра стремились быть именно европейскими монархами. В то время как с доминирующей европейской точки зрения Россия в XVIII и XIX веках всё-таки продолжала отличаться от Европы. Она воспринималась больше, как восточная деспотическая империя, которая ещё совсем недавно, до реформ Петра, немногим отличалась от Османской империи того же времени.

Пётр, безусловно, изменил принципы организации России в сторону большей бюрократизации и централизации, что привело к усилению военно-политической мощи государства. Но обратной стороной этого процесса было усиление жёсткости власти, следовательно, и уровня деспотизма в управлении Россией. В то же время при Петре в составе Российской империи оказалась Прибалтика, где были сохранены принципы европейского городского самоуправления. Фактически, основная часть империи и её прибалтийские губернии управлялись по разным принципам.

Конечно, в истории России были примеры, когда в её состав входили различные образования с разной степенью автономности управления. Можно вспомнить Касимовское ханство в составе Московского государства, украинскую Гетманщину или Калмыцкое ханство. Однако несомненно, что сохранение городского самоуправления в Прибалтике, а затем и автономия Польши и Финляндии в начале XIX века имели принципиально иной характер, чем пример Калмыцкого ханства в XVIII веке. Последнее было традиционным племенным государством кочевников и находилось в зависимости от России.

В то время как Прибалтика с её немецким дворянством и самоуправляющимися городами до момента присоединения к России была составной частью европейского пространства. Главным отличием здесь как раз и было наличие самоуправления, по крайней мере, на уровне автономных торговых городов — Риги, Ревеля, Выборга, Нарвы. Хотя самоуправление не затрагивало зависимое от немецких дворян местное крестьянское население. Но при этом сами по себе лифляндские дворяне также обладали развитой системой самоуправления, опиравшейся на корпоративные и земельные дворянские организации[307]. Данная система была прямым следствием политической практики из времён правления в Прибалтике Ливонского ордена. Стоит отметить, что даже после присоединения к России социальные процессы в немецкой Прибалтике больше были связаны с развитием Европы, чем России. Так, крепостное право в Прибалтике было отменено гораздо раньше, чем в собственно России, в самом начале XIX века. Причём отмена крепостного права происходила практически одновременно с аналогичным процессом в Пруссии.

В целом в начале XIX века для России возникла новая ситуация. С одной стороны, более жёсткое, но в то же время в военно-политическом плане с точки зрения концентрации ресурсов общества гораздо более эффективное централизованное правление в основной России. При этом в его основе продолжали использоваться деспотические принципы управления. С другой стороны, присутствие элементов европейского городского самоуправления, в частности, на новых территориях империи в Прибалтике, в Польше и Финляндии. Причём именно деспотический характер власти над российским обществом, собственно, и обеспечивал военно-политическое могущество империи. Именно это и дало возможность присоединить ту же Прибалтику. В то же самое время новые территории в Европе с их отличными от основной России принципами управления как раз и предоставляли российским монархам шанс ощущать себя европейскими правителями. Данное обстоятельство имело для них большое значение. Можно напомнить, что императрица Анна Иоанновна первоначально являлась герцогиней Курляндской.

Хотя у российских властей были также и вполне экономические причины сохранять в Прибалтике прежнее устройство. Дело в том, что прибалтийские губернии приносили существенно больше дохода. К примеру, в Прибалтике (Лифляндская и Эстляндская губернии, Выборг и Нарва) было в три раза меньше населения, чем в Украине (635.4 тыс. человек против 1.8 млн.). В то же время из прибалтийских земель в бюджет России поступало в два раза больше налогов, чем с Украины. В 1739 году бюджет получил с Прибалтики 539 тыс. рублей, а с Украины около 260 тыс.[308]. Конечно, имело значение то обстоятельство, что в первой половине XVIII века в Украине преобладало сельскохозяйственное производство. Причём естественно, что Украина того времени занимала сравнительно небольшую территорию. В неё не входили правобережная Украина, за исключением Киева, и южные районы. В то время как в Прибалтике кроме сельского хозяйства велась также развитая торговля через портовые города, крупнейшими из которых как раз и были прибалтийские Рига, Ревель и Выборг. Но всё равно разница в экономической выгоде для российского государства была весьма существенная.

Характерно, что на присоединённых в XVII веке территориях Украины и Беларуси также существовали элементы европейского самоуправления, в частности магдебургское городское право. Оно осталось в наследство от сначала Великого княжества Литовского, а затем Польши, в составе которых находились бывшие западнорусские земли. Украинская «гетманщина имела собственную законодательную систему, основанную на древнем Литовском статусе и магдебургском праве для некоторых городов»[309]. Однако впоследствии при Екатерине II магдебургское право было ликвидировано. Это было естественно в соответствии с логикой развития централизованного государства. По мере укрепления его власти любые автономии постепенно ликвидировались, а их территории включались в состав империи на общих основаниях. Так, собственно, и произошло с украинскими и белорусскими территориями. Но с Прибалтикой XVIII века, а также Польшей и Финляндией начала XIX века ситуация была уже другой.

Свою роль здесь как раз и играло то обстоятельство, что в XVIII веке в России одновременно с укреплением центральной власти сформировалась также общая ориентация российской правящей элиты на Европу. Данная тенденция только усилилась с появлением на троне императоров, тесно связанных с Европой на личном уровне. Наиболее ярко это проявилось во время правления Екатерины II, немецкой принцессы по своему происхождению. Для неё было естественным стремиться к европейским моделям государственного устройства. Дэвид Гриффитс считал, что «по её мнению (Екатерины II. — Прим. авт.) деспотизм был необходимой чертой правления в начале века (XVIII. — Прим. авт.) — необходимой потому, что исторической миссией Петра было силой вернуть Россию на предначертанный ей европейский путь, с которого она сошла во время монгольских завоеваний. Екатерина утверждала, что Россия готова к правлению, основанному на господстве права»[310]. Безусловно, идея о «господстве права» для XVIII века в России была слишком радикальной. Тем не менее вполне естественно, что Екатериной II, особенно на начальном этапе её правления, всё же были предприняты определённые попытки изменить принципы управления российским обществом.

В этом контексте она ориентировалась на новые идеи, которые в это время активно развивались в интеллектуальной мысли Европы. Её очевидным желанием было стать просвещённым правителем. Для выходца из Европы было естественным выглядеть в первую очередь европейским монархом, а не восточным деспотом. В то же время это давало основание современным российским историкам, авторам сборника «Азиатская Россия», утверждать, что «российский имперский проект Екатерины II был таким же продуктом эпохи Просвещения, как и революционный республиканизм (во Франции времён революции. — Прим. авт.). Он также был основан на вере в рациональное преобразование природы и общества, на признании решающей роли правильно сформулированных законов для достижения закона и справедливости. Сама Екатерина стремилась воплотить просвещенческий идеал «философа на троне», выступающего в роли «политической функции» природы режима и местных условий, а не самодура, собственника земель и людей»[311]. Здесь очень показательно, что для коллектива российских авторов было важно подчеркнуть общие черты в развитии России и Европы XVIII века.

Для сторонников такой версии Екатерина II и её стремление уйти от существующего имиджа восточного деспотического характера возглавляемой ею империи являются достаточным основанием для подчёркивания идеи об общих закономерностях тех процессов, которые во времена Екатерины происходили в России и в Европе. Это имело отношение в том числе и к тому влиянию, которое оказывало Просвещение. К примеру, в книге «Мир Просвещения. Исторический словарь» указывалось, что «Русское Просвещение XVIII века породило не так много интеллектуально значимых фигур, как Просвещение французское, немецкое или английское. Однако оно лежало в едином русле с вдохновлявшими его идейными течениями Западной Европы и являлось составной частью европейской культуры. В то же время, оно было глубоко своеобразным, и это своеобразие в полной мере отразилось на всём последующем развитии России»[312].

Французский историк Элен Каррер д'Анкросс писала, что «в отличие от Петра Великого, отношения между государством и обществом занимают центральное место в екатерининском проекте, что соответствует её изначальному побуждению — духу эпохи Просвещения»[313]. Конечно, нельзя отрицать культурного влияния европейского Просвещения на отдельных представителей интеллектуальной среды в императорской России XVIII века. Но с точки зрения развития общественных процессов гораздо большее значение имело то влияние, которое Просвещение могло оказать на различные социальные слои населения. Важно, кто, собственно, воспринимал новые идеи и как это на них повлияло.

И в данном контексте становится очевидным, что в случае с Россией только личность Екатерины II связывала и российское государство и общество с идеями европейского Просвещения. Именно императрица главным образом воспринимала новые идеи и даже стремилась применить их на практике в России. «Реформам Екатерины не предшествовала никакая общественная интеллектуальная работа — если не считать личной рефлексии императрицы по поводу теорий просветителей»[314]. Фактически в Российской империи речь шла почти исключительно о верхушке политической власти. Кроме Екатерины это были немногие интеллектуалы, а также придворные, которые к тому же в значительной степени были выходцами из европейских стран. В то время как в Европе идеи Просвещения широко распространялись среди городских слоёв населения.

И в этом заключается главное отличие тех процессов, которые происходили в Европе и в России во второй половине XVIII века. Здесь совершенно очевидно, что при разнице в системе организации любые новые идеи воздействовали на Россию и на государства в Европе по-разному. С одной стороны, находилась аграрная империя с её строгой централизацией власти и сильной бюрократией. С другой стороны, многочисленные европейские государства, среди них были как монархии, пусть даже с абсолютистской властью, как Франция, так и страны с республиканским правлением, например, итальянские республики и Голландия. Но во всех этих странах Европы исторически были развиты принципы самоуправления, как минимум, на уровне городов. Поэтому идеи Просвещения и произвели такое воздействие на европейские общества, что впоследствии привело к глубоким социальным изменениям в Европе.

Во многом потому, что у новых идей была солидная поддержка внушительной частью общества, в первую очередь городским населением. Именно оно относилось к так называемому третьему сословию. Даже в условиях абсолютистского государства во Франции третье сословие не просто существовало во французских городах, но и довольно активно участвовало в местном самоуправлении. К тому моменту, когда король Людовик XVI в 1789 году в условиях острого кризиса созвал Генеральные штаты, третье сословие уже имело собственную программу действий, сформулированную, в том числе под влиянием идей Просвещения.

В Российской империи времён Екатерины, кроме Прибалтики, больше нигде не было городского самоуправления и связанных с ним традиций. Кроме того, намерение Екатерины приблизить Россию к Европе не могло выходить за те пределы, за которыми возникал риск потери военно-политической мощи государства. Екатерина и её преемники не могли поставить под сомнение основы своего могущества, которые напрямую были связаны с деспотической природой их власти над российским обществом. Любые попытки перемен в этом направлении могли привести к риску ослабления власти государства над обществом, а значит, и к последующему снижению уровня военной и государственной мощи. Естественно, что это было нежелательно для правящей династии. Для неё собственно российское общество было в первую очередь средством для построения империи, которая после этого играла бы важную роль в Европе. Последнее обстоятельство и имело первостепенное значение.

Хотя, естественно, что европейские процессы не могли не оказывать своего влияния на Россию. Поэтому правящая элита периодически выдвигала идеи попытаться изменить организацию российского общества с помощью верхушечных реформ. Причём большая эффективность европейской организации была только одной из причин. Важное значение имели также соображения имиджевого характера, связанные со стремлением оказаться в ряду глав первостепенных европейских государств.

При этом Россия не могла отказаться от военно-политической мощи централизованного государства. Именно благодаря этой мощи она добивалась весьма значительных результатов, в том числе в той же Европе. В частности, в самом начале XIX века к России по итогам русско-шведской войны была присоединена Финляндия. После завершения наполеоновских войн в состав России вошла та часть Польши, которая ранее составляла зависимое от французов герцогство Варшавское. Польше была предоставлена самая широкая автономия, включая собственные конституцию с правом иметь собственную армию, парламент и денежную систему. Де-факто обладание Финляндией и Польшей делало российского императора Александра I европейским конституционным монархом, пусть даже только на какой-то отдельной части возглавляемой им империи. В целом присоединение на таких условиях Финляндии и Польши только усиливало двойственный характер организации Российской империи.

В определённом смысле она состояла из двух неравных частей. С одной стороны, централизованная бюрократическая система на основной территории России и зависимых от неё восточных землях, основанная на деспотической власти. С другой — самоуправляющиеся области на западе, которые были ближе к европейской модели организации государства и общества. Такая двойственность государственного устройства создавала сложную ситуацию. В стремлении быть европейской монархией, правящая династия Российской империи должна была теоретически стимулировать начало модернизации на базовой территории империи. В частности, во времена Александра I попытка модернизации была связана с так называемыми друзьями императора, среди которых был Михаил Сперанский.

Но одновременно Россия должна была сдерживать перемены в европейской части своих владений, которые угрожали её власти. Так, к примеру, в Польше в 1831 году произошло восстание против власти России, его поражение привело к сокращению польской автономии. Кроме того, Российская империя в рамках Священного союза, созданного по итогам Венского конгресса, предпринимала также попытки сдерживать перемены и в большой Европе. По сути, при Александре I Россия пыталась найти точку равновесия между собственной централизованной бюрократической организацией восточного типа и европейским государственным устройством с его высоким уровнем самоуправления. В связи с победой над Наполеоном в 1815 году у неё впервые появилась такая значительная возможность влиять на положение дел в Европе.

При Александре I Россия оказывается среди наиболее могущественных стран Европы и предпринимает усилия для того, чтобы соответствовать этому статусу. Речь идёт не только, к примеру, об автономии для Польши, но и попытке модернизировать систему управления страной. Параллельно происходит также и модернизация политики России на её восточных окраинах, в частности, в казахских степях. Характерно, что оба этих процесса были связаны с именем российского реформатора Михаила Сперанского. Собственно, весьма показательно, что первая российская попытка административного устройства казахских степей была связана с именем человека, который стремился модернизировать саму Россию, но потерпел в этом неудачу.

Но для нашего исследования в данном случае имеет значение, что ориентация правящей элиты России на Европу в целом способствовала появлению тенденции к определённому смягчению политики империи как внутри страны, так и на её внешних границах. Соответственно, в тот момент, когда Российская империя в начале 1820-х годов перешла к активной политике в казахских степях, она уже в значительной степени отличалась от того государства, которым она была в конце XVIII века, когда после успешных русско-турецких войн ею были завоёваны степи Причерноморья и Северного Кавказа.

Здесь стоит отметить, что в результате всех этих войн и последующей политики Петербурга по освоению новых земель проживавшее здесь ранее довольно многочисленное кочевое тюркоязычное население практически полностью исчезло с данных территорий, остались только его весьма незначительные осколки. В частности, среди оставшихся можно упомянуть небольшие группы ногайцев на Северном Кавказе, крымских татар в Крыму, а также тюркское население в Буджаке в современной Молдавии. Собственно, именно исчезновение практически всего кочевого населения степей Причерноморья и Северного Кавказа и создало условия для освоения этих территорий, получивших название Новороссия.

Безусловно, свою роль в этом как раз и сыграли тяжёлые многолетние войны второй половины XVIII века, в которых на стороне Османской империи активно участвовали тюркоязычные кочевники от Буджака на западе до Кубани на востоке. В составе войск Крымского ханства они принимали участие в основных полевых сражениях этих войн, как в составе турецких войск, так и самостоятельно, например, в боях против калмыков на Кубани. Из них также во многом состояли гарнизоны турецких крепостей на черноморском побережье — Измаила, Очакова и других.

Естественно, что постоянные поражения в этих войнах негативно сказывались на кочевниках Причерноморья и Северного Кавказа. Однако по итогам Кучук-Кайнарджийского мира 1774 года из тактических соображений Россия добилась независимости Крымского ханства. В частности, в договоре указывалось, что «все татарские народы; крымские, буджатские, кубанские, едисанцы, жамбуйлуки и едичкулы, без изъятия от обеих империй (Российской и Османской. — Прим. авт.) имеют быть признаны вольными и совершенно независимыми от всякой посторонней власти»[315]. Таким образом российские власти стремились ослабить связи причерноморских и кубанских кочевников с Османской империей. Смысл здесь заключался в том, чтобы лишить Османов возможности в случае будущих столкновений использовать против России военный потенциал местного кочевого населения. Кроме того, это позволяло России начать выстраивать с ними собственные отношения, в том числе и зависимости.

Насколько серьёзно к этому относились в Петербурге, наглядно демонстрирует следующий пункт из договора. «Российская империя оставит сей татарской нации, кроме крепостей Керчи и Ениколя, которые Российская империя за собой удерживает, все города крепости, селения, земли и пристани в Крыму и на Кубани, оружием её приобретённые, землю, лежащую между реками Бердою и Конскими водами и Днепром, а также всю землю до польской границы, лежащую между реками Бугом и Днестром»[316]. То есть на короткий период времени обширная полоса степных территорий от Буга до Кубани стала формально неподконтрольной двум империям. Более того, 8 ноября 1774 года Екатерина рассматривала возможность учредить среди ногайцев Причерноморья и Северного Кавказа независимое государственное объединение, отдельное от Крыма[317].

На первый взгляд возникла классическая ситуация буферной степной территории между двумя конкурирующими друг с другом крупными аграрными империями — Российской и Османской. Например, казахские степи также находились между двумя аграрными империями — Российской и империей Цин. Однако разница заключалась в том, что у причерноморских и северокавказских кочевников на первом этапе формирования отношений их зависимости по отношению к России не было стратегической глубины. С одной стороны, они занимали огромную степную территорию, но с другой — их степи достаточно узкой полосой располагались между российскими владениями, а также Чёрным морем и Кавказскими горами. Фактически они были прижаты к морю и горам, что исключало для кочевников какую-либо возможность проведения самостоятельной политики.

Кроме того, сами степи, в первую очередь Причерноморья, представляли слишком большую ценность для земледельческого населения и к тому же были легко достижимы, так как находились недалеко от основной территории России. Немаловажно также, что длительное противостояние России с южными кочевниками на протяжении XVI–XVIII веков создало крайне негативный фон по отношению к последним. Если же взять только войны XVIII века, то участие кочевников в войне против России после поражения Османской империи уже способствовало эмиграции в Турцию довольно значительной их части. При этом Османская империя с их помощью пыталась добиться установления протурецкой власти в ставшем теперь независимым Крымском ханстве, что приводило к периодическим восстаниям в Крыму и на Кубани.

Это было одной из причин, почему Россия в итоге решила отказаться от формально независимых кочевников в Причерноморье. Среди других причин было то, что Россия, очевидным образом не нуждалась в своего рода степном буфере между нею и Османской империей. После Кучук-Кайнарджийского мира между её границами и Чёрным морем оставались только кочевые племена. Естественно, это снижало ценность причерноморских кочевников для военно-политических целей империи. Выше указывалось, что аналогичная история произошла с монголами после разгрома Джунгарского ханства. После гибели джунгар Империи Цин больше не нужна была конница монголов для ведения степной войны.

Важно также, что разбросанные по обширной территории от Буджака до Кубани разрозненные кочевые объединения уже не представляли из себя серьёзной военной силы, чтобы российские власти должны были о них беспокоиться. В общем, со всех точек зрения кочевники Причерноморья не были слишком ценным приобретением для Российской империи. Характерно, что ещё в марте 1770 года в разгар русско-турецкой войны, закончившейся Кучук-Кайнарджийским миром, созданный Екатериной II совет при высочайшем дворе принял следующее постановление. «Совет разсуждал и обще согласился, что крымские и другие под властию хана находящиеся татары, по их свойству и положению, никогда не будут полезными подданными её императорского величества, и по первому, никакие с них порядочные подати собираемы не могут быть, а по второму и к обороне границ её служить не будут: ибо с той стороны не будет уже никакого соседа, который бы покусился нападать на российские границы»[318]. В 1783 году указом Екатерины II Крымское ханство было присоединено к России.

В результате было ликвидировано политическое объединение кочевников Причерноморья и Северного Кавказа. В данном случае сказалось, что их политический центр находился в Крыму. Соответственно, его ликвидация привела к потере пусть даже слабой, но всё же политической организации. Оставшиеся племена по отдельности оказались под сильным давлением со стороны организационной мощи Российского государства. В результате этого давления усилилась эмиграция кочевников из причерноморских и северокавказских степей. Постепенно, причём в весьма короткий период времени указанные территории остались без своего прежнего населения.

Андреас Капеллер оценивал данную ситуацию с западной точки зрения. «Мало известное миру массовое переселение жителей Кавказа и крымских татар из России было трагедией, которая во многих отношениях превосходила депортации XX века»[319]. В данном тексте говорится о событиях одновременно и XVIII, и XIX веков. Так, выселение населения Западного Кавказа происходило в середине XIX века, об этом мы будем говорить позже. Но в XVIII веке речь шла именно о кочевниках Причерноморья, их было больше, чем собственно татар из Крыма.

В то время как в современном сборнике «Азиатская Россия» на положение дел смотрели с российской точки зрения. «Русский «фронтир» раздвигал на юг и восток безопасный ареал земледельческого населения, не столько вытесняя и истребляя коренное и эмигрировавшее азиатское население, сколько пронизывая его массивы «силовыми линиями» безопасности (линии крепостей, опиравшиеся на речные системы) и тем самым стабилизируя общую структуру расселения и мирной хозяйственной деятельности»[320]. Собственно, неудивительно, что в российской точке зрения акцент делается именно на земледельческом населении, его безопасность, его интересы для аграрной империи, естественно, являются приоритетными. Кочевники в этом контексте вполне могут восприниматься лишним элементом. Характерно, что российские авторы посчитали нужным сделать оговорку по поводу политики «вытеснения азиатского населения». В современном контексте такая политика выглядит слишком жёстким решением вопроса и требует определённой реакции, чего, конечно, нельзя сказать про XVIII век.

Тем более когда речь идёт о кочевом населении Причерноморских степей с его непростой историей взаимоотношений с победителем — Российской империей. Марк Раефф отмечал, что с Кучук-Кайнарджийским миром «многовековая угроза вторжения турков и крымских татар в Центральную Россию и Украину исчезла»[321]. Российский автор XIX века пишет, что с присоединением Крыма «исчезла необходимость мелкой оборонительной партизанской войны с татарами, исчезла опасность постоянного нападения, которая угрожала оседлому земледельческому населению»[322]. Хотя, конечно, идея своего рода реванша за многолетние набеги теоретически могла пользоваться популярностью, но всё же главным аргументом для Российской империи в конце XVIII века была появившаяся возможность экономического освоения новых территорий, включая побережье Чёрного моря. В любом случае такое освоение стало возможным, потому что в причерноморских степях больше не было прежнего весьма многочисленного кочевого населения.

Стоит отметить, что примерно до XIX века освобождение контролируемых территорий от прежнего населения не было чем-то необычным для политики европейских государств. И это касалось не только территории Америки, где происходило уничтожение индейцев ради использования их земель в сельскохозяйственных целях европейских поселенцев. В частности, в Европе в XVII веке, «в 1620-х годах британские войска устраивали охоту на «диких» шотландцев, которых уничтожали целыми кланами. В 1650-х годах англичане пытались принудить всех коренных ирландцев под страхом смерти покинуть их земли и переселиться в резервацию на бесплодной территории северо-западной Ирландии. Эта массовая этническая чистка не удалась главным образом потому, что англичанам для осуществления их плана не хватало организационных ресурсов. Тем не менее, четверть ирландского населения погибла, а 80 тыс. были отправлены в Вест-Индию в качестве рабской силы»[323]. Потребность в земле была главным мотивом жёстких действий в указанных случаях в отношении индейцев в Америке и ирландцев в Европе. К примеру, с точки зрения английских поселенцев в Америке, американские индейцы не использовали землю должным образом, не обрабатывали её.

Здесь стоит отметить, что при завоевании оседлых территорий различными кочевниками (сельджуки, монголы, арабы, турки-османы) главная мотивация была связана не с захватом собственно земли, которую кочевники всё равно не могли обрабатывать, а с приобретением способного платить налоги податного населения, обрабатывающего эту землю. Это было связано с трансформацией кочевых объединений после завоеваний в восточные аграрные государства-империи. Напомним, что Рэндалл Коллинз называл их аграрно-принудительными государствами. В частности, поэтому в Османской империи вплоть до её падения христиане (греки, славяне, армяне) продолжали составлять большинство населения на Балканах, и значительную часть в восточных преимущественно мусульманских районах.

Конечно, эпоха Просвещения и политические перемены в Европе в конце XVIII века, в первую очередь связанные с Французской революцией, оказали значительное влияние на политику европейских стран. Хотя XIX век был веком колониальных захватов, порой проводившихся весьма жёстко, но в Европе также параллельно распространились и идеи о важности «цивилизаторской миссии» в отношении колоний. В 1807 году в той же Англии был принят Акт об отмене работорговли. По сути, при всём негативном оттенке термина «цивилизаторство» именно он лёг в основу последующей трансформации многих зависимых от европейцев территорий в Азии и Африке. По крайней мере, политика цивилизаторства предполагала изменение принципов организации зависимых народов, которые не соответствовали европейскому пониманию цивилизации.

Естественно, что в Российской империи также восприняли идеи «цивилизаторства». Хотя те организационные отличия, которые были между самой Россией и Европой сказались и на разном понимании и разном выражении идеи осуществления «цивилизаторской миссии». Подробно об этом мы будем говорить позже. Но важно, что в конце XVIII века завоевание Россией причерноморских степей происходило в другой логике, ещё до новых тенденций в политике европейских стран. Здесь главное значение имело приобретение новых территорий для сельскохозяйственных нужд и освоение прибрежной зоны Чёрного моря для развития морской торговли. Вопрос о прежнем населении не имел в данном случае особого значения. Напротив, освобождение стратегически важных в военном и экономическом смысле земель от прежнего кочевого населения воспринимался как важная и вполне естественная задача государственной политики.

К примеру, в 1783 году специальная правительственная комиссия изучала вопрос о ногайцах Приазовья и Кубани. Характерно, что комиссия предложила переселить их в степи Поволжья, где после ухода калмыков Убаши в империю Цин в 1771 году, заметно сократилось число калмыков. Кроме того, тем, кто хотел перейти к оседлости, для поселения предлагались безлюдные земли по обеим берегам Волги[324]. Это как раз имело отношение, в том числе и к тем территориям между Уралом и Волгой, где располагались зимние пастбища Младшего жуза и где позднее в 1801 году российские власти согласились создать казахское Букеевское ханство. Этот план не удался в связи с восстаниями среди ногайцев. С 10 сентября по 4 октября 1783 года войска под командованием генерала Александра Суворова вели бои с восставшими ногайцами. «Погибло множество ногайецв и членов их семей, а 7 тыс. кибиток бежали за Кубань к сородичам, находящимся под турецкой властью»[325]. Но эти восстания были обречены на поражения, в том числе в связи с отсутствием в местных степях стратегической глубины. Кочевое население Кубани и Приазовья было зажато между наступавшими русскими войсками и горами Кавказа.

В данном случае стоит обратить внимание, что завоевание причерноморских степей фактически происходило в логике «фронтира». Такое определение из приведённого выше текста из сборника «Азиатская Россия» в определённой степени может выражать суть противостояния на степных границах. Хотя термин «фронтир» исторически применялся для обозначения границы с индейцами на американском Диком Западе, он был введён Фредериком Тернером в XIX веке. Казалось бы, такая аналогия выглядит несколько искусственной.

Но для авторов из современного сборника «Азиатская Россия» было важно подчеркнуть исторический масштаб длительного противостояния России со степными кочевниками. И в этом смысле им показалась уместной аналогия с американским фронтиром, который фактически означал продвижение земледельческого населения на территории, ранее не используемые для земледельческого производства. Соответственно, основная миссия фронтира в США была связана с освобождением земель от населявших их индейцев с последующим их освоением в сельскохозяйственных нуждах американских фермеров. Собственно, вытеснение кочевников из Причерноморья в XVIII веке безотносительно их исторических отношений с Россией в предшествующие столетия, было похожим образом связано с потребностью в земле.

Однако была и существенная разница в политике освоения свободных земельных пространств. В США это было связано с распространением фермерства, то есть системы мелких собственников. В то время как в России XVIII и начала XIX веков освоение новых территорий было связано главным образом с политикой государства. Естественно, что Российская империя способствовала распространению в степях Причерноморья в первую очередь помещичьего землевладения и крепостного права. Хотя в США этот процесс продолжался до конца XIX века, вплоть до полного освоения того самого Дикого Запада, а рабство было отменено только в 1865 году, всё же в Европе ситуация отличалась от американской.

По сути единственным европейским фронтиром в конце XVIII века как раз и было степное Причерноморье. Заметим, что его завоевание Российской империей происходило ещё до Французской революции, в частности, Крымское ханство было присоединено в 1783 году, за шесть лет до падения Бастилии. Но к тому моменту, когда при Александре I в 1820-х годах начали продвигаться вглубь казахских степей, и Европа и Россия находились уже в другой ситуации, чем империя при Екатерине II.

Кроме того, для Российской империи освоение новых весьма значительных территорий в Причерноморье, в том числе превращение их в сельскохозяйственные земли заняло большой промежуток времени и потребовало значительных ресурсов. «За приобретение новых территорий и их удержание приходилось довольно дорого платить. В дебет имперских финансов значились огромные военные расходы, затраты на охрану границ и формирование системы управления»[326]. При этом не было оснований надеяться на быструю экономическую отдачу с осваиваемых территорий.

Естественно, что освоение причерноморских земель на юге было наиболее масштабным проектом России в конце XVIII и первой половине XIX веков. В этой ситуации у России не было возможностей и ресурсов для реализации масштабных проектов ещё и на восточном направлении. В первую очередь речь может идти о том, что авторы «Азиатской России» назвали распространением «безопасного ареала земледельческого населения» вглубь степных территорий. Кроме того, в начале XIX века России всё ещё оставалась страной с крепостным правом. В связи с этим крестьянское переселение по-прежнему могло носить только ограниченный характер.

О тех трудностях, с которыми сталкивалась колонизация новых территорий, можно составить впечатление по предложению правителя Екатеринославского наместничества «купить у харьковских и воронежских помещиков подданных черкас (малороссиян) и поселить их в Новороссии. Купить их можно было бы, по его словам, недорого (по 40 или 50 рублей), а поселение их на новых местах не стоило бы почти ничего, потому что они охотно обратились бы из подданных в казённых крестьян»[327]. Кроме того, заселять новые земли приглашали отставных солдат и матросов, старообрядцев, выходцев из Польши, беглых преступников. В Таганрог на поселение присылались арестанты из Московской, Казанской, Воронежской и Нижегородской губерний[328]. Всё это говорит об очевидном дефиците свободных людских ресурсов для переселения на новые земли. Государству приходилось прилагать для этого значительные усилия.

Здесь стоит обратить внимание на то, что, несмотря на значительную долю свободных переселенцев в причерноморских степях, на обещания освобождения приобретённых крепостных крестьян и даже на прощение беглых, тем не менее на новых землях преимущественно распространялось помещичье землевладение. Например, земли раздавались чиновникам, офицерам и иностранцам с тем, чтобы они заселили их вольными или крепостными людьми. «Таким образом, искусственно создавалось крупное землевладение в крае, который до сих пор не имел помещичьего и крепостного элемента»[329]. Характерно, что с 1774 по 1784 год Новороссийскою и Азовскою губернскими канцеляриями было роздано помещикам и под казённые селения 4 млн. 470 тыс. десятин земли[330]. Это произошло в основном ещё до присоединения Крымского ханства и начала Русско-турецкой войны 1787–1791 годов. После присоединения Крыма «Российское государство завладело землями татар, бежавших из Крыма после его присоединения. Все эти захваты не были узаконены, а массовый исход населения значительно увеличил земельные площади, доставшиеся русскому правительству»[331]. После войны 1787–1791 годов все причерноморские степи, включая район Очакова, вошли в состав Российской империи.

В принципе логично, что российские власти распространяли на новые территории принципы организации империи. «Раздача крупных земельных участков создала в новом крае сначала земледельческое дворянство, потом и крепостное состояние»[332]. Показательно другое, власти одновременно с земельной колонизацией активно поддерживали развитие торговых городов по побережью Чёрного моря, им предоставлялись многочисленные привилегии, среди их жителей было много иностранцев. Например, в Одессе был магистрат, в котором преобладали иностранцы. С 1796 по 1800 годы в магистрат были приняты 135 российских купцов и 181 купец из числа выходцев из заграницы[333]. Это была ещё одна попытка не только развития торговли в бассейне Чёрного моря, но и создания торговых городов, близких к соответствующей европейской модели.

В определённом смысле южные города — Одесса, Мариуполь, должны были стать для России своего рода аналогом прибалтийских городов — Риги, Ревеля, Выборга. Действительно, если модель взаимодействия централизованной бюрократической империи с самоуправляющимися европейскими городами сработала на севере, то почему она не могла бы сработать на юге. Но разница здесь заключалась в том, что прибалтийские города достались Российской империи в том виде, в котором существуют торговые города в Европе, и российские власти не стали ничего менять.

Но в южных торговых городах Петербург должен был сам создать новую модель организации. И здесь, как и во всей империи, все попытки изменений в сторону европейских принципов организации останавливались на том моменте, когда возникал вопрос о стабильности системы власти. Для империи более логично и привычно было создать крупное помещичье землевладение на новых территориях, чем на самом деле способствовать возникновению самоуправляющихся торговых городов, типичных для Европы.

Но в данном случае для нас важно, что все имевшиеся людские ресурсы в Российской империи в конце XVIII и начале XIX веков шли на освоение южных степей. Напомним, что именно в это время российские власти соглашаются на создание так называемой Внутренней Орды или Букеевского ханства в междуречье Волги и Урала, а также активно приглашают казахов селиться внутри линий российских крепостей. Хотя сама идея отделения с помощью линий крепостей части степной территории предполагала её последующее заселение земледельческим населением. Но у Российской империи ещё не было достаточно крестьянского населения, которое оно могло бы направить на новые территории за линиями российских крепостей.

Так что в целом освоение Причерноморья и Северного Кавказа, а также существование крепостного права в России, создали временную паузу в распространении крестьянской колонизации в восточном направлении, что было естественно для аграрной империи. Несомненно, что крепостное право снижало степень мобильности российского крестьянства. Крестьянская масса в России приходит в движение уже после отмены крепостного права, и в это время, собственно, и начинается активное переселение на восток. Андреас Капеллер пишет в связи с этим «интенсивная колонизация русскими и украинцами вновь завоёванных, с низкой плотностью населения областей на юге и востоке империи привела к созданию широкого пояса поселенческих колоний, который протянулся от Чёрного моря до Тихого океана. Преимущественно кочевое туземное население этой огромной зоны было или выселено, изгнано со своих родных мест (как это происходило на Западном Кавказе), или вытеснено на окраины с менее благоприятными условиями жизни. Причём аграрная колонизация, поддерживаемая правительственной политикой, подрывала хозяйственные основы и разрушала традиционный образ жизни туземцев»[334]. Капеллер рассматривает этот процесс в целом, в то время как его всё же следовало бы поделить как минимум на две части.

Такое разделение логично было бы проводить по тому, использовалась ли крестьянская колонизация, или, другими словами, происходило ли расширение ареала земледельческого населения на степных территориях. В этом контексте продвижение Российской империи в казахские степи после 1820-х годов по своей сути носило главным образом военно-политический характер. Оно ещё не сопровождалось масштабной крестьянской колонизацией. Сдерживающим фактором здесь выступал архаический характер Российской империи, связанный в первую очередь с крепостным правом. Крестьянская колонизация на восток начинается только после реформ 1860-х годов, когда она приобретает весьма значительный характер.

Хотя преследование военно-политических целей также могли приводить к весьма жёсткой политике в отношении освобождения земель от местного населения, с этим, к примеру, было связано вытеснение в середине XIX века горцев Западного Кавказа с побережья Чёрного моря. Но в степных условиях именно крестьянская колонизация являлась главной мотивацией вытеснения кочевников с целью освобождения необходимой для переселенцев земли. В конце XVIII — начале XIX века в Причерноморье и Северном Кавказе именно данная политика привела к практически полному исчезновению местного кочевого населения.

В то время как в Казахской степи переселение крестьян началось во второй половине XIX века и происходило в других исторических условиях. Для этого времени была характерна ситуация, когда, по определению Суни, «модернизирующиеся империи искали новые механизмы легитимации, которые смягчали риторику завоевания и божественного провидения и предлагали в качестве обоснования существования империи цивилизаторскую миссию метрополии, демонстрируя таким образом её способность к реализации нового проекта развития»[335]. В этом смысле для России также были характерны идеи распространения цивилизации на те территории, которые считались отсталыми. Потом это назовут цивилизаторской миссией Европы по отношению к Азии и Африке.

Но проблема была в том, что Россия сама постоянно находилась в попытках провести собственную модернизацию, в том числе в стремлении приблизиться к Европе. И это, несомненно, влияло и на характер оказываемого ею воздействия в рамках политики колонизации своих окраин. В связи с этим интересен опыт реформ, которые пыталась провести в России группа реформаторов, близких к императору Александру I, наиболее известным из которых как раз и был Михаил Сперанский.

Изначально проекты реформ были связаны с унификацией законодательства. Ещё при Павле I была создана комиссия по составлению законов. Показательно, что в 1803 году возглавить её пригласили лифляндского немца Густава Розенкампфа. По образному определению авторов «Новой имперской истории Северной Евразии» Розенкампф, «формально будучи подданным империи, он не знал ни реалий её жизни, ни российских законов, ни русского языка, олицетворяя собой попытку прямого переноса «европейских» норм в Россию»[336]. Здесь стоит обратить внимание на тезис о «формальном» подданстве империи. Лифляндия оставалась внешней территорией, живущей по европейским законам и никак не связанной с основной Россией. Власти пытались использовать опыт своих европейских подданных для посредничества в использовании опыта Европы для внесения изменений в жизнь империи в целом. Но эта попытка носила заведомо искусственный характер, потому что любое внесение изменений означало бы поставить под вопрос вертикаль управления централизованной империей.

В 1808 году Сперанский был назначен курировать работу Розенкампфа в должности товарища министра юстиции. Он указывал Розенкампфу, что «вы призваны составить уложение для обширнейшей на свете империи, населённой разными языками, славящейся своей силой, рабством, разнообразием нравов и непостоянством законов»[337]. Причём Сперанский начал с гражданского уложения. Напомним, что в это время широкую известность в Европе получил кодекс Наполеона. Но в данном случае прямое заимствование из Европы идей гражданственности выглядело весьма абстрактным. Для гражданского общества необходимы были индивидуально самостоятельные граждане, взаимодействующие в рамках самоуправляющихся общин. В то время как «в российском имперском обществе основными субъектами права выступали не индивидуальные граждане, а коллективы: общины, сословия, а также этноконфессиональные группы»[338]. К этому можно добавить, что все указанные общины или коллективы Российской империи в целом не соответствовали модели самоуправляющейся европейской общины.

В Европе в основе самоуправляющейся общины находился индивидуальный собственник, который взаимодействовал с другими такими же собственниками. Если первоначально такое происходило главным образом в пределах сравнительно небольших торговых городов, а также среди дворянских корпораций, то после Французской революции мелкие собственники широко распространились и в крестьянской среде. Именно с фактом возникновения после революции во Франции в массовом порядке индивидуальных собственников и было связано появление гражданского кодекса Наполеона.

В то время как в оседлой восточной общине преобладали вертикальные отношения подчинённости. Соответственно они хорошо вписывались в структуру централизованной вертикально интегрированной аграрной империи, такой как Россия. Тем более нельзя было говорить о существовании в России за пределами дворянского сословия ни массовой индивидуальной собственности, ни собственника в каких-либо существенных размерах, который на этом основании мог бы участвовать, к примеру, в самоуправлении европейского типа.

В этой связи стоит обратить внимание на оценку самого Сперанского: «Все жалуются на смешение гражданских наших законов. Но каким образом можно исправить и установить их без твёрдых законов государственных? К чему законы, распределяющие собственность между частными людьми, когда собственность сия ни в каком предположении не имеет твердаго основания? К чему гражданские законы, когда скрижали их каждый день могут быть разбиты о первый камень самовластия»[339]. Здесь как раз указывается на базовое отличие западноевропейской и российской модели организации, связанное с характером собственности.

На Востоке земельная собственность в большинстве случаев традиционно носила условный характер и предоставлялась в обмен за службу, как это было в Османской империи, империи Великих Моголов и других государствах. Такая форма распределения земельной собственности преобладала и в России до петровских реформ. Однако даже в случае наличия частной собственности её зависимость от государства, вернее, от существующей в нём системы законов, была весьма высокой.

Конечно, Сперанский исходил из идеалистических представлений о возможностях проведения реформ в российском государстве и обществе начала XIX века. Он предлагал изменить систему управления, сделать её более эффективной и создать соответствующий правовой механизм регулирования отношений в обществе. Именно с этим была связана его критика центральной власти. «Широкие полномочия верховной власти невыгодно отражаются на всём механизме государственного управления. Ни Государственный Совет, ни Сенат, ни министерства не имеют положительных законов. Компетенция этих учреждений отличается спутанностью, и все они по существу занимаются и законодательством, и судом, и административными делами… Одним словом, в государстве нет политического органа, потому что ни одно учреждение не имеет прав»[340].

Собственно, такая ситуация была связана с характером власти, которая всё же носила централизованный и в общем и целом деспотический характер. Поэтому, несмотря на периодически предпринимаемые попытки реформ, всё же они носили больше имитационный характер. Между прочим, это имело отношение и к создаваемым институтам, как государственным, так и общественным. Несомненно, что Российская империя после Петра всё время стремилась ориентироваться на Европу. Однако в основе её военно-политического могущества находилась деспотическая система власти над собственно российским обществом, от использования ресурсов которого зависели возможности государства доминировать в европейской политике. Имперское правительство никогда не могло в полной мере отказаться от этой системы.

В начале 1812 года Сперанский был отправлен в отставку, на этом предлагаемые им реформы были свёрнуты. Затем были война 1812 года, заграничные походы русской армии. После 1815 года вопрос о реформах в собственно России уже не стоял на повестке дня, но в составе государства к этому моменту находились Польша и Финляндия с их весьма широкой автономией. Так что сохранялся двойственный характер российской системы управления с фактическим разделением на две части. Одна из них обеспечивала военно-политическую мощь государства, другая отвечала за представление и восприятие России как европейского государства. Именно в таком состоянии в 1820-х годах Российская империя начала своё продвижение внутрь Азии на юго-восточном направлении, которое началось с казахских степей.

Реформы Сперанского: первая попытка административного устройства в Казахской степи

К началу XIX века Казахская степь в целом всё ещё оставалась внешней территорией для Российской империи. Отношения с казахами развивались по ведомству министерства иностранных дел, торговля учитывалась по одной категории с остальной Азией — Китаем, Ираном, ханствами Средней Азии. При этом немаловажно, что таможенная граница России проходила по линии крепостей, где основные таможенные пункты находились в пограничных городах, среди которых были Оренбург, Петропавловск, Семипалатинск и другие. Именно здесь в первой трети XIX века находилась фактическая граница Российской империи с казахами. «Казахская территория не включалась официально в состав империи, продолжая считаться внешней для России»[341].

Естественно, что все передвижения границы с казахами были связаны со строительством новых укреплённых линий, за которыми, собственно, и начиналась территория, которую Россия надёжно контролировала и могла считать своей. Например, в 1820-х годах была построена Новоилецкая линия, которая отрезала часть территории кочевий Младшего жуза. В то же время, выше по тексту указывалось, что Россия ещё не имела возможности освоения всех приобретённых таким образом территорий и довольно активно привлекала к поселению на них казахов из-за линии.

Несмотря на периодически повторявшееся принятие различными казахскими племенами российского подданства, реально в своём подавляющем большинстве они оставались вне границ российского государства. Ещё в 1844 году штабс-капитан Фомаков в своём описании Казахской степи указывал, что «большее или меньшее удаления киргиз от линии может служить мерой расположения их к России. Там, где влияние слабо, преданность киргиз сомнительна, где оно непосредственно, там непосредственно и надёжно»[342]. В целом Россия ограничивалась косвенным контролем за политическими процессами в Казахской степи.

Тем не менее, хотя Российская империя ещё не имела возможности непосредственного управления казахскими племенами, она уже обладала в степи весьма значительным влиянием. Фактическая отмена ханской власти в первой четверти XIX века наглядно продемонстрировала заметно возросшие возможности России. Особенно когда после смерти хана Уали в Среднем жузе российские власти не только отказались признавать ханскую власть его сына и преемника султана Губайдуллы, но и смогли предотвратить принятие им знаков ханского достоинства от прибывших в степь представителей империи Цин. Более того, после это они задержали Губайдуллу.

Здесь стоит отметить, что произошедшее ослабление ханской власти было связано не только с большими возможностями России, но также зависело и от внутриполитической ситуации в Казахской степи. Её главной особенностью было постепенное ослабление ханской власти. В конце XVIII — начале XIX века ханы на российской границе скорее выступали в роли посредников между Россией и казахскими племенами. При этом тесные связи с российской администрацией повышали уровень зависимости ханской власти от внешней поддержки. Соответственно, ханы всё чаще выступали скорее в роли представителей России в степи. В результате очень часто они фактически оказывались между империей и казахским обществом.

В этой ситуации проживавшим вдоль всей линии границы казахским племенам и их элите, как чингизидской, так и родоплеменной, для взаимодействия с российскими представителями по большому счёту не нужны были посредники в лице ханской власти. Как указывалось выше, имперская администрация охотно поддерживала контакты практически с любыми группами казахов, готовыми проявить лояльность. В то же время для самой России ценность ханской власти в степи всё время снижалась, поскольку ханы не могли контролировать положение дел в степи и, напротив, часто сами требовали поддержки — и военной и материальной.

Поэтому решение российских властей отказаться от признания новых ханов, скорее всего, было связано с тем, что в конкретных условиях первой трети XIX века они не видели для себя особой необходимости в сохранении этого института. Но данное решение всё-таки было прямым следствием того, как относились к ханской власти сами казахские племена. Российская империя весьма прагматично учитывала текущую ситуацию. К примеру, в случае с Джунгарским ханством в XVIII веке Россия поддерживала отношения именно с ханами, потому что их власти и влияния было достаточно, чтобы представлять на переговорах с внешними силами всех джунгар.

В то время как в разных частях Казахской степи ханская власть становилась все более слабой. Немаловажно также, что у неё не было политической и экономической базы для реализации своей власти. Она не имела возможности собирать регулярные налоги с кочевого населения, её участие в судебной власти было ограниченным местным правом (адатом), у неё не было средств принуждения казахских племён к военной службе. Если снова обратиться к опыту Джунгарского ханства, то можно вспомнить, что его законы довольно жёстко регулировали именно явку джунгар на военную службу. Соответственно, джунгарские ханы до начала внутренних междоусобиц обладали серьёзной военной мощью, что заставляло считаться с ними внешние силы. В то время как казахские ханы не имели таких возможностей, в связи с чем российские власти могли с ними не считаться.

Единственным официально признанным Россией казахским ханом в первой трети XIX века оставался только правитель Внутренней Орды, или, другими словами, Букеевского ханства, Джангир. Существование этого ханства вообще является весьма показательным для понимания политики России на казахском направлении. Какими бы ни были мотивы его создания при Павле I в самом начале XIX века, но к 1820-м годам это было крупнейшее псевдогосударственное казахское объединение внутри территории Российской империи, которое к тому же находилось под прямым российским управлением. Остальные казахские племена, которые по приглашению России в конце XVIII — начале XIX века селились в её внутренних районах за линиями крепостей, не имели такой самостоятельной организации.

В этом смысле Букеевское ханство с самого начала своего существования выглядело как теоретически возможная модель организации для казахского общества. Фактически Россия предприняла попытку создания образцового казахского ханства, которое бы полностью находилось под её контролем и управлением. Скорее всего, это могло быть связано с тем, что на протяжении XVIII века у России так и не получились все попытки создать подконтрольное себе ханство в той части Казахской степи, которая располагалась за линиями российских крепостей. Здесь российская власть могла рассчитывать только на косвенный контроль над казахами.

В то же время Букеевское ханство оказывалось в полной зависимости от России в изолированном пространстве между реками Урал и Волга, к тому же ещё и в кольце российских крепостей. Соответственно, здесь было возможно проверить эффективность подобной модели управления, её возможности и ограничения. Важно также, что в отличие от остальных казахов, отношения с которыми в России по-прежнему находились в ведении министерства иностранных дел, казахи Букеевского ханства управлялись уже министерством внутренних дел. Де-факто Букеевское ханство находилось уже на внутренней российской территории. К примеру, в 1807 году именно министр внутренних дел князь Куракин направил оренбургскому губернатору предписание предотвратить нападения зауральских казахов на людей, связанных тогда ещё с Букей-султаном[343]. То есть две группы казахов Младшего жуза фактически проходили по разным ведомствам российского бюрократического аппарата.

Характерно, что Джангир был признан Россией ханом в 1823 году. При этом была отклонена просьба султана Шигая утвердить именно его ханом. Хотя после смерти хана Букея он был фактическим правителем Букеевского ханства и в целом не давал повода сомневаться в своей лояльности. Возможно, выбор Джангира был связан с тем, что Шигай был представителем старой казахской элиты, он наверняка всё ещё был тесно связан с Младшим жузом. В то время как молодой Джангир уже не имел таких обширных связей и больше ориентировался непосредственно на Россию. Если допустить, что российские власти хотели реализовать в Букеевском ханстве своего рода социально-политический эксперимент и одновременно ослабить связи Букеевского ханства с Младшим жузом, то, несомненно, что Джангир лучше подходил на эту роль, чем Шигай.

Деятельность Джангира в роли хана Букеевского ханства имела двойственный характер. С одной стороны, он стремился усилить ханскую власть по примеру обычных мусульманских правителей. Отсюда введение налогов, типичных для мусульманской государственности, например, зякет. С другой стороны, он фактически являлся высокопоставленным чиновником на службе российской администрации, глубоко интегрированным в систему управления империей.

В этом смысле очень показательна его переписка, в которой он вёл себя согласно стандартной бюрократической процедуре. К примеру, в августе 1824 года молодой хан сообщает астраханскому губернатору Попову о том, что на время своего отсутствия он передаёт дела двум султанам и по возникающим вопросам просит до его возвращения связываться с ними[344]. В 1820 году в ответ на запрос Красноярского суда Джангир, который ещё не был ханом, готовит вполне бюрократическую справку о количестве скота у подвластных ему казахов.

Между прочим, данная справка весьма любопытна. В ней указывается, что у казахов Букеевского ханства на ноябрь 1820 года было 630 тыс. лошадей, 315 тыс. голов крупного рогатого скота, 95 тыс. верблюдов и 3.5 млн. овец. К весне пало 140 тыс. лошадей, 140 тыс. голов крупного рогатого скота. При этом прибавилось 2 млн. овец. Было также продано 300 тыс. овец, 1.5 тыс. лошадей и 4 тыс. голов крупного рогатого скота[345]. Эти цифры говорят о весьма внушительных размерах скотоводческого хозяйства у казахов, проживавших между Уралом и Волгой.

С учётом того, что в указанное время это была фактически внутренняя российская территория, очевидно, что в Букеевском ханстве скотоводческое хозяйство ориентировалось на российские рынки. Отсюда крупный рогатый скот, который непривычен к содержанию в степных условиях, поэтому такая высокая доля павших животных при возникновении неблагоприятных природных условий. В то время как более привычные овцы перенесли их без особых потерь и являются главным товаром для продажи в Россию.

Несомненно, что наличие такого количества скота в Букеевском ханстве говорит о тех возможностях, которые предоставлял российский рынок и, в общем, объясняет, почему многие казахи Младшего и Среднего жузов вдоль всей линии российско-казахской границы стремились перейти на внутренние российские территории за линиями крепостей. Очевидно, что переход давал, кроме всего прочего, ещё и возможность получить облегчённый доступ к торговле на российских рынках.

В то же время ориентация на товарные отношения вела к возникновению дефицита пастбищ, что приводило к обострению земельных отношений. Тем более что в Букеевском ханстве хан Джангир, пользуясь своим статусом и близостью к российской администрации, активно распределял землю среди представителей близкой к нему казахской элиты. Впоследствии это привело к восстанию в Букеевском ханстве против местной ханской власти под руководством Исатая Тайманова и Махамбета Утемисова.

Пример искусственно созданного Россией Букеевского ханства очень показателен. К 1820-м годам Букеевское ханство было социально-политическим и, что немаловажно, управленческим экспериментом на границах Российской империи с Казахской степью. Таким образом, российская администрация пыталась оценить свои возможные действия по взаимодействию с казахами на тот случай, если она выйдет за линии своих крепостей в казахские степи. В первой трети XIX века такая вероятность становилось весьма вероятной.

Но к этому времени государственное начало у казахов, во многом связанное с ханской властью, в ходе длительного взаимодействия с российскими властями уже заметно ослабло. Поэтому, собственно, даже такое полностью подконтрольное России ханство, как Букеевское, тем более с достаточно сильной ханской властью, опиравшейся на законы шариата, а также с местной аристократией, получавшей от неё обширные участки земли в собственность, уже не соответствовало той ситуации, которая сложилась в остальной Казахской степи.

Поэтому Букеевское ханство в истории освоения Российской империей казахских территорий осталось частным случаем, своего рода изолированным примером возможного развития ситуации. Административный опыт управления этой территорией не был нигде использован. Ханство просуществовало до момента смерти хана Джангира в 1843 году, после чего было ликвидировано за ненадобностью. Хотя сохранилась административная принадлежность территории бывшего ханства к Астраханской области.

Но вопрос поиска возможностей организации управления казахами оставался для Российской империи весьма актуальным. Во многом этом было связано с наметившимся к 1820-х годам увеличением её интереса к торговле с Азией. Кроме того, российская администрация стремилась к установлению большей степени контроля над казахскими племенами, проживавшими вдоль границы. Если управление теми казахами, которые поселились внутри линии крепостей, можно рассматривать, как первый шаг к установлению непосредственного контроля над ними, то попытка переноса системы управления вглубь Казахской степи стала важным следующим шагом.

Новая политика России в отношении казахов была связана с именем Михаила Сперанского. После своей отставки в 1812 году в 1819-м он был назначен генерал-губернатором Сибири. Здесь его реформаторская деятельность нашла своё выражение в целом ряде документов. Среди них был принятый в 1822 году Устав о сибирских киргизах. Данный документ призван был регулировать жизнь казахов Среднего жуза, которые как раз и находились в ведении сибирского генерал-губернатора.

Согласно Уставу в казахских степях производилось территориальное деление на округа, состоявшие из волостей, которые, в свою очередь, формировались из аулов. Это было важным новшеством в политике Российской империи в отношении казахов. В этой связи можно вспомнить попытку управленческих реформ губернатора Игельстрома в Младшем жузе в 1780-х годах, там предполагалось создать так называемые расправы. Характерно, что данные организационные единицы должны были быть организованы согласно существующей племенной структуре казахского общества. Например, одна расправа для группы племён байулы, другая для жетыру. Естественно, что в данном случае не было никаких территориальных границ. Игельстром следовал родоплеменной структуре казахского общества.

В отличие от него Сперанский создал в степи новую территориальную структуру, которая в определённой степени учитывала казахские родовые традиции, но была привязана в первую очередь к территории, а не к племенной системе. В связи с тем что в политической организации кочевых народов племена традиционно имели приоритет над территорией, это было важное новшество, которое в то же время означало вмешательство во внутреннюю структуру казахского общества. Хотя в Уставе напрямую указывалось, что «округи преимущественно составляются из тех волостей, кои считаясь в одном роде или поколении, обыкли уже быть совокупно, и из волостей, им соседственных»[346]. Но сама первичность территориального деления по отношению к родоплеменному делению, несомненно, вела к вмешательству в традиционную родовую структуру. «Новое административное деление привело к тому, что отдельные большие рода вынуждены были отойти в разные административные единицы, т.к. величина этих родов не позволяла входить им в один округ»[347].

При этом территориальная организация предусматривала непосредственное размещение в степи представителей российской администрации. Каждый округ должен был иметь окружной приказ, в котором были два русских чиновника, назначаемых губернатором. Для обеспечения их положения в округе размещалась внутренняя стража из числа казаков, которые находились здесь на временной или постоянной основе. То есть фактически речь шла о создании системы постоянного присутствия российского аппарата управления, которое к тому же опиралось на постоянную вооружённую силу. Военные гарнизоны должны были стать опорными точками российского управления. Напомним, что в случае с реформами Игельстрома главную роль играл Пограничный суд, который располагался на границе в Оренбурге. Выдвижение российских чиновников и военных гарнизонов внутри степи тогда не предполагалось.

Другую часть организованной системы управления составляли казахские представители. Устав предусматривал создание управленческой иерархии. В аулах население избирало на три года старшин, которых затем утверждал окружной приказ. Во главе волостей находились султаны, их власть была наследственной. Волостные султаны в свою очередь избирали старшего султана (ага-султан). А старшины выбирали двух казахских заседателей в состав окружного приказа. Таким образом, наверху управленческой вертикали — в приказе, одновременно оказывались ага-султан и два представителя от старшин, то есть от родоплеменной элиты.

Если вспомнить, что Сперанский был приверженцем идеи правильно организованного государства, то проводимая им реформа преследовала целью создать новую систему организации казахского общества, которая должна была обеспечить условия для лучшего управления им. С этой целью казахскую элиту включали в состав российской бюрократии с предоставлением соответствующих позиций в табели о рангах. Старший султан получал звание майора и 8-й класс в табели о рангах, заседатели окружных приказов, как русские, так и казахские, — 9-й, а волостные султаны — 12-й класс. Всего в российской табели о рангах было 14 классов. Первые восемь классов давали право на потомственное дворянство, следовательно, старший султан в округе формально получал такое право и мог войти в состав дворянства Российской империи. Но это не происходило автоматически.

Согласно параграфу 51 Устава для этого надо было прослужить три срока и только после этого просить «диплом на достоинство Российской империи»[348]. Тонкость ситуации заключалась в том, что согласно Уставу и табели о рангах только отдельные казахские чингизиды теоретически могли получить российское дворянство. Только они могли бы стать частью высшего и наиболее привилегированного сословия империи. То есть казахская аристократия в своём большинстве де-факто исключалась из дворянского сословия.

И дело здесь даже не в том, что ранее в истории России чингизиды весьма активно включались в состав высшего класса империи. Однако это происходило примерно до XVII века. Позже подобная практика также была широко распространена в отношении местной аристократии на многих присоединённых к России территориях. Например, прибалтийского дворянства, грузинской аристократии и некоторой части элиты других кавказских народов. Для такого монархического государства, как Российская империя, было естественным опираться на аристократические круги при присоединении той или иной территории.

Но в XVIII и XIX веках мусульмане в целом и кочевники в частности уже не могли рассчитывать на это автоматически. В случае с казахской традиционной аристократией вопрос заключался в том, что в среднесрочной перспективе российские власти сознательно отказывались от признания самого существования традиционной казахской аристократии как отдельного сословия. Характерно, что обычные волостные султаны получали один из самых нижних классов в российской бюрократии. Те же, кто не занимал такой должности, вообще оставались без какого-либо позиционирования в обществе. В условиях Российской империи с её системой сословий это означало серьёзную потерю в статусе.

Конечно, казахская чингизидская (белокостная) аристократия слабо контролировала казахские племена. К тому же она была довольно многочисленной, что создавало проблемы с её материальным обеспечением. В отличие от аристократии земледельческих районов, например, в Прибалтике и Грузии, у кочевой знати не было земельной собственности, соответственно, не было экономической устойчивости. В те же времена, когда российское государство охотно принимало в состав собственной аристократии выходцев из чингизидских государств — улуса Джучи, Ногайской Орды, оно нуждалось в них, как в профессиональной военной силе, способной вести военные действия на степных территориях.

К началу XIX века в этом уже не было необходимости. Кроме того, к этому периоду кочевые народы с европейской точки зрения относились к разряду отсталых, и это имело отношение к их элите. Андреас Капеллер писал по этому поводу, что «рецепция идеи прогресса и европейской mission civilisatrice увеличили разрыв между оседлыми русскими христианами и (кочевым) нерусским населением степей и лесов. Аристократия кочевников уже не рассматривалась как равноправный партнёр»[349].

То есть с позиции империи казахские чингизиды уже не соответствовали статусу привилегированного дворянского сословия. Поэтому для России не было никакого смысла включать в его состав всех представителей казахской аристократии, тем более как отдельной самостоятельной группы. С имперской точки зрения, если уж соглашаться с этим, то только на индивидуальных основаниях и только в обмен на службу в рядах бюрократического аппарата управления. Это вполне соответствовало логике централизованной бюрократической империи.

В этой связи весьма характерен параграф 50 Устава, где указывалось, что «все вообще киргизские старейшины, будучи избраны к отправлению должностей и утверждены в их звании, без воли высшего правительства и без сдачи преемникам не слагают с себя произвольно ни прав, ни обязанностей. Они суть местные чиновники, для управления народом поставленные»[350]. По мнению Казбека Жиренчина «реформа 1822 года привела к резкому ослаблению позиций султанского сословия казахского общества и усилению положения биев и старшин. Как султаны, так и бии и старшины превратились в бюрократическую касту чиновников колониальной администрации, не в полной мере эффективной, но всё же позволяющей проводить с её помощью колониальную политику»[351]. Очевидно, что именно бюрократизация управления была главной идеей реформ Сперанского. Хотя с точки зрения преимуществ, которые получили представители разных групп казахской элиты, ситуация не настолько однозначная.

Несомненно, что с помощью Устава российские власти хотели противопоставить две главные группы казахской элиты. Поэтому власть в округах предоставили султанам-чингизидам, подкрепив её вооружённой стражей в лице российских казаков. Естественно, что это ослабляло позиции родоплеменной элиты, которой с бюрократической точки зрения оставались только позиции старшин в аулах. Тем более что небольшие по своей сути аулы (50–70 юрт) не могли представлять более крупные родовые группы. Соответственно, заметно ослаблялось положение наиболее авторитетных лиц из больших племенных объединений. Поэтому всё выглядело так, что как раз, напротив, с формальной точки зрения произошло усиление позиций султанской аристократии.

При этом российские власти стремились соблюсти паритет. Так, два казахских заседателя в приказах избирались старшинами. Вместе с русскими заседателями они вполне были способны помешать старшему султану полностью доминировать в возглавляемом им округе. «Коллегиальный порядок рассмотрения вопросов в приказе давал возможность царской администрации ограничивать власть старшего султана и проводить через него собственные решения»[352]. Причём представители российской власти оказывались в очень выгодной позиции между чингизидской аристократией в лице султанов и родоплеменной элитой в лице старшин. Обе стороны должны были апеллировать к представителям России в случае возникновения между ними противоречий. И, наконец, российские представители могли отстранить султана от должности. Естественно, что такая форма организации власти была более выгодна для России, чем существование ханства с более сильной, а значит, менее зависимой от внешнего влияния властью хана и близкой к нему аристократии.

Хотя на первый взгляд ситуация казалась весьма выгодной для казахской аристократии, которая получила власть в округах от имени Российской империи, всё же реформа 1822 года создавала условия для ослабления в дальнейшем её положения в казахском обществе. Во-первых, султаны, причём далеко не все, стали частью российской бюрократии. Если раньше они фактически были посредниками между казахским обществом и Россией, то теперь они стали непосредственными представителями российских властей. Во-вторых, с созданием округов именно здесь стали происходить судебные разбирательства. И даже в том случае, если они проводились по прежним обычаям, всё равно это означало, что местная судебная функция оказывается под российской юрисдикцией. Соответственно, казахская аристократия теряла важную функцию осуществления своего влияния в степи. К примеру, судебные разбирательства в значительной степени были связаны с распределением пастбищ. В-третьих, аристократия теряла политическую власть и связанные с нею материальные преимущества. Даже если речь не шла о систематических налогах, вроде зякета, всё равно аристократия могла рассчитывать на различные формы поддержки со стороны общества (согым).

В целом большая часть чингизидской (белокостной) аристократии по итогам реформы 1822 года теряла своё ранее привилегированное положение и со временем переходила в разряд обычных кочевников. Ермухан Бекмаханов писал в связи с этим, что «на основе устава 1822 года и в результате политического преобразования Младшего жуза, за исключением султанов-правителей и старших султанов (ага-султанов), перешедших на царскую службу и получивших от правительства потомственное звание дворянства, остальная часть чингизидов потеряла свои привилегии. Потомки «белой кости» слились с остальной массой»[353]. В современной российской работе «Центральная Азия в составе Российской империи» указывалось, что «правительство, приступая к постепенной ликвидации прав и привилегий казахской аристократии — султанов, стремилось постепенно уравнять их в правах с рядовыми кочевниками с последующим причислением казахов к сословиям государственных крестьян, мещан и купечества»[354].

Заметим, что это вполне соответствовало сложившейся в Российской империи со времён Петра I практике по отношению к мусульманской аристократии, в поддержке которой у российских властей уже не было прежней необходимости. «Экономическое благополучие мусульманских помещиков оказалось подорванным после того, как государство в период между 1682 и 1718 годами лишило их всех вотчин, заселённых земледельцами-христианами. Кроме того, при отказе от крещения они утрачивали свой дворянский статус, и приписывались к государственным крестьянам или купечеству»[355]. Понятно, что представители казахской аристократии не рассматривали проблему в таком разрезе. Тем более что влияние реформы, в том числе на представителей аристократии, сказалось не сразу.

С одной стороны, для Российской империи это был первый опыт перехода к непосредственному управлению казахским обществом. «Образование округов, тесно связанных с органами пограничного управления, должно было содействовать гражданской и военной колонизации, закрепить казахские кочевые аулы на определённой территории, организовать новое политико-административное управление, что создало бы условия для завершения присоединения казахских жузов к России»[356]. У последней ещё не было достаточно военных и материальных ресурсов, чтобы надёжно контролировать положение дел за линиями крепостей. Поэтому округа создаются последовательно, по мере создания для этого соответствующих условий.

С другой стороны, реформа Сперанского предполагала грандиозные перемены в жизни традиционного казахского общества, затрагивала основы его организации. Естественно, что это не могло не встретить сопротивления. И если для части казахской, причём как чингизидской (белокостной) аристократии, так и родоплеменной элиты, это было естественным продолжением их отношений с Российской империей, то для других реформы означали качественное изменение их отношений с Россией. И это изменение было связано с потерей самостоятельности.

В связи с этим очень показательно письмо, которое в сентябре 1824 года написал султан Касым Аблайханов, сын Аблай-хана, отец Кенесары, генерал-губернатору Капцевичу по поводу создания округов и задержания султана Губайдуллы. Султан Касым призывал закрыть округа и объяснить причину задержания Губайдуллы. Тон письма весьма решительный, Касым пишет его не как подданный, а как самостоятельный правитель представителю иностранного государства. «Ежели с вашей стороны произойдут военные действия, то и мы по возможности своей глядеть не будем и не в состоянии терпеть чинимые от России в пределах наших народам вреда, притеснений и всякие обманы. О всём вышеизложенном меня немедленно известить»[357]. Очевидно, что такая позиция влиятельного казахского султана была в том числе связана с чётким пониманием выгодности занимаемого им стратегического положения.

Российская империя всё ещё не имела возможности военным путём установить непосредственный контроль за Казахской степью. Несомненно, что в случае проявления враждебности со стороны казахов и минимальной политической организованности с их стороны немногочисленные российские гарнизоны в новых степных округах оказались бы в весьма уязвимом положении. В то время как казахи теоретически могли оперировать на огромном пространстве, создавая напряжение на весьма протяжённой линии российской границы. Поэтому для успешного проведения реформы Сперанского было важное условие, чтобы её приняли добровольно. Поэтому к недовольству части казахской элиты российские власти всё ещё относились со всей серьёзностью.

Хотя в своём большинстве казахская элита вполне добровольно приняла реформу. С одной стороны, этому способствовали длительный опыт взаимодействия с российскими властями, возникшая зависимость от её поддержки, в первую очередь это касалось чингизидской аристократии. С другой стороны, существовала экономическая заинтересованность казахских племён, как в доступе к российским рынкам, так и в обеспечении торговли между Россией, Средней Азией и Китаем.

Кроме того, казахская элита не могла не отдавать себе отчёта, что ситуация вокруг Казахской степи к началу XIX века заметно изменилась. И дело здесь было не только в самой России и заметном увеличении её военно-политических возможностей. Большее значение имело также усиление среднеазиатских ханств, которые к этому моменту уже доминировали в районе Сыр-Дарьи, присырдарьинских городов и даже частично контролировали Семиречье. В связи с этим у казахов больше не было того пространства для стратегического манёвра, которое у них было ещё в конце XVIII века.

На юге на границах со Средней Азией казахи больше не были политически доминирующей силой. В случае открытого конфликта с Россией им просто больше некуда было откочёвывать, как это делали во второй половине XVIII века противостоящие России Срым Датов, султан Каратай и другие. Между прочим, именно в это время представители Старшего жуза всё чаще обращаются к России с просьбой о принятии в подданство. Это тоже является свидетельством того, что давление на южных казахов со стороны среднеазиатских ханств, в данном случае речь идёт о Коканде, становится слишком масштабным.

Поэтому казахская элита в целом не возражала против предложенной российскими властями реформы. Отдельные её составляющие — султаны-чингизиды и родоплеменная элита, искали у российской власти поддержку для укрепления своего положения в казахском обществе. Кроме того, в Уставе 1822 года было закреплено важное для казахов положение. В параграфе 188 было записано, что каждый казах «имеет право сбывать собственные произведения и изделия свободно как внутри своего округа, так и вне оного, даже и на самой линии, чрез заставы и таможни»[358]. В следующем параграфе 189 указывалось, что каждый казах «может пригонять стада свои через таможни и заставы для продажи во внутренние города»[359]. Султаны также получили серьёзный материальный стимул. Они могли отправлять товары не только в Россию, но и получали право внешней торговли. «Султаны могут отправлять целые караваны за границу»[360]. Доступ к российскому рынку был чрезвычайно важен в целом для казахов, а посредническая торговля между Россией и Средней Азией, а также Китаем, была выгодным предприятием для султанов-чингизидов.

Собственно, поэтому реформа была реализована сравнительно малыми силами и не встретила серьёзного сопротивления. В ней казахскому обществу было предложено очень много «пряников». Кроме того, представители казахской элиты могли полагать, что реформа не будет иметь серьёзных последствий, российское присутствие в степи не станет слишком обременительным и, скорее всего, весьма формальным. Введение бюрократической системы управления на неподготовленную почву заведомо было слишком трудной задачей.

Очень показательно мнение Чокана Валиханова, одного из родственников Касыма Аблайханова, высказанное гораздо позднее указанных событий. «В 1822 году Сперанский составил Сибирское уложение, которое было в 1824 году введено в киргизскую степь. Народ неграмотный, кочевой, с своеобразными понятиями и обычаями был подчинён ни с того ни с сего бюрократической централизации со всеми её мудрёными инстанциями, атрибутами и названиями канцелярскими, непонятными до сих пор не только киргизам, но и русским»[361]. Несомненно, что формальные бюрократические требования к организации процесса управления должны были наталкиваться на объективные сложности.

Очевидно, что казахские ага-султаны в округах при содействии всего четырёх чиновников, двое из которых были выбранными из числа местных казахских старшин, явно были не в состоянии организовать процесс согласно бюрократическим формальностям Российской империи. Причём казахские представители в округах, что сами султаны, что выборные старшин, в принципе никак не могли работать в качестве настоящих чиновников, в частности, вести всю необходимую переписку, судебные расследования, ещё и бухгалтерию. Они не обладали для этого никакими навыками.

В принципе невозможно было в один день сделать чиновников из вчерашних степных аристократов. К тому же, выполнение всех заявленных требований Устава 1822 года требовало более значительного административного аппарата, причём очевидно, что теоретически он должен был состоять в первую очередь из числа выходцев из местного населения. Заведомо было понятно, что невозможно обеспечить жёстко регламентированную систему управления кочевым казахским населением только за счёт командирования чиновников из России.

Но Устав вообще не учитывал необходимости какой-либо предварительной подготовки управленческих кадров из местного населения. Он предусматривал только обучение отдельных детей султанов в русских школах. Между прочим, это вообще было важным отличием модернизации, проходившей в рамках Российской империи от опыта европейских колониальных империй. К примеру, в Британской Индии в той её части, которая находилась под непосредственным британским управлением, управленческая администрация создавалась в основном из местных кадров с соответствующей системой подготовки.

Немаловажно также, что Устав возлагал на местные власти в лице султанов целый ряд обязательств, которые выходили за рамки чисто бюрократических функций. Например, согласно параграфу № 138 «содержание духовенства вообще возлагается на попечение султанов»[362]. В принципе это была обычная практика для кочевой государственности. Но вопрос заключался в источниках финансирования таких расходов. Согласно Уставу султаны рассматривались в качестве российских чиновников, им полагались выплаты содержания от государства. При этом Устав допускал, что казахи «могут, по нынешнему их обыкновению делать вспоможения своим султанам»[363]. Речь в данном случае шла о традиционных выплатах вроде «согыма» и других формах поддержки в натуральном виде в пользу чингизидской аристократии.

Однако такие выплаты поддерживались только обычаем и не могли считаться стабильным источником доходов для султанов, особенно в условиях происходящих в степи перемен. В принципе на первом этапе реформы они могли рассматривать жалованье от российской власти в качестве приятного дополнения к обычным доходам. Среди них были поступления от выполнения султанами политических функций, когда они ещё обладали реальным влиянием в степи, к примеру, доходов от посреднической торговли со Средней Азией. Султаны обладали влиянием в земельных вопросах, в распределении пастбищ. Они располагали целой группой зависимых только от них людей, которых называли туленгутами, содержали большие хозяйства, получали подарки от внешних государств, той же России.

Естественно, что с потерей политического статуса у чингизидской аристократии все эти доходы должны были со временем потерять своё значение. К примеру, без политического веса султанов их претензии на подарки от населения больше не имели никакого практического смысла. Кроме того, у степной элиты не было такого важнейшего источника доходов, типичного для аграрных империй, как собственность на землю. В то же время движимое имущество в виде скота зависело от её политических возможностей.

Поэтому, собственно, реформа Сперанского предполагала одновременно сохранить и все обычные обязательства степной элиты, а также и её возможности. Дополнительно, для обеспечения доходов новой администрации вводился ясак, который собирался в размере одна единица со ста голов скота. Кроме того, на казахов возложили также поддержание внутренних связей внутри округов[364]. Такая система налогообложения полностью соответствовала практике времён Монгольской империи и была хорошо знакома и российским властям и казахам. Обязанность обеспечивать внутренние связи в Монгольской империи, а потом и в России, называлась ямской повинностью. Размер ясака в одну голову со ста голов скота также вполне соответствовал традиционным налогам кочевого населения в исторических государствах чингизидов.

Но к началу XIX века в казахском обществе такого налога, как ясак, уже не существовало. Его сбор должен был стать частью обязанностей новой администрации. Она должна была собирать его от имени России, опираясь при этом на российские гарнизоны. Само по себе это было очень сложной задачей.

Несомненно, что сам факт введения такого налогообложения и плюс к этому ещё и пятилетнего льготного периода на время после образования каждого округа, говорит об очевидной осторожности российской администрации. Для неё введение административного устройства в Казахской степи было абсолютно новым и довольно важным делом и она, несомненно, хотела избежать сложностей. Традиционная имперская монгольская система налогообложения была знакома кочевникам и в то же время не являлась чрезмерно обременительной. В любом случае она выглядела более выгодной, чем налогообложение по мусульманским законам (зякет) в южных казахских районах, которые оказались под управлением среднеазиатских ханств.

Зякет с кочевников обычно взимался в размере 1/40 часть от имевшегося скота. Султан Сюк Аблайханов из Старшего жуза в 1832 году писал губернатору Омской области, что кокандцы взяли с подведомственных ему казахов, которые уже считались подданными Российской империи, пошлину по одному с 50 или 40 штук баранов[365]. Естественно, что такая налоговая нагрузка воспринималась как более тяжёлая по сравнению с российской, которая, как указывалось выше, рассчитывалась по ставке один к ста. К тому же она была ещё не слишком обязательной к исполнению. Это во многом объясняет, почему казахи из южных районов в начале XIX века обращались к России с просьбой о принятии подданства. Очевидно, что их беспокоило, если они должны платить налоги одновременно и России, и Коканду. Поэтому Сюк Аблайханов просил российские власти о защите от кокандцев.

Характерно, что реформа Сперанского сочетала как современные для своего времени подходы к организации управления обществом, так и довольно архаичные, вроде системы налогообложения из чингизидского периода истории. Здесь было предусмотрено конкурентное разделение властей в округах, не в контексте классического понимания исполнительной и законодательной властей, а с точки зрения традиционной чингизидской аристократии, которую теперь назначали на должность, и конкурирующих с ними выборных представителей от родоплеменной элиты.

При этом собственно чингизидская аристократия воспринималось только как чиновники на службе, никак не аристократическое сословие общества. В параграфе 274 прямо указывалось, что «султаны, над подведомственными им киргизами не имеют права ни владетеля, ни помещика, но суть только волостные правители, от высшего начальства с согласия народа поставленные»[366]. Для Российской империи в первой трети XIX века с её крепостным правом это было весьма прогрессивным подходом.

Важным моментом в Уставе была отмена рабства в Казахской степи. Устав отменил положение 1808 года, разрешавшее российским подданным приобретать казахов в частное владение[367]. Здесь надо отметить, что в кочевом обществе значение рабства заметно отличалось от земледельческих обществ. В последних труд рабов применялся в основном для проведения тяжёлых масштабных работ, организованных государством, например, орошения или строительства укреплений. В XIX веке наиболее показательным было применение рабства в США для работы на плантациях. В определённой степени крепостное право в России, а также Пруссии до начала XIX века также было связано с принудительной обработкой земли.

В то время как в казахском обществе, как и в других кочевых обществах, не существовало «специфической рабской формы труда. Труд рабов постоянно сочетался с трудом свободных общинников и не составлял основы производства ни в одной отрасли хозяйства»[368]. Турсун Султанов указывал, что в Казахском ханстве «рабский труд бытовал лишь на уровне домашнего рабства, а сами рабы, прямо или косвенно всегда входили во владевшую ими семью как бесправные её члены»[369]. Надо отметить, что рабы очень часто появлялись в кочевом обществе в результате военных действий. Ещё в начале XIX века у казахов, к примеру, было некоторое количество рабов калмыцкого происхождения.

При этом отмена рабства касалась как самих казахов, оказавшихся в неволе на пограничной линии, так и тех, кто находился в рабстве внутри казахского общества. Конечно, рабство в казахском обществе в начале XIX века играло не слишком значительную роль, но решение о запрете этого института было, безусловно, прогрессивным шагом для своего времени. Напомним, что в Англии рабство отменили в 1807 году, в США гораздо позже, в 1865-м. При этом в самой России крепостное право отменили в 1861 году. Хотя многие не считают крепостное состояние рабством в классическом понимании этого слова, но всё же оно предполагало продажу человека с землёй или без неё.

При всём этом важно также отметить, что, несмотря на попытку организовать систему управления, на предоставление казахам российского подданства, а также на право свободного перемещения за линию российской границы, тем не менее согласно Уставу в России ещё не рассматривали казахские земли как вполне российскую территорию. Согласно параграфу № 198 «впредь до утверждения действительной государственной границы линия таможенных учреждений остаётся на сибирских линиях»[370]. Кроме того, сохранялся контроль над передвижением населения через эту границу. Параграф № 269 предусматривал, что «каждый другой российский подданный имеет право отлучаться в киргизскую степь, как бы в соседственную губернию, с узаконенным паспортом, но не иначе, как через таможню»[371]. Очевидно, что для реализации реформы и установления прочного административного контроля в Казахской степи нужны были время и ресурсы. До этого момента было бы нелогично менять обустроенную границу Российской империи.

Казахская степь продолжала оставаться приграничной территорией. Тем более что в политике России на среднеазиатском направлении ещё не было полной определённости, хотя уже было общее понимание государственных интересов. «С точки зрения подавляющего большинства российских чиновников — представителей центральной и сибирской администрации, степная зона не обеспечивала надёжных границ для государства, а кочевое население не представляло значительного экономического интереса»[372]. Елена Безвиконная писала в связи с этим, что «материалы, связанные с проведением военно-топографического обозрения Омской области в 1832 году, свидетельствуют о том, что за основу разделения региона были взяты «естественные пределы», то есть реки, озёра, горные хребты, которые могли стать вехами для постановки пограничных знаков. Совершенно очевидно единство взглядов центральной и сибирской администрации по вопросу о целях дальнейшей имперской экспансии в Центральной Азии. Фактически стратегической целью имперской политики России являлось продвижение в регион до границ с Китаем и Афганистаном. Статус пограничных опорных пунктов постепенно должен был перейти от крепостей, расположенных на Сибирской линии, к административным единицам внутри Степного края — окружным приказам»[373].

Очевидно, что продвижение в степь после 1822 года не должно было ограничиваться только задачами установления более плотного контроля над кочевым казахским населением. Но также естественно, что установление контроля над казахской степью было важным условием для любой попытки выйти на естественные географические рубежи. В этой связи интересна оценка ситуации, данная в современном российском сборнике «Азиатская Россия». «Завершение к 1824 году реформирования системы административного управления казахами Младшего жуза позволило сформировать за укреплённой линией русских крепостей, на северо-восточных подступах к Сыр-Дарье и казахскому мелкосопочнику номадический «пояс безопасности», который одновременно становился плацдармом для продвижения в Среднюю Азию»[374]. Такая оценка выглядит весьма оптимистической, потому что реализация реформ в Казахской степи заняла довольно много времени. Поэтому сложно говорить о существовании «номадического пояса безопасности» уже с 1824 года. Но в целом в начале XIX века для Российской империи сама идея выхода на новые более удобные в географическом плане границы была, несомненно, довольно логичной. Но для этого необходимо было установить контроль над Казахской степью, которая находилась на пути к указанным границам.

К 1820-м годам уже был прецедент с освоением степных пространств Причерноморья и Северного Кавказа. Здесь установление контроля над самой степью сопровождалось также реализацией концепции выхода на «естественные пределы» на юге, таковыми пределами в данном регионе были Чёрное море и Кавказские горы. Хотя при этом задача обеспечения политических интересов Российской империи в Закавказье привела её к необходимости вести борьбу за контроль над собственно Кавказом. С этого времени на длительную перспективу именно Кавказ стал точкой максимального приложения сил и ресурсов империи.

Это было одной из причин, почему направление на Среднюю Азию стало на определённое время второстепенным для российской политики. В том числе потому, что Россия стремилась избежать лишних расходов. «Целью всех этих мероприятий (принятие «Устава о сибирских киргизах». — Прим. авт.) было постепенное включение новых территорий в ординарную жизнь государства при минимизации политических и материальных затрат»[375]. Для Российской империи вопрос расходов сначала на завоевание, а потом на обустройство территорий, имел первостепенное значение. При том, что мотивация продвижения на новые земли была в основном связана с реализацией военно-политических задач. В ситуации, когда Россия должна была тратить ресурсы на завоевание Кавказа, дополнительные расходы в казахских степях, а возможно, что и далее, в направлении Средней Азии, были нежелательны.

Во многом поэтому Россия избегала слишком резких изменений на казахском направлении. Устав о сибирских киргизах был принят в 1822 году, начал реализовываться в 1824-м с открытия первого округа в Каркаралинске. Причём генерал Капцевич указывал, что округа будут открываться на добровольных началах. В то же время в 1824 году был принят документ под названием «Мнение об оренбургских киргизах», подготовленный по проекту губернатора Оренбурга Петра Эссена. Характерно, что проект был подготовлен в 1822 году, но так называемый азиатский комитет утвердил его только в 1824 году. При этом в состав данного комитета входил и сам Михаил Сперанский.

Очевидно, что азиатский комитет при утверждении нового документа рассматривал также и выпущенный ранее Устав о сибирских киргизах. Естественно, что речь здесь шла не о практике его применения, которой ещё просто не было. Напротив, высокопоставленные российские чиновники оценивали его с точки зрения возможности применения его на практике. В этой связи сразу бросается в глаза одно важное отличие Устава о сибирских киргизах 1822 года от «Мнения об оренбургских киргизах» 1824 года.

На территории Младшего жуза, отношения с которым находились в ведении оренбургского губернатора, в отличие от Среднего жуза, относившегося к сибирскому губернатору, уже не предусматривалось создания округов. Вместо этого его разделили на три части — Восточную, Среднюю и Западную, во главе которых стояли не старшие султаны, а султаны-правители. При этом данное разделение учитывало родоплеменное устройство казахов. Например, в Западной части оказались рода из подразделения байулы. В то время как в Среднюю часть вошли жетыру и частично алимулы. При этом восточную часть составили алимулы и, что показательно, кипчаки из Среднего жуза. То есть территориальный принцип при разделении Младшего жуза всё же также присутствовал.

Кроме того, собственно система управления казахами Младшего жуза должна была располагаться не в степи, а на российской границе со степью. Здесь размещалась Пограничная комиссия и российские чиновники. Они не должны были находиться среди казахов. Это касалось также и военных команд из российских казаков, которые прикреплялись к каждому султану-правителю. То есть российские власти в 1824 году в отличие от 1822 года не планировали размещать военные гарнизоны в казахских степях. Стоит также отметить, что вместо волостей, из которых должны были состоять округа в Среднем жузе, на территории Младшего жуза создавались дистанции. Их особенностью являлось расположение вдоль пограничной линии между её отдельными крепостями, собственно, с этим было связано и название дистанции.

Очевидно, что размещение органов управления на границе одновременно с отказом от создания в степи центров с военными гарнизонами, а также образование дистанций, которые были напрямую привязаны к границе, говорит о том, что в 1824 году в Младшем жузе фактически создавалась система внешнего управления. Естественно, что она резко контрастировала с теми идеями, которые были заложены в Уставе 1822 года. И это при том, что сам Сперанский входил в состав азиатского комитета и участвовал в разработке документа об управлении казахами оренбургского ведомства.

Конечно, можно предположить, что свою роль в такой существенной разнице вариантов управления для Сибирской и Оренбургской губернии сыграло мнение местных оренбургских властей. Но итоговое решение всё же принималось в политическом центре — в Петербурге. Кроме того, между 1822 годом, когда был принят Устав о сибирских киргизах и 1824-м, временем принятия «Мнения об оренбургских киргизах», прошло некоторое время. Соответственно, центральные российские власти имели возможность рассматривать различные варианты развития событий. Они должны были учитывать очевидные трудности с реализацией реформы, предложенной Сперанским.

Во-первых, Россия ещё не имела такой степени контроля над казахами, для того чтобы реализовывать такие масштабные проекты. Во-вторых, казахская элита, ни чингизидская её часть, ни родоплеменная, не могла автоматически, простым распоряжением российских властей, трансформироваться в чиновников. К тому же имеющих возможность выполнять все предусмотренные этим статусом должностные обязанности.

В-третьих, реформа предполагала рост затрат со стороны России — на содержание чиновников, военных гарнизонов, их снабжение и поддержку. При этом реформа не предусматривала для этого внутренних источников финансирования. Архаичный по своей сути ясак не мог бы стать таким источником. Кроме того, при отсутствии возможности контролировать положение дел в степи, можно было предположить, что, с одной стороны, ясак не будет собираться в полной мере. С другой — необходимость его сбора потребует дополнительных расходов на усиление военного присутствия, в частности для того, чтобы помочь тем же султанам собирать его в интересах российской администрации.

В-четвёртых, выдвижение в степь сравнительно небольших военных гарнизонов могло привести к тому, что они при неблагоприятной конъюнктуре оказались бы в уязвимом положении. Это потребовало бы от России дополнительных затрат и военных ресурсов. В-пятых, у российских властей ещё не было понимания относительно идеи продвижения вглубь казахских степей вплоть до Средней Азии. Собственно, не было для этого и необходимых ресурсов. Соответственно, продвижение в казахские степи и их административное обустройство могли привести к нежелательному росту расходов.

Скорее всего, именно поэтому центральные власти Российской империи решили не форсировать развитие событий. В этом контексте принципы управления казахами Младшего жуза исходили из более реального учёта положения дел в степи и действительных возможностей российской власти. Поэтому фактически было решено сохранить идею внешнего управления казахами, осуществив при этом её некоторую модернизацию. Отсюда происходит разделение на три части с использованием уже не только родоплеменного, но частично также и территориального принципа. При том, что основные органы управления и военные формирования размещаются в районе границы.

В то же время в Среднем жузе были сохранены основные принципы реформы Сперанского от 1822 года. В результате образовалось сразу две модели административного управления казахскими территориями — условно говоря, сибирская и оренбургская. Сюда можно добавить ещё и третью модель — Букеевского ханства. Заметим, что при обсуждении записки оренбургского губернатора Эссена от 1822 года Букеевское ханство рассматривалось как ещё одна часть нового административного устройства Младшего жуза. Соответственно, всего должно было быть четыре части. Но в конечном документе Букеевское ханство было исключено из этого списка.

Показательно, что Джангир был назначен ханом Букеевского ханства в 1823 году. Вполне вероятно, что это не случайное совпадение. В отличие от местных губернских властей, в имперском центре в Петербурге смотрели на ситуацию более масштабно. Перед ними стояла задача определения политики в отношении Казахской степи в целом с перспективой выхода на её внешние границы. От решения этого вопроса зависело формирование дальнейшей политики Российской империи в отношении Средней Азии в частности и восточного направления в целом. Такая постановка вопроса вполне оправдана, если согласиться, что занятие казахских степей было необходимым предварительным условием для реализации восточной политики. Однако у центральной российской администрации ещё не было чёткого понимания, какая политика в отношении кочевников-казахов была бы наиболее эффективной.

Дело ещё и в том, что к 1820-м годам прежний опыт российской политики по отношению к кочевникам уже выглядел несколько несовременным. Очевидно, что Александр I не мог использовать опыт Екатерины II в отношении кочевников Причерноморья. Дмитрий Васильев по этому поводу писал: «не следует забывать, что Устав появился в период, когда в российских властных кругах ещё сохранялось очарование европейским Просвещением, когда правительство позиционировало себя ретранслятором европейской цивилизованности на «полудикие» народы»[376]. В этом смысле тот же Сперанский был чиновником общеимперского уровня, приверженцем масштабных прогрессивных для своего времени реформ в России. Его идеи по устройству управления в казахской степи вполне соответствовали европейским концепциям о правильно организованном государстве, в котором есть место для заботы о потребностях населения, включая кочевников.

Здесь стоит отметить, что при всех существующих вопросах к самой идее цивилизаторской миссии, бывшей частью колониальной политики европейских стран, всё же политика воздействия на неевропейские народы с целью их развития выгодно отличалась от политики прямого силового воздействия. В первую очередь, конечно, для тех, кто являлся объектом подобного воздействия. Именно с последним были связаны процессы захвата земель, вытеснения с них прежнего населения, как это происходило в Ирландии, той же Северной Америке и степном Причерноморье. В случае же необходимости осуществлять цивилизационное влияние доминирующая европейская страна должна была проводить политику, которая способствовала бы изменению образа жизни зависимого населения, если не до европейских стандартов, то хотя бы формально соответствующих им.

В этом смысле реформа Сперанского от 1822 года в казахских степях вполне соответствовала идеям европейского Просвещения. Не имея возможности реализовать свои идеи во всей империи, он попытался провести некоторые реформы среди российских «инородцев», включая в их число казахов-кочевников, которые ещё даже не входили полностью в состав России. При всей утопичности идеи создания малыми средствами среди кочевников правильно организованной административной системы, реформа Сперанского всё же стала первым шагом к созданию администрации внутри степи. Естественно, что появление такой задачи заметно отличало политику Российской империи в начале XIX века от её политики в отношении кочевников Причерноморья и Северного Кавказа последней четверти XVIII века.

Хотя, несомненно, что условия на причерноморском направлении XVIII века и на казахском направлении первой половины XIX века заметно отличались друг от друга. Напомним, что в степях Причерноморья и Северного Кавказа Россия вела длительные войны с Османской империей. В этой войне местные кочевники принимали самое активное участие. Кроме того, у них не было стратегической глубины для манёвра, в тылу у них было Чёрное море и Кавказ. И, наконец, причерноморские степи находились в непосредственной близости от России и представляли большой интерес для земледельческого населения.

В то время как на казахском направлении у России не было такого противника, как Османская империя. Соответственно, казахи не участвовали в длительных войнах против России. Более того, с начала XVIII века они были её формальными подданными. У казахов была большая глубина территории для стратегического манёвра. Казахские степи всё ещё представляли собой серьёзный степной барьер. И, наконец, за ними находилась Средняя Азия.

Поэтому гипотетически возможная политика постепенного вытеснения казахского кочевого населения с помощью строительства новых линий крепостей или прямых военных действий, как это произошло в степях Причерноморья и Северного Кавказа, не имела особого смысла. Это привело бы только к усилению ханств Средней Азии за счёт казахских ополчений и, что, может быть, более важно, сделало бы казахские степи ареной боевых действий. Поэтому вовлечение казахов в структуры империи было важной частью российской политики не только на казахском, но и в целом на среднеазиатском направлении. Административное обустройство Казахской степи было частью этой политики.

Отсюда можно сделать предположение, что власти в Петербурге рассматривали использование разных моделей управления казахами как способ найти наилучший способ для дальнейшего применения на практике. После 1824 года всего таких моделей оказалось три. Первая это собственно реформа Сперанского в области сибирских казахов. Здесь речь шла о создании внутренней администрации с использованием российских чиновников и размещением военных гарнизонов. Вторая модель внешнего управления, которая реализовывалась в области оренбургских казахов, где администрация и военные гарнизоны размещались на пограничной линии. И, наконец, третья модель была применена в Букеевском ханстве.

Дмитрий Васильев писал, что «многообразие административно-организационных форм в первой половине XIX века свидетельствует не об отсутствии единой региональной политики империи, а о поиске наиболее оптимальной модели для управления всем казахским регионом. Сохранение одних пограничных территорий в ведении министерства иностранных дел и других под высшим надзором военного министерства, передача уже адаптированных земель в ведение министерства внутренних дел и министерства государственного имущества означают этапы территориальной ассимиляции большого региона. А создание трёх принципиально отличных моделей управления следует рассматривать как поиск магистральной для административной унификации всей Казахской степи и для её дальнейшей адаптации к общегосударственным условиям»[377].

В связи с тем, что Букеевское ханство находилось во внутренней части империи и здесь российские власти полностью контролировали ситуацию, интересно, что хан Джангир стремился реализовать модель восточного по принципам организации ханства с тенденцией создания из чингизидской элиты земельной аристократии. Естественно, что это отличалось от концепции реформ, заложенной в Уставе 1822 года. С одной стороны, это в большей степени соответствовало обычной практике восточных государств, отсюда налоги вроде зякета. С другой стороны, это было попыткой скопировать российскую модель с доминирующим аристократическим сословием, власть которого опирается на земельные владения.

Для казахской чингизидской элиты это было бы весьма перспективным вариантом. Её представители могли в итоге стать правящим сословием казахского общества, сочетая при этом и восточные, и российские подходы к управлению. Налоги вроде зякета и контроль над землёй должны были обеспечить более надёжную основу власти, чем прежние традиции казахского кочевого общества. В то же время, это противоречило идеям, заложенным в Устав Сперанского, где казахская элита должна была стать чиновниками на службе Российской империи. При этом это касалось только отдельной её части, остальные её представители должны были слиться с категорией государственных крестьян.

В 1820-х годах вполне возможно, что модель, которую Джангир-хан пытался реализовать в Букеевском ханстве, представляла интерес для российской власти не с точки зрения поиска оптимальных способов управления казахским обществом. Эта модель могла рассматриваться с позиции уже вполне вероятного продвижения России дальше в Среднюю Азию и предстоящего взаимодействия с элитами этого региона.

Характерно, что при всех трёх использованных Россией моделях возможной организации казахского общества сохранялись отдельные элементы самостоятельного государственного устройства. В полностью зависимом Букеевском ханстве существовала независимая система налогообложения. Хан и его окружение, пусть при поддержке России и под её контролем, но всё же сами определяли основные направления внутренней политики. В Младшем жузе контроль со стороны России был внешним и был сконцентрирован на границе, остальные казахские племена были достаточно самостоятельны. В Среднем жузе была аналогичная ситуация, создание округов по Уставу 1822 года ещё только начиналось. По всей Казахской степи чингизидская аристократия в целом продолжала играть доминирующую роль. Здесь стоит отметить, что при всём ослаблении её влияния, всё же именно она связывала казахское общество с прежней чингизидской государственной традицией. Показательно, что именно её представители предприняли последнюю масштабную попытку сохранить казахскую государственность.

Кенесары Касымов. Последняя попытка сохранения государственности

Естественно, что активизация политики России в направлении Казахской степи не могла не вызвать встречной реакции со стороны казахского общества. Новые линии крепостей, строительство которых продолжалось, отрезали свободный доступ к весьма значительным участкам земли. И хотя, как указывалось выше, на территориях за линиями крепостей затем в некоторых случаях размещались отдельные группы переселившихся из степей казахов, тем не менее для многих племён и родов потеря земель становилась серьёзной проблемой. Например, в результате строительства Новоилецкой линии, которое началось в 1811 году и закончилось в 1820-х годах, приграничный род табын потерял земли между реками Урал и Илек. Старшина этого рода Жоламан Тленчиев просил российские власти вернуть землю, но ему в этом было отказано в связи с тем, что на этих землях построены дома, укрепления, живут поселенцы и «требовать их возвращения бессмысленно»[378].

В июне 1823 года Тленчиев с собранным ополчением в 1000 человек напал на военный отряд полковника Милорадовича, состоявший из тептярей и башкир на русской службе. При этом двое тептярей было убито, а 22 взято в плен. Вплоть до 1827 года Пограничная комиссия предписывала местному чингизиду султану Мухаметгалиеву вернуть пленных и задержать Тленчиева и всех участвовавших в нападении, но это не было выполнено[379]. Проблема для пограничных казахских племён вроде того же рода табын заключалась в том, что вследствие строительства крепостей им приходилось отступать дальше в степь, где находились кочевья других племён и родов. В результате усиливалась конкуренция за пастбища, что обостряло напряжение в казахском обществе.

Вообще для казахов нахождение в непосредственной близости от российской границы имело свои как несомненные преимущества, так и очевидные недостатки. Главным преимуществом была близость к российским рынкам, где можно было сбывать продукцию кочевого хозяйства и приобретать товары ремесленного производства. Но крупным недостатком была определённая уязвимость такого размещения. С одной стороны, имело место давление пограничных властей, например, изъятие земель для строительства новых крепостей. Кроме того, также стоит отметить разворачивающуюся конкуренцию за землю с русскими казаками. С другой стороны, из-за обострения отношений между казахами и российскими властями, например, в случае периодически происходивших восстаний, приграничные племена оказывались под ударами карательных отрядов.

Причём особенностью ситуации было то, что, так как казахские племена не были политически консолидированы, происходившие по разным причинам выступления одних затрагивали интересы других. Показательно, что в различных формах реагирования со стороны казахов на действия России не было какой-либо организованной системы. Чаще всего это была реакция на появление какого-то внешнего раздражителя. В связи с тем, что причины обострения ситуации везде были разными и в основном имели локальный характер, то и казахская реакция была в основном привязана к той или иной возникавшей проблеме и, соответственно, к тем или иным территориям.

Например, восстание в Букеевском ханстве под руководством Исатая Тайманова и Махамбета Утемисова было направлено против политики хана Джангира и его окружения. Так как ханская власть опиралась на российскую поддержку, это означало, что восстание приобрело антироссийский характер. Тем не менее оно всё равно было связано с локальными интересами отдельной группы казахских племён, в данном случае из Букеевского ханства.

В связи с усилением власти хана Джангира племена Букеевского ханства столкнулись с ограничением доступа к земле. Одновременно, они несли значительные налоговые обязанности — зякет и согым в пользу ханской власти. В 1842 году старшины родов ногай — Габбас Кучаев, и черкес — Муса Айтбулатов, давали показания в Оренбургской пограничной комиссии о налоговой нагрузке в Букеевском ханстве. Они показали, что помимо зякета и согыма хан Джангир собирал денежные сборы с каждого рода, например, род берш платил 60 тыс. рублей, байбакты — 40 тыс., адай — 25 тыс., есентемир — 10 тыс. рублей. В пользу хана оплачивали также право перекочёвки на зимние пастбища, например, с каждой сотни по две головы баранов. Каждое хозяйство было также обязано хану поставками сена или его денежным эквивалентом. Зажиточные казахи обязаны были собирать по одному верблюду в подарок хану. С каждой проданной головы скота, где бы она ни продавалась, платилась пошлина в один рубль. Собирались также деньги на оплату чиновников при канцелярии хана, в том числе служителей от каждого рода. За выдачу каждого письменного разрешения на перемещение казахов по территории Российской империи нельзя было передвигаться без такого разрешения, бралось по 50 копеек[380]. Такое налогообложение было весьма обременительным для местного населения.

После смерти хана Джангира в ответ на запрос российской администрации управляющий ханством султан Адиль Букейханов написал, что «по не ведению покойным ханом не только отчётности, но даже и простой записи прихода и расхода как по сбору зякета и сугума, так и по управлению ордой и даже домашнему хозяйству, определить таковые невозможно»[381].

Характерно, что Джангир монетизировал многие выплаты в свою пользу, перевёл их из натурального в денежный формат. Очевидно, что это вообще стало возможным благодаря активной торговле с Россией. В частности, в записке, написанной Джангиром о состоянии торговли в 1835 году, указывалось, что при его ставке организованы две ежегодные ярмарки, на каждой из которых за наличные деньги продаётся до 100 тыс. баранов, 6 тыс. голов крупного рогатого скота и 2 тыс. лошадей. По его словам, торговля ведётся также в Астрахани, в русских поселениях соседних с Букеевским ханством. «Там и здесь торг от ордынцев производится менее на мену, а всегда почти на наличные деньги, денежные цены им кажутся вернее, чем меновые условия»[382]. Однако в то же самое время Джангир активно передавал земли в личную собственность, естественно, что в основном своим родственникам из числа чингизидов. Указанные выше старшины Кучаев и Айтбулатов указывали, что предоставленная ранее земля частично изымалась у казахских родов и продавалась[383].

В целом общая нагрузка на казахов Букеевского ханства при Джангире заметно выросла. Трудности с доступом к пастбищам вели к сокращению количества скота. Значит, меньше оставалось продукции кочевого скотоводства для продаж на российских рынках. Отсюда получалось меньше средств для выплаты налогов ханской администрации. Ситуация для букеевских казахов заметно ухудшилась. Тем более что до создания Букеевского ханства, и особенно до начала правления хана Джангира, они вообще не знали подобной налоговой нагрузки.

В такой ситуации откочёвка за Урал в земли Младшего жуза выглядела весьма предпочтительным вариантом решения проблемы. Налоговая нагрузка в 1820-х и 1830-х годах здесь всё ещё была весьма незначительной, если вообще имела место. Первые регулярные налоги были введены в Младшем жузе в виде кибиточного сбора только в 1837 году. Поэтому Джангир призывал российские власти не допускать перехода подвластных ему казахов на степную сторону Урала. Например, султан Каипгали Ишимов пытался уйти на восток в 1829 году. Несомненно, что именно патронаж России позволял Джангиру осуществлять столь значительное изъятие ресурсов из казахов Букеевского ханства. За ним стояла военная мощь Российской империи.

Но другим обстоятельством, которое до определённого времени позволяло букеевским казахам мириться со сложившейся ситуацией, были значительные экономические возможности. Они были связаны с торговлей за наличные деньги внутри Букеевского ханства и на соседних с ним российских территориях без посредников. В то время как на границе России с внешними казахскими племенами торговля в основном происходила на меновой основе, что предоставляло возможности для спекуляций со стороны посредников.

Но даже такие экономические преимущества не могли компенсировать налогового давления со стороны ханской власти. В показаниях Кучаева и Айтбулатова указывалось, что «Исетай Тайманов решился было сказать хану, что он слишком притесняет народ, и просил его отменить означенные сборы или, по крайней мере, уменьшить их. Хан принял его за бунтовщика, донёс об этом начальству и приказал задержать Исетая, но он ушёл с частью приверженцев своих за Урал»[384].

В то же время в конце 1820-х годов начинается масштабное движение под руководством Кенесары Касымова, сына султана Касыма Аблайханова и внука хана Аблая. Выше указывалось, что султан Касым пытался довольно жёстко оппонировать российской администрации в связи с открытием округов и задержанием султана Губайдуллы. В отличие от других чингизидов, в том числе их непосредственных родственников, которые в целом приняли реформу, эта группа потомков Аблай-хана была настроена весьма решительно.

Здесь стоит сразу отметить, что очевидной особенностью движения Кенесары, которая отличала его от других выступлений казахов в XIX веке, был стратегический размах и государственное мышление. Несомненно, что Кенесары вёл борьбу за ханство под своим руководством. Однако в отличие от многих других выступлений, связанных в основном с местной проблематикой, фактически это была борьба за казахское государство. Дело не только в том, что Кенесары оперировал на огромных пространствах Казахской степи. Здесь важно, что его интересы были связаны не только с Россией, но также и с другими стратегическими направлениями — со среднеазиатскими ханствами, с Китаем.

То есть он исходил из стратегической ситуации, соответственно, действовал как государственный деятель. Кроме того, Кенесары стремился укрепить центральную ханскую власть, с тем чтобы иметь ресурсы для борьбы за свои политические интересы. По сути, это был последний казахский государственный деятель, который использовал стратегическую глубину Казахской степи для попытки организации сильного степного государства. Фактически Кенесары ориентировался на возможности, которые предоставляли огромные степные пространства. Во время войны в Причерноморье в XVIII веке это называли степным барьером.

Даже для такой значительной и могущественной империи, какой стала к первой трети XIX века Россия, степной барьер всё ещё оставался достаточно серьёзным препятствием. Заметим, что Россия оперировала на казахской границе сравнительно небольшими силами, в основном состоявшими из казаков, башкир и тептярей. В этой ситуации объединение ополчений определённого количества казахских племён под руководством авторитетного хана теоретически могли представлять собой весьма значительную силу. Для борьбы с ней было бы недостаточно наличных ресурсов на пограничной линии. Поэтому деятельность Кенесары могла представлять большую опасность для интересов Российской империи.

Выступление семьи Касыма Аблайханова началось с 1826 года под руководством его старшего сына султана Саржана. В феврале 1824-го был открыт первый приказ в Каркаралинском округе под руководством султана Турсуна Чингисова. В августе 1826 года султан Саржан напал на него, однако его нападение было отражено прикомандированным к приказу отрядом казаков сотника Карбышева. Отряд Карбышева был сравнительно небольшим, согласно реформе Сперанского он не мог превышать пары сотен казаков, поэтому поражение султана Саржана продемонстрировало, что его военные возможности были ограниченными.

Но это было неудивительно при сохранении в целом лояльности России большей части чингизидской аристократии и основной массы казахских племён. Тем более что российское присутствие всё ещё не было слишком обременительным, результаты реформ Сперанского ещё не проявились. Открытие Каркалинского округа было только первым шагом на пути их реализации. Поэтому интересы большей части казахов Среднего жуза не были затронуты. Соответственно, для них не имело смысла поддерживать Саржана Касымова в борьбе против России. Кроме того, лояльные России казахские чингизиды располагали собственными отрядами из числа туленгутов, также они могли рассчитывать на поддержку близких к ним племён.

Поэтому возможности султана Саржана были довольно ограничены, хотя его действия несколько задержали создание новых округов. После открытия Каркаралинского и Кокшетауского округов в 1824 году новые округа начали создаваться только в начале 1830-х годов. В 1831 году был открыт Аягузский, в 1832-м Акмолинский, в 1833-м Баян-Аульский и Уч-Булакский округа, в 1834 году Аман-Карагайский. Одновременно на западе Казахской степи новым оренбургским губернатором Перовским в 1834 году было построено Новоалександровское укрепление на берегу Каспийского моря. В 1836 году была построена новая укреплённая линия от Орска до Каспийского моря. В результате Россия создала внутри Казахской степи целую сеть укреплённых пунктов. Это кардинально изменило здесь стратегическую обстановку. Российская администрация приобрела возможность контролировать внутриполитическую ситуацию в степи от Каспийского моря до Аягуза.

В целом растущее российское присутствие всё ещё устраивало большую часть казахских чингизидов. В том числе многие казахские султаны выражали заинтересованность в создании округов и получении от России военной помощи для укрепления личной власти. Так, в 1831 году уже упомянутый султан Сюк Аблайханов направил письмо генерал-губернатору Вельяминову с просьбой открыть округ в Старшем жузе в местности Каратал и командировать в его распоряжение воинский отряд. «Хотя я им со своей стороны и советую, чтобы они те баранты и грабежи оставили, и что впоследствии времени им будет за то худо, но они меня не слушают; а потому, если для усмирения сей Большой Орды киргиз не пошлётся воинский отряд, то они не будут покойны»[385]. В то же время, подобные обращения не могли не вызывать неудовольствия в российской администрации. Потому что казахские чингизиды не были способны своими силами обеспечить контроль над ситуацией среди подчинённых им родов. Они рассчитывали исключительно на военную помощь России, а это означало дополнительный рост расходов.

В 1832 году султан Саржан попытался вступить в союз с правителем Ташкента Лашкаром с титулом кушбеги. В 1834 году они вместе с крупным отрядом появились в горах Улытау в 200 километрах от Кокшетау и призвали казахов Среднего жуза присоединиться к ним. Генерал-майор Броневский выступил из Акмолинского приказа, ташкентский правитель сразу отступил, небольшой гарнизон в Улытау капитулировал. В 1836 году султан Саржан вместе со своими братьями был убит в Ташкенте, куда прибыл для переговоров[386]. Заметим, что в данной ситуации сразу сыграли свою роль новые опорные пункты в степи. Российский отряд смог сравнительно быстро выступить из Акмолинского укрепления, которое находилось в непосредственной близости от гор Улытау. То есть россияне весьма оперативно среагировали на появление ташкентского отряда. Кроме того, племена Среднего жуза не поддержали султана Саржана и его союз с Ташкентом, а без их поддержки у него не было особых шансов.

Дело здесь могло быть ещё и в том, что войска ташкентского кушбеги главным образом состояли из казахов, признававших власть Ташкента. Соответственно, появление представителей южных казахских родов на севере под командованием ташкентского правителя создавало достаточно непростую ситуацию. У казахов в целом были сложные отношения со среднеазиатскими государствами. У последних существенно был выше уровень налогообложения, об этом в степи было хорошо известно. Не случайно казахи Старшего жуза, которые регулярно сталкивались со среднеазиатскими правителями, периодически просились в подданство России. Кроме того, северные казахские племена с экономической точки зрения были более привязаны к российским рынкам.

Для пограничных с Россией казахских племён переход на сторону среднеазиатского государства не мог иметь особого смысла. И дело здесь не только в том, что в военном плане Россия была сильнее, к примеру, Коканда. И не только в том, что Россия была ближе к казахским кочевьям и ей было проще оказать военное давление, Ташкент и Коканд были далеко. Кроме того, казахские ополчения с юга, которые пришли вместе с Саржаном и ташкентским кушбеги, непременно должны были вернуться в свои кочевья. В то время как российские войска уже размещались в степи на постоянной основе и имели здесь сеть укреплённых пунктов. Более важно, что сама идея смены покровителя с России на Среднюю Азию никак не могла представлять интереса для северных казахских племён.

Казалось бы, неудача Саржана должна продемонстрировать бесперспективность выступлений против России. Однако уже в 1837 году на политической сцене выступает брат Саржана Кенесары. Весной 1837 года он появился на территории Акмолинского округа. До этого Кенесары находился в южных районах Казахской степи, контролируемых к этому моменту Кокандским ханством. Очевидно, что после убийства Саржана и всех трудностей, с которыми его семья сталкивалась с 1824 года, когда она выступила против планов России, его военные возможности не могли быть слишком значительными. Кроме того, убийство Саржана ташкентцами означало, что он не мог также рассчитывать на помощь с юга. Военные возможности казахских чингизидов напрямую зависели от поддержки племён и родов.

Поэтому теоретически появление на лояльной России территории мятежного султана с небольшой группой родственников и туленгутов, их не могло быть слишком много после многих поражений и долгих лет скитаний, не представляло для российских интересов особой угрозы. Тем более что после убийства Саржана в Ташкенте Кенесары фактически вынужден был бежать из границ Кокандского ханства. К тому же, в Казахской степи к этому моменту был создан уже целый ряд округов. Возглавлявшие их старшие султаны располагали собственными отрядами туленгутов, кроме того, в окружных приказах размещались также российские гарнизоны из казаков.

Для конкретных условий середины XIX века в Казахской степи это была достаточно внушительная сила, даже безотносительно ополчений лояльных тем или иным султанам племён. По крайней мере, было очевидно, что российские власти могли не опасаться сравнительно небольшого отряда беглецов во главе с Кенесары. Тремя годами ранее простой демонстрации казачьего отряда под командованием генерала Броневского было достаточно, чтобы довольно значительное ташкентское формирование отступило из центральной части Казахской степи. В принципе более логично было бы, если бы Кенесары обратился к российским властям с просьбой о прощении и предоставлении места для кочевания. Потому что на первый взгляд военно-политическая обстановка для него в 1837 году была практически безнадёжная.

Тем не менее при появлении Кенесары в Акмолинском округе к нему тут же примкнуло довольно большое количество людей. С учётом родоплеменной организации казахского общества это означало, что целый ряд родов поддержали Кенесары практически сразу после его появления. Очевидно, что это было связано с их недовольством сложившейся ситуацией. К 1837 году всем заинтересованным сторонам уже были вполне понятны последствия создания в Казахской степи системы административных округов. В первую очередь речь шла об усилении российского присутствия, которое всё больше стесняло казахские племена.

В данном случае речь шла об административном регулировании. Создание всё новых округов означало возникновение территориальных ограничений для родов и племён. При этом урегулирование земельных вопросов были переданы в приказы, которыми управляли старшие султаны и российские чиновники. Кроме того, в их распоряжении находились российские казачьи отряды. В целом положение тех султанов, которые оказались на российской службе, заметно укрепилось. Соответственно, нарушился баланс в отношениях между казахскими чингизидами и родоплеменной элитой. На определённый период времени казахские чингизиды получили новые возможности, связанные с представлением ими российских интересов, включая военные гарнизоны. В то же время они сохранили также все свои прежние функции. Естественно, что даже в новом статусе обеспечение последних имело для них несомненный приоритет. Поэтому свои новые возможности они использовали для усиления своих собственных позиций в казахском обществе.

Это была общая тенденция для всего казахско-российского приграничья. Напомним, что начавшееся в 1836 году восстание в Букеевском ханстве в основном было связано с политикой хана Джангира, который с российской помощью усилил давление на казахское население. В Младшем жузе местные султаны-правители также опирались на пограничную с Россией линию крепостей и поддержку казачьих формирований. Таким образом, казахские племена имели дело не только с российской администрацией, но и теми чингизидами, которые находились на её службе. Естественно, что это негативно сказывалось на имидже последних в казахском обществе. Тем более на фоне усиливающегося российского присутствия.

В 1835 году началось строительство так называемой «Новой линии» от Орска до Троицка у казахов родов жагалбайлы Младшего жуза и кипчак Среднего жуза было изъято около 10 тыс. квадратных километров территории, расположенных к западу от этой линии[387]. В 1837 году в Младшем жузе был введён кибиточный сбор в размере 1 руб. 50 копеек с каждой юрты (кибитки). Кибиточный сбор собирался натурой. «Сборщики, султаны-правители, дистанционные начальники продавали собранный в счёт налога скот, хлеб и другие продукты, и вносили деньги в казну. Разница между вырученной от продажи суммой и суммой кибиточного сбора оставалась в их пользу»[388].

В том же году по решению Оренбургской пограничной комиссии с казахов стали брать деньги за кочевание на землях, прилегающих к пограничной линии[389]. Летом 1837 года генерал-майор Александр Мусин-Пушкин представил в сибирский комитет в Петербурге записку об управлении Сибирью. По оценке Дмитрия Васильева, «Мусин-Пушкин признавал необходимым отказаться от распространения на Сибирь общегосударственных начал, считал её фактической колонией, где империи следовало осуществлять патерналистское управление, определённое и ограниченное не законом и некоторыми правами населения, но лишь волей и намерениями правителей, когда каждый администратор на своём уровне превращался в полновластного хозяина и вершителя судеб местного населения»[390]. Весной следующего 1838 года было принято «Положение об отдельном управлении сибирскими киргизами», согласно которому было создано специальное Пограничное управление.

На территории Среднего жуза, безусловно, не было такого налогового бремени, как в это же самое время в Букеевском ханстве. Но в то же время по Уставу 1822 года здесь должен был быть введён ясак с пятилетним льготным периодом на время после образования округа. Если учесть, что многие округа создавались в начале 1830-х годов, то к 1837 году их льготный период должен был как раз закончиться. Кроме того, активное создание округов внутри степей Среднего жуза привело к усилению значения казачьих войск. Именно из числа казаков главным образом формировались гарнизоны новых укреплений в степи, а также в приграничной зоне.

В связи с тем, что гарнизонов требовалось много, российской администрации нужно было иметь на службе больше казаков. В основном это было необходимо для того, чтобы не увеличивать расходы на поддержание военного присутствия России в степи. В этом смысле казачьи войска были очень удобны. Их не нужно было обеспечивать из государственного бюджета. Казаки были обязаны государству службой в обмен на предоставление им земли. Поэтому вопрос заключался только в количестве земли, которое государство могло выделить для казаков. В Казахской степи такой земли было достаточно, а открытие новых округов представляло дополнительные возможности.

В перспективе в округах можно было размещать казаков на постоянной основе, что, собственно, и произошло впоследствии. Но в 1830-х годах земля предоставлялась казакам в основном на пограничной линии. При этом их численность увеличивалась одновременно и на западе и на востоке степи. Так, на западе строительство новой линии между Орском и Троицком в 1835 году привело к созданию новых казачьих посёлков из числа крестьян. В то время как на востоке в 1839 году в пользование казакам было передано до 15 тыс. квадратных километров земли по левому берегу Иртыша.

В любом случае ко времени появления в степи Кенесары в 1837 году напряжение в Казахской степи заметно выросло. Речь шла об изменениях в правилах игры в отношениях с Российской империей, которые постепенно начали оказывать влияние на традиционный образ жизни казахского населения. Однако отдельные его группы старались бороться в первую очередь за свои интересы и только в том случае, если они были затронуты. Поэтому Жоламан Тленчиев начал борьбу против России после потери пастбищ родом табын, старшиной которого он являлся. Затем к нему присоединились род жагалбайлы и племя кипчак, которые потеряли землю после строительства «Новой линии» в 1835 году. Старшина рода берш Исатай Тайманов выступил против хана Джангира, когда столкнулся с повышенным налоговым бременем. Помимо зякета и согыма с казахов стали брать ещё и деньги за аренду земель, которые все перешли в собственность элиты Букеевского ханства. Упомянутый выше султан Сюк Аблайханов писал о недовольстве подведомственных ему казахских родов Старшего жуза, с которым он не мог справиться без российской военной помощи.

Но ни о каком совместном реагировании на возникающие вызовы не могло быть и речи. Такая ситуация была прямым следствием предшествующего ослабления государственности в Казахской степи. С середины XIX века отдельным родам казалось, что им не нужен посредник в виде общего государства в их отношениях с Российской империей. Родоплеменная элита всячески способствовала ослаблению любых проявлений общей государственности. В связи с этим параллельно с ослаблением государственности, произошло падение значения чингизидской части казахской элиты. В итоге последняя в своём большинстве сделала ставку на максимально тесные отношения с Россией, что привело к потере ею самостоятельного статуса.

Таким образом, хотя казахские территории были всё ещё внешними для России, то есть в своём большинстве были фактически независимы, но они представляли собой не государственное объединение, а разрозненный конгломерат родов и племён. При том что казахские чингизиды всё больше теряли всякую самостоятельность. Соответственно, и реакция казахского общества на внешние вызовы будь то со стороны России или среднеазиатских ханств также была довольно хаотичной.

В такой ситуации появление султана Кенесары произошло в весьма подходящий для него момент. Многим казахским родам не хватало только общего лидера для выражения их недовольства складывающейся ситуацией. В условиях ухудшения внешней среды им снова была нужна соответствующая политическая программа. Например, признанные лидеры отдельных племён вроде Жоламана Тленчиева или Исатая Тайманова такую роль выполнить не могли. Для этого у них не было соответствующей легитимности. К тому же они боролись главным образом за местные родовые интересы. С современной точки зрения их повестка была связана с решением тактических вопросов.

В то время как Кенесары был не просто чингизидом, потомком Аблай-хана, таковых в степи было довольно много и все они в основном находились на службе Российской империи. В отличие от них Кенесары не был связан с Россией, к тому же он находился в конфликте с Кокандом. После долгих лет скитаний, сражений у него не могло быть слишком много людей или большого скотоводческого хозяйства. В связи с этим в 1837 году Кенесары был наиболее удобной кандидатурой на роль даже не общеплеменного лидера, а скорее общеказахского военного вождя. Поэтому к нему сразу примкнуло много родов и это сразу же автоматически усилило его в военном плане за счёт привлечения их ополчений.

Решительность Кенесары также сыграла свою роль. Он немедленно развязал степную войну против российских войск и укреплений. В конце 1837 года Кенесары разбил небольшой казачий отряд хорунжего Рыкова. В мае 1838-го он атаковал Акмолинский приказ, летом того же года отряды Кенесары совершили нападения на целый ряд укреплённых пунктов, как внутри степи, так и на пограничной линии. Осенью 1838 года Кенесары в степях Тургая вступил в контакт с Жоламаном Тленчиевым, который к этому моменту уже больше десяти лет выступал против России и с которым российские власти не могли справиться.

С учётом того, что Кенесары теперь поддерживали казахские рода от Тургая до Балхаша, это означало теоретическую возможность формирования под его командованием весьма внушительного войска. Для Российской империи это означало бы не только потерять контроль над степью, но и столкнуться с проблемой обеспечения безопасности весьма протяжённой пограничной линии.

Ермухан Бекмаханов в своей книге привёл письмо Кенесары западносибирскому губернатору князю Горчакову. В письме Кенесары писал, что «с народа нашего берёте пошлину, следовательно вы нас притесняете, и мы тем остаёмся недовольны и с налогом вашим жить в введении вашем никак невозможно»[391]. Он также потребовал уничтожить Актауское укрепление, Акмолинский приказ и все другие опорные пункты России. По сути, здесь вполне отчётливо представлена политическая программа. Она главным образом отражает позицию казахских племён, несогласных с усилением административного присутствия России. Главные претензии связаны с налогами, которыми облагали казахов после создания округов, а также с размещением в степи российских опорных пунктов, которые служили местом управления и сбора налогов и в то же время ограничивали перемещение казахов.

Под руководством чингизида султана Кенесары выступление казахских племён сразу приобрело масштабность. С точки зрения отдельных племён это было оправданно из-за необходимости противостояния могущественной Российской империи. Поэтому им был нужен военный вождь, способный не только возглавить их объединённые силы, но и встать над межплеменными противоречиями. Собственно, это была классическая ситуация начала формирования степной государственности. Хотя в данном случае речь шла скорее о её восстановлении с учётом наследственности Кенесары от Аблая, последнего чингизида, выбранного относительным большинством общеказахским ханом в конце XVIII века. Пусть это и не было признано Россией, но Аблай в исторической памяти оставался общеказахским лидером.

Поэтому Кенесары обладал необходимой традиционной для казахского общества легитимностью, для того чтобы возглавить ополчения разных племён. Целью такого объединения было общее для всех них стремление принудить Россию свернуть своё присутствие в степи, отказаться от налогообложения и попыток внешнего административного устройства. Большая часть племён хотела вернуться в тот период своих отношений с Россией, когда они сохраняли фактическую независимость при формальном подданстве, но при этом имели доступ к российским рынкам и не сталкивались с проблемами потери земли, как на пограничной линии, так и внутри степи.

Но некий парадокс ситуации заключался в том, что племена начали борьбу за возврат ситуации, когда они обладали самостоятельностью не только по отношению к Российской империи, но и по отношению к кому бы то ни было ещё. Напомним, что основной тенденцией в Казахской степи с момента принятия подданства России было постепенное ослабление власти ханов, а следовательно, и общей государственности. Отдельные политические субъекты в степи, рода, племена, представители чингизидского сословия, стремились к максимально возможной самостоятельности. В ситуации, когда Россия удовольствовалась внешним контролем, а основные противники вроде Джунгарского ханства, сошли с политической сцены Евразии, у казахских племён не было общей угрозы, и, соответственно, не было потребности в каком-либо объединении.

И здесь же с самого начала движения Кенесары было заложено серьёзное противоречие. Потому что племена рассматривали его как военного вождя задачей которого было решить возникшие проблемы в отношениях с Россией. Однако сам Кенесары, скорее всего, полагал, что его миссия связана с восстановлением казахского государства, которое могло бы говорить с Россией с позиции силы.

То есть племена были готовы пойти на компромисс, вернее, они и стремились прийти к компромиссу. В то время как Кенесары собирался вести борьбу за сильное государство. А там, где сильное кочевое государство, там обязательно необходимы налоги и довольно жёсткое регулирование военных обязательств отдельных племён. В этой связи можно вспомнить Джунгарское или Калмыцкое ханства. Законодательство ойратов, из разных комбинаций племён которых и состояли оба этих государства, весьма жёстко регулировало жизнь общества ойратских кочевников. Оно обязывало их являться на военную службу под угрозой серьёзного наказания.

Что же касается налогов, то единственный способ избежать необходимости обременять кочевые племена налогами заключался только в организации успешных военных набегов и получения военной добычи. В противном случае любое кочевое государство просто обязано получать налоги с входивших в его состав племён. В Монгольской империи это был ясак в размере одной головы со ста голов скота, именно его и ввели в Среднем жузе согласно Уставу 1822 года. В мусульманских странах кочевников облагали уже знакомым нам зякетом в размере одной головы с сорока голов скота. Напомним, что хан Джангир ввёл зякет в Букеевском ханстве. Зякет собирали кокандцы и хивинцы с казахов на Сыр-Дарье и в Семиречье.

У Кенесары в этом смысле была непростая ситуация. Ему были необходимы источники доходов для содержания постоянной части его войск, которые состояли из лояльных лично ему людей. С одной стороны, это были принадлежавшие его семье туленгуты. Они происходили из бывших туленгутов хана Аблая и в основном были калмыцкого происхождения. С другой стороны, вокруг Кенесары собрались беглецы с территории России, среди них были отдельные русские солдаты, башкиры, поляки, а также выходцы из самых разных племён. Эти люди не были связаны с племенами или очень мало с ними связаны. Они участвовали в боевых действиях не в составе племенных ополчений, а как люди из личного отряда или войска Кенесары.

Собственно, Чингисхан начинал свою политическую деятельность с отрядом выходцев из разных племён, которые по тем или иным причинам утратили связи со своими племенами. Эти люди были лояльны лично ему, а не какому-то племени. Но это был уникальный случай в истории кочевой Евразии, который стал возможен из-за стечения целого ряда обстоятельств. Именно из этого частного случая впоследствии и возникала чингизидская государственность.

Если обратить внимание на Джунгарское или Калмыцкое ханство, то они отличались тем, что в политической структуре каждого было доминирующее племя. В Джунгарском ханстве это были чоросы, а в Калмыцком — торгоуты. Другие племена — хошоуты, хойты и дербеты, занимали подчинённое положение. Поэтому джунгарский Галдан-Церен был выходцем из элиты чоросов. В то время как калмыцкий Аюка-хан был представителем торгоутов. Доминирующее племя было в том числе в состоянии обеспечить выполнение принятых законов.

Но в случае с Кенесары ситуация была сложнее. И дело даже не в том, что его отряд был не слишком многочисленным. Проблема была в том, что для обеспечения своего войска и ведения войны он должен был вводить налоги на племена, которых было много, и они обладали самостоятельностью, а затем требовать их выплат. Естественно, что это могло создавать основу для конфликта интересов в связи с тем, что одним из лозунгов начала борьбы казахов против России как раз и был вопрос налогообложения.

Кенесары наверняка отдавал себе отчёт в возможных рисках ситуации. Он как мог откладывал вопрос о введении налогов. На первом этапе его выступления источником доходов были набеги на аулы лояльных России султанов-правителей. Они были сравнительно лёгкой добычей для военного вождя целой группы племён. Можно вспомнить, как у старшего султана Акмолинского округа Конур-Кульджи Кудаймендина люди Кенесары угнали 12 тыс. лошадей. Тем более что имидж в казахском обществе султанов, которые всё больше превращались в чиновников на службе Российской империи, был не очень высок. Но это решение привело к тому, что большая часть султанов в итоге выступала против Кенесары.

Другим источником доходов мог быть контроль над торговлей России со Средней Азией. Вся торговля проходила через Казахскую степь и к 1830-м годам приобрела довольно значительные объёмы. Кроме того, речь шла также и о торговле России собственно с казахами, которая также имела важное значение для обеих сторон.

Так, в 1834 году российский экспорт в Казахскую степь составил 4 млн. 673 тыс. рублей ассигнациями при импорте в 4 млн. 617 тыс. рублей. В том же году в Среднюю Азию было отправлено товаров на 2 млн. 430 тыс. рублей, а получено на 3 млн. 59 тыс. рублей. Однако уже в 1838 году экспорт в Казахстан упал до 3 млн. 440 тыс. рублей, импорт сократился до 3 млн. 748 тыс. рублей. В среднеазиатские ханства экспорт до 2 млн. 36 тыс. рублей, а импорт вырос до 4 млн. 155 тыс. рублей. В 1840 году импорт из Средней Азии достиг 5 млн. 950 тыс. рублей[392]. Заметим, что как раз между этими годами происходило выступление Кенесары.

Получается, что торговля со Средней Азией во время восстания не только не прекращалась, но ещё и увеличивалась в отношении среднеазиатского импорта. Это очень показательно в связи с тем, что Кенесары поддержали казахские племена на обширном пространстве Среднего жуза. К тому же, выступления против России происходили и в восточных районах Младшего жуза, где длительное время действовал Жоламан Тленчиев. Что касается торговли России с казахами, то, безусловно, она не могла не пострадать в связи с откочёвкой целого ряда родов из районов близких к российской границе и расположенных вокруг административных центров округов. Но сокращение не носило кардинального характера, торговля всё же продолжается.

То есть теоретически торговля должна была пострадать с учётом того, что фактически все основные торговые пути из России в Среднюю Азию проходили через территории, которые либо были под контролем поддержавших Кенесары племён, либо находились в пределах досягаемости его отрядов. Однако этого не произошло. Поэтому вряд ли можно согласиться с мнением Ермухана Бекмаханова, что «систематически нападая на торговые караваны, шедшие из Троицка или из Петропавловска через Акмолинск в Ташкент и Хиву, Кенесары преследовал определённую политическую цель. Полагая, что среднеазиатская торговля приносит царской России больше выгоды, он стремился ее нейтрализовать. Кенесары наивно полагал, что если это ему удастся, власти сами снимут построенные ими приказы»[393]. Как мы видим, торговля, хотя и несколько сократилась собственно в Казахской степи, на среднеазиатском направлении она даже выросла. Скорее можно прийти к выводу, что для Кенесары теоретически было бы выгоднее не прерывать полностью торговлю России со Средней Азией, а использовать доходы от транзита грузов караванами через контролируемые им районы степи для финансирования своих потребностей, включая содержание лояльных ему людей, из которых он стремился создать постоянное войско.

К тому же, к 1830-м годам именно казахи обеспечивали безопасность караванной торговли через степь, что приносило им определённые доходы. Выше приводились сведения о том, что оплата за сопровождение караванов могла составлять до 10% от стоимости грузов. Кроме того, в целом для казахского общества торговля с Россией, несомненно, сохраняла своё огромное значение. Россия оставалась важнейшим рынком сбыта для скотоводческой продукции казахских хозяйств и одновременно источником необходимых товаров — пшеницы, металлических изделий, тканей и многого другого.

Между прочим, это был важный фактор, который необходимо учитывать при рассмотрении отношений казахов и России в это время. Для тех казахских племён, которые поддержали Кенесары и откочевали от российских укреплённых пунктов, вопрос торговли с Россией всё равно сохранял свою актуальность. Очевидно, что они не могли найти соответствующую альтернативу на рынках Средней Азии. К тому же откочёвка на юг привела бы к конфликту интересов с Кокандским и Хивинским ханствами. При том всем было известно, что эти ханства в контролируемых ими южных казахских землях собирали налоги по мусульманскому законодательству.

Несомненно, что для казахов доступ к рынкам Средней Азии был связан с политическими вопросами отношений со среднеазиатскими ханствами. Здесь были возможны только две альтернативы — или признать их власть со всеми вытекающими отсюда последствиями в плане налогообложения, или вести с ними борьбу за политическое доминирование в районе Сыр-Дарьи.

По сути, к 1838 году вопрос стоял следующим образом. Смогут ли казахские племена объединиться вокруг Кенесары ради реализации самостоятельной политической программы. Потому что до этого момента у каждого племени и у каждого чингизида была своя собственная повестка дня, связанная с решением локальных вопросов. Это справедливо для Исатая Тайманова из рода берш и Жоламана Тленчиева из рода табын. Можно ещё вспомнить султана Каипгали, который ориентировался на Хиву.

Другой вопрос был в том, мог ли Кенесары в принципе сформулировать политическую программу для казахских племён, которая бы их устроила? Появление такой программы означало бы восстановление ханства с относительно сильной центральной властью, способного, с одной стороны, противостоять России, а с другой — также и среднеазиатским ханствам. Можно предположить, что Кенесары рассматривал именно такую идею. Но здесь возникало сразу несколько вопросов.

В первую очередь важно, что такое ханство не могло быть создано в степной зоне в Центральном Казахстане, куда откочевали поддержавшие Кенесары казахские племена. Они хотели таким образом избежать ударов со стороны российских войск и одновременно оказать давление на российские власти. Однако такая перекочёвка означала частичную потерю скота и очевидные сложности с пастбищами. В этом смысле откочёвка с привычных территорий могла носить только временный характер.

Расположение в Центральном Казахстане имело смысл только в том случае, если планировалась масштабная война силами всех племенных ополчений или против России, или против среднеазиатских ханств с целью добиться кардинального изменения ситуации. Для Кенесары это было вполне естественное решение, чем сильнее его военные возможности, тем больше его политический вес, в том числе и при переговорах с Россией и ханствами Средней Азии.

Но для поддержавших его казахских племён вопрос не стоял настолько однозначно. Помимо вполне очевидных сложностей противостояния России или, например, Коканду, для них вопрос заключался также ещё и в самом Кенесары. Потому что для него сильная ханская власть подразумевала возможность сбора налогов, права созывать племенные ополчения в случае военной необходимости и в целом свободное распоряжение ресурсами племён. В то время как племена за период с конца XVIII по первую треть XIX века привыкли к слабой ханской власти.

Даже хан Аблай переместил центр своей власти на юг, в присырдарьинские города, тогда здесь ещё не было Кокандского ханства. Потому что он осознавал, что сильную ханскую власть невозможно построить вблизи от российских границ. Для сильного кочевого государства необходим контроль оседлых территорий, которые способны обеспечить необходимые ресурсы для государственных нужд. В противном случае необходимо облагать налогами собственно кочевников. Это довольно непросто, если учесть, что кочевые племена формируют племенные ополчения. То есть в таком кочевом государстве у хана нет монополии на насилие.

Кенесары был эффективным военным вождём, у него было немало лояльных лично ему людей, включая выходцев из разных родов, племён, а также беглецов с российской пограничной линии. Но его личный отряд всегда был не очень большим, уступал в силе ополчениям крупных племён. Теоретически казахские племена вместе могли бы выставить весьма многочисленное ополчение. В этой связи можно вспомнить, как кочевники Причерноморья формировали отряды в десятки тысяч конных воинов для участия в войнах XVIII века. Борьба с ними требовала от той же Российской империи значительных усилий и концентрации большого количества войск.

Однако у причерноморских кочевников была политическая организация в виде Крымского ханства. В то время как у казахов подобной организации уже не было. Поэтому перед племенами стояла непростая дилемма — или согласиться с сильной ханской властью ради рискованной борьбы с могущественными противниками с юга и севера, или уступить обстоятельствам.

После первых успехов Кенесары племена рассчитывали, что его деятельность поможет им избавиться от чрезмерного российского присутствия. Однако Россия не собиралась идти на уступки. Жестокое наказание послов, которых Кенесары отправил с письмом на пограничную линию, выглядело как демонстрация решительности намерений российских властей. Их прогнали через строй солдат с палками (шпицрутенами), каждый получил по тысяче ударов, и отправили на каторгу. В 1839 году российские военные отряды при поддержке казахских султанов проводили периодические рейды вглубь степи. В ответ Кенесары совершал нападения на пограничную линию. Один из таких отрядов весной 1839 года атаковал аул самого Кенесары, было захвачено много пленных.

Последний инцидент наглядно продемонстрировал, что российские войска вполне в состоянии участвовать в степной войне и совершать глубокие рейды вглубь занимаемой Кенесары территории. Это в корне меняло стратегическую ситуацию, потому что даже откочёвка далеко на юг не спасала примкнувшие к Кенесары казахские племена от возможных ударов со стороны российских формирований. Кроме того, на стороне России выступали казахские отряды под руководством приграничных султанов, что также усугубляло ситуацию. В связи с тем что участие в рейдах российских войск тех или иных казахских отрядов вызывало ответные нападения людей Кенесары на их аулы. Естественно, что они были более лёгкой целью, чем укреплённые российские пункты. В результате происходило расширение масштабов степной войны.

Но самое главное, к 1839 году стало очевидно, что добиться какого-то результата от России будет очень непросто. Кроме того, Кенесары постепенно начал создавать политическую организацию. Он ввёл институт есаулов, которых направлял в каждый поддержавший его власть род[394], взял в свои руки назначение биев, в том числе из числа своих есаулов, следовательно, и судебные функции[395], и, в конце концов, начал вводить налоги, в первую очередь зякет[396]. Здесь показательно, что Кенесары ввёл именно зякет, который являлся основным налогом для кочевых народов в мусульманских странах. Скорее всего, это следствие опыта, полученного во время проживания семьи отца Кенесары Касыма Аблайханова в пределах Кокандского ханства. Но в то же время это отражало стремление Кенесары найти новые основания для казахского кочевого государства.

Понятно, что государство не может без налогов, как минимум для содержания государственного аппарата и постоянного войска. Но в рамках казахской традиции, которая была частью обычной кочевой традиции, система налогов была слабо развита. В частности, из опыта Монгольской империи был известен ясак. Именно его пытался использовать и Сперанский в 1822 году. В то же время для взимания ясака было необходимо доминирование государства над кочевым племенем. Главная проблема была в том, что в кочевых государствах не было монополии на насилие, что было типично для оседлых земледельческих государств. Военную мощь кочевого государства составляли ополчения племён и принудить их к выплатам налогов было крайне непросто. Типичный пример представляют собой казахские племена в XVIII веке, усиление которых сопровождалось ослаблением государства. Даже такой авторитетный хан, как Аблай, не мог в конкретных условиях XVIII века осуществлять доминирование над племенами.

Стоит отметить, что в XIX веке все претенденты на сильную власть на территориях, где обычно преобладала родоплеменная традиция, ориентировались на мусульманское законодательство. Например, на Кавказе это рассматривалось как один из важных шагов к мобилизации традиционных обществ в противостоянии в данном случае Российской империи. Отсюда имамат Шамиля в Чечне и Дагестане, где традиционное право адат заменили на шариат, а власть в местных общинах осуществляли назначенные Шамилем наибы. Соответственно, и типичное мусульманское налогообложение казалось наиболее удобным вариантом.

Хан Букеевской Орды Джангир также применял мусульманское право и зякет в налогообложении местных казахов, но у него была другая мотивация, связанная главным образом с личной властью. Оказавшиеся под властью Кокандского и Хивинского ханств казахи также платили именно зякет.

Но для того чтобы принудить традиционные общества к выплатам зякета и тем более распространить шариат вместо адата необходимо было иметь соответствующие возможности. За Джангиром стояла мощь Российской империи, Коканд и Хива обладали военным преимуществом. При этом мотивация чеченского и дагестанского обществ была связана с ожесточённой борьбой с российским военным давлением и связанной с этим потребностью в политической организации для более успешного сопротивления. Но даже при этом Шамиль осуществлял репрессии против отдельных общин с целью вынудить их подчиниться общим правилам.

По сути, Кенесары на определённом этапе своей деятельности должен был попытаться создать более жёсткую организацию. Следовательно, обложить казахские племена налогами. Но так как он изначально не обладал военным преимуществом над племенами, он должен был сначала попытаться договориться с ними на основе некоей общей программы действий. Но к 1839 году стало очевидно, что серьёзных результатов добиться уже не получится. К концу этого года Кенесары в основном стал действовать на территории Младшего жуза. Этот факт означал, что многие племена Среднего жуза в силу возникших трудностей и отсутствия перспектив борьбы прекратили своё участие в активных действиях.

Однако в 1839 году положение дел для Кенесары изменилось. В этом году оренбургский генерал-губернатор Василий Перовский совершил неудачный зимний поход на Хиву. От холода и болезней было потеряно не меньше трети участвовавших в походе солдат. Это нанесло весьма болезненный удар по самолюбию оренбургского губернатора и престижу Российской империи. Естественно, что Перовский искал способ добиться реванша. В этой ситуации он обратил внимание на Кенесары.

Если западносибирский генерал-губернатор Пётр Горчаков рассматривал Кенесары, как опасного мятежника, который подрывал основы порядка в вверенной его попечению области сибирских казахов, то Перовский видел в нём возможного полезного союзника в борьбе против Хивы. Губернатор Оренбурга смотрел на ситуацию с военной позиции. С этой точки зрения неудача Хивинского похода была связана с существованием так называемого «степного барьера» по аналогии со степным барьером в Причерноморье, который долгое время в XVII и XVIII веках мешал российским войскам вести здесь успешные войны.

Степные условия не благоприятствовали регулярным войскам, вели к большим потерям от болезней, жажды и прочего. Неудачный поход Перовского зимой 1838–1839 годов на Хиву своими потерями напоминал походы на Крым русской армии Голицына в конце XVII века, а также армий Миниха и Ласси в 1730-х годах. В этой ситуации особую ценность для России приобретали формирования из кочевинков, в наибольшей степени приспособленные к ведению степной войны. Что же касается недовольства губернатора Горчакова относительно нелояльности Кенесары и нанесённого им ущерба, то это не имело слишком принципиального значения на фоне более актуальных военно-политических потребностей.

Можно вспомнить приведённую выше ситуацию, когда российские власти накануне войны с Османской империей и Крымским ханством уговаривали вернуться на Волгу калмыцкого тайшу Дондук-Омбо. Этот калмыцкий правитель с большим количеством кибиток ранее откочевал на Кубань, проявив тем самым нелояльность к России и подчинённым ей властям Калмыцкого ханства. Россияне уговаривали Дондук-Омбо, потому что нуждались в калмыцкой коннице для войны против крымских татар и кубанских ногайцев. Точно также Перовский наверняка полагал, что ему необходима казахская конница под командованием Кенесары для борьбы с Хивинским ханством. В результате, пользуясь своими связями в Петербурге, Перовский смог добиться амнистии для Кенесары, которая была объявлена в мае 1841 года.

Для Кенесары это был хороший вариант, особенно в связи с тем, что к моменту амнистии он вовсе не выглядел потерпевшим поражение. У него была собственная небольшая армия, некоторый аппарат управления, который занимался взиманием пошлин с торговых караванов и в определённой степени налогов с населения. Фактически в его распоряжении была независимая государственная структура. Можно понять недовольство сибирского губернатора Горчакова, организованная Перовским амнистия де-факто легализовала государство Кенесары.

В этой связи очень показательно мнение Горчакова, высказанное им в ответ на письмо Перовского. «Все мои стремления клонятся лишь к одной цели — оберегать пределы моего генерал-губернаторства от вторжения хищнических шаек, то есть от Кенесары Касымова, мятеж которого тем опаснее, что своё грабительство султан покрывает политической маской, обещая кайсакам возвращение их былой вольности. Оттого-то он имеет в степи столько сподвижников, обольщённых не одной выгодой лёгкой наживы, но и мечтой о восстановлении их древней независимости»[397]. Собственно, Горчаков увидел в происходящем главное, что речь идёт о восстановлении независимого Казахского ханства.

Естественно, что для российских властей такая перспектива выглядела принципиально невыгодной. Для них гораздо удобнее было взаимодействовать с отдельными султанами и племенами, чем с сильным ханством под руководством авторитетного хана. Но для Перовского более важным было решение тактических военно-политических вопросов. Между прочим, даже после своей отставки в 1842 году Перовский «писал вице-канцлеру, что для «упрочения русской власти над киргизами лучшее средство воспользоваться Кенесарою и исполнить его просьбы»»[398].

Кенесары решил воспользоваться предоставленными ему возможностями. В связи с тем, что противостояние с Россией выглядело все более бесперспективным, он обратил внимание на юг. Если невозможно было создать казахское государство на севере, тогда можно попытаться сделать это на юге. Здесь как раз очень кстати для него произошли события в Кокандском ханстве. В 1840 году началась война между Кокандом и Бухарским эмиратом, в которой Бухара была наступающей стороной.

Ослабление Коканда создало для Кенесары чрезвычайно удобную ситуацию. Теоретически Перовский ожидал от него содействия в борьбе против Хивы, это означало действовать в нижнем течении Сыр-Дарьи. Кенесары решил атаковать контролируемые Кокандом территории в районе среднего течения Сыр-Дарьи. Он попытался воспользоваться ситуацией в своих интересах и отбить у кокандцев исторические присырдарьинские города.

Если бы этот план удался, то Кенесары получил бы в своё распоряжение не только экономическую базу для создания казахского государства в земледельческих районах, но и стратегически выгодную позицию на подступах к Средней Азии. Такая позиция позволила бы влиять на военно-политическую ситуацию в Среднеазиатском регионе, как это произошло после походов казахского хана Тауекеля на рубеже XVI–XVII веков. Кроме того, Кенесары взял бы под контроль всю среднеазиатскую торговлю с Россией, а также получил бы доходы с земледельческого населения и торговых присырдарьинских городов. В свою очередь, это позволило бы ему отказаться от налогообложения казахских племён, что, несомненно, укрепило бы его положение в степи.

Без всякого сомнения, идея войны за присырдарьинские земли и последующего воссоздания Казахского ханства выглядела уже как вполне приемлемая политическая программа. В сентябре 1841 года Кенесары был провозглашён ханом и немедленно выступил в поход на юг. Очевидно, что два этих события были связаны друг с другом. Те племена, которые поддержали его на выборах хана, затем приняли участие в походе на Кокандское ханство. В основном это были племена из Младшего жуза — табын, жаппас, шомекей, торткара и некоторые другие[399]. Участие племенных ополчений Младшего жуза заметно усилило военные возможности Кенесары. Кроме того, многие из них имели зимние кочевья в районе Сыр-Дарьи. Соответственно, можно было ожидать, что Кенесары поддержат также другие южные казахские племена, которые к этому моменту признавали власть Коканда.

Войска Кенесары атаковали целый ряд кокандских городов, среди них Ак-Мечеть, Созак, Яны-Курган. Ему удалось захватить Созак. В это время Коканд находился в осаде и ничем не мог помочь своим пограничным северным территориям. В апреле 1842 года Коканд был взят бухарской армией. Казалось, сложились чрезвычайно благоприятные условия для реализации планов Кенесары. Однако ему так и не удалось добиться серьёзных успехов и приблизиться к наиболее важным городам Туркестану, Шымкенту и тем более Ташкенту.

В 1842 году Кенесары вернулся на север. Собственно, это означало, что ему не удалось реализовать идею использовать внутренние проблемы Кокандского ханства и занять территории вплоть до Ташкента. Вполне возможно, что местные казахские племена ограничились тем, что освободились от контроля Коканда, в том числе от налогов с его стороны. Естественно, что только своими силами, без поддержки племенных ополчений Кенесары не мог вести дальнейшую борьбу за присырдарьинские территории.

Очевидно, что для России самостоятельная война казахов против Коканда была нежелательна. Пусть даже Кенесары только формально был российским подданным. Об этом говорит его переписка с Перовским. После нападения казахских отрядов на Коканд, кокандцы направили посла в Омск и заявили о невозможности вести переговоры, пока Кенесары опустошает кокандские земли. Перовский запросил Кенесары о принятии титула хана и войне против Коканда без согласия России. Кенесары отказался от (факта принятия ханского титула) и сказал, что ходил выручать своих соплеменников[400]. Очевидно, что Кенесары хотел сохранить общую свободу манёвра в отношении как России, так и Коканда. Перовский этим объяснением удовлетворился, он рассматривал Кенесары как союзника, в том числе в среднеазиатской политике. Но для российских интересов в целом ситуация была не настолько однозначной.

Дело было не только в том, что для экономики России приобретала всё большее значение торговля со Средней Азией. Кроме того, среднеазиатское направление в целом представляло для России значительный стратегический интерес. В результате действий Кенесары заметно выросла непредсказуемость дальнейшего развития событий. Например, если бы Кенесары укрепился в районе Туркестана и Ташкента, то там возникло бы самостоятельное Казахское ханство.

Естественно, что оно сразу приобрело бы значительное влияние на казахское население на всей степной территории. С учётом нелояльности Кенесары в предшествующие годы российские власти могли опасаться такой перспективы. Самое сложное для них заключалось в том, что, опираясь на базу в районе Сыр-Дарьи, Кенесары мог оперировать на огромных пространствах, создавая напряжение на всей протяжённой пограничной линии и оказывая давление на лояльных России казахов. При этом он получил бы доступ к рынкам огнестрельного оружия в Средней Азии, включая артиллерию. Пусть даже оно было неважного качества, но в условиях манёвренной войны могло сыграть свою роль. Фактически российским властям пришлось бы вести степную войну.

Неудачный поход Перовского на Хиву зимой 1838–1839 годов и последовавшая в 1843–1844 годах война против Кенесары в российском приграничье наглядно продемонстрировали, насколько это была сложная задача. Российский генерал Михаил Терентьев писал в своей «Истории завоевания Средней Азии» про действия Кенесары: «Началась нескончаемая степная война. Отряды безсильны в погоне по степям за увёртливым и выносливым кочевником и что только постоянные укрепления среди и кругом кочевий могут что-то сделать»[401]. Стоит также обратить внимание, что в начале 1840-х годов российские власти уже были всерьёз обеспокоены развивающейся конкуренцией с Англией за влияние в Азии.

В 1842 году лояльно настроенный к Кенесары губернатор Перовский был отправлен в отставку. Вместо него назначен новый губернатор Обручев. В том же году было нарушено перемирие между российскими властями и Кенесары, которое было частью соглашения между ним и Перовским. Отряды из Западно-Сибирского генерал-губернаторства атаковали личные аулы Кенесары и захватили в плен его жену. В 1843 и 1844 годах шла активная пограничная война между ним и российскими властями. В этой войне наглядно проявились все сложности ведения боевых действий против кочевников на огромных степных пространствах. Российские отряды совершали походы вглубь степи, но в манёвренной войне им было сложно противостоять мобильным отрядам Кенесары, которые легко уходили из-под ударов и появлялись в неожиданных местах. Так, летом 1844 года Кенесары сначала разбил отряд султана Ахмета Джантюрина в верховьях реки Тобол, затем атаковал аулы не поддержавших его родов жагалбайлы и торткара на реке Орь, а потом Екатерининскую станицу на Оренбургской пограничной линии[402].

Характерно, что указанный род жагалбайлы был среди тех, кто потерял свои земли в результате строительства Новой линии в 1835 году. В этой ситуации, очевидно, что отношения Кенесары с отдельными казахскими племенами были очень неровными. На одни и те же племена он сначала опирался в своей борьбе, затем атаковал их. Несомненно, что Кенесары хотел более жёстких обязательств со стороны племён, в то время как сами племена, естественно, беспокоились, в том числе и о своих интересах. В 1844 году произошёл эпизод с уничтожением казахами рода жаппас отряда сборщиков зякета под командованием родного брата Кенесары Наурызбая. Это было проявлением кровной мести за то, что ранее Кенесары казнил старшину рода жаппас Алтыбая Кубекова. В ответ в следующем 1845 году аулы жаппас подверглись разгрому.

Такие инциденты наглядно демонстрировали, что многие казахские племена теперь уже в Младшем жузе вполне могли устать от длительных военных действий, которые негативно сказывались на их хозяйстве. Для них всё большее значение имело то, что в этих действиях не было перспективы. Если российские отряды не могли нанести в степи поражение отрядам Кенесары, то и он, в свою очередь, не мог добиться заявленных целей, в частности, вынудить Россию пойти на уступки. В 1843–1845 годах фактически шла война на истощение сил сторон, а в такой войне преимущество было у российской стороны. Скотоводческое хозяйство в целом весьма уязвимо, тем более когда военные действия идут внутри степной территории. Поэтому усталость племён и нежелание идти на дополнительные риски были причиной, по которой многие из них стали отказываться от поддержки Кенесары.

Безусловно, свою роль в этом сыграло и изменение расстановки сил в степи. В 1845 году российские власти начали строительство двух новых укреплений на реках Иргиз и Тургай. Их появление дало возможность России накапливать войска в самом центре враждебной территории, а также опираться на данные укрепления при проведении операций против отрядов Кенесары. Естественно, что это резко сократило его возможности осуществлять манёвры в данном районе.

В итоге в 1845 году Кенесары покинул территорию Младшего жуза. После ещё одной неудачной попытки укрепиться на Сыр-Дарье, на этот раз он действовал против Коканда с помощью Жанхожы Нурмухамедова, Кенесары вынужден был отойти на территорию Старшего жуза. Племена и султаны Старшего жуза ещё не сталкивались с российской административной системой. Зато им приходилось иметь дело с администрацией Коканда. Поэтому многие из них обращались за поддержкой к России, например, тот же Сюк Аблайханов.

После появления на их территории Кенесары они оказались в сложной ситуации. С одной стороны, он находился в конфликте с Россией. С другой — вёл войну против Коканда. При этом все его предыдущие попытки добиться успеха против кокандцев на Сыр-Дарье оказывались неудачными. Кроме того, Россия не оставляла Кенесары своим вниманием, за ним были посланы российские военные отряды, что не могло не беспокоить племена Старшего жуза. Они должны были определить своё отношение к происходящему.

В отличие от племён Среднего и Младшего жузов у них не было какого-либо негативного опыта взаимодействия с Российской империей. Они не сталкивались с изъятием земли, с налогообложением, они не вели степную войну против России под флагами Кенесары. Поэтому мятежному хану было сложно увлечь казахов Старшего жуза идеей продолжения борьбы против России. Маловероятно, что их могла привлечь идея создания ханства под руководством Кенесары. Потому что поддержка ими такой идеи означала конфликт всё с той же Россией. Кроме того, появление ханства Кенесары могло привести к появлению налогообложения в виде зякета.

Более привлекательным для казахов Старшего жуза могла показаться идея борьбы с Кокандом, который до начала политического кризиса в начале 1840-х годов осуществлял сбор зякета на южных казахских территориях. Коканд мог вернуться, в 1845 году кризис в этом государстве в целом закончился. В этом смысле присутствие не слишком большого, но хорошо вооружённого формирования Кенесары могло оказаться выгодным делом. В то же время наличие такого отряда на своей территории нельзя было игнорировать.

В этой ситуации шла сложная игра, в которой участвовали все заинтересованные стороны. Характерно, что 17 апреля 1847 года управляющий министерством иностранных дел Нессельроде написал записку императору Николаю I по поводу казахов Старшего жуза. «Нет сомнения, что Большая Орда, по недавнему своему поступлению в подданство России, по отдалённости своей от России, не может быть подчинена тому же порядку, как Средняя Орда; учреждение там приказов и предоставление всего ближайшему надзору и управлению поставленных от правительства чиновников неминуемо встревожило бы недавно покорившихся киргиз, даже обложение их хотя лёгким ясаком по многим причинам признаётся неудобным, или по крайней мере, рановременным»[403]. При этом четырёх султанов Старшего жуза Нессельроде предлагал уравнять с возглавлявшими административные округа старшими султанами Среднего жуза. «Султанов Сюка Аблайханова, Галлия, Гакима и Рустема утвердить в начальствовании подчинёнными им родами с назначением им жалования наравне со старшими султанами Средней Орды»[404]. Из этих людей как минимум султаны Сюк Аблайханов и Рустем были родственниками Кенесары.

Фактически российская администрация собиралась вообще какое-то время не облагать казахов Старшего жуза налогами. Естественно, что для последних это было весьма привлекательное предложение. И понятно, что оно было гораздо более привлекательным, чем перспектива вести борьбу против России под флагами Кенесары. Тем более что Россия своей военной мощью смогла бы не допустить возвращения кокандцев.

Сохранение реальной самостоятельности при отсутствии налогообложения, доступе к рынкам и одновременном нахождении под зонтиком у России не могло не быть чрезвычайно интересным для казахов Старшего жуза. Точно так же, как ранее такая модель выглядела весьма привлекательной для казахов Младшего жуза, а потом и Среднего. Здесь стоит отметить, что каждый раз это было справедливо для текущего момента. Но на длинной дистанции это вело к потере самостоятельности, а следовательно, ставило в зависимость от принимаемых в России решений относительно жизни тех же казахов всех трёх жузов.

В любом случае для племён это было более приемлемо и менее затратно, чем реализация проекта Кенесары по созданию ханства. Но ещё раз напомню, что в Старшем жузе не могли игнорировать внушительный военный отряд во главе с авторитетным и энергичным ханом. Кроме того, у самого хана не было другого выхода, кроме как продолжать борьбу против России или Коканда. Собственно, из Семиречья он мог отступить только на восток. Соответственно, присутствие Кенесары создавало местным племенам определённое неудобство.

В некотором смысле его трагическая гибель в 1847 году во время похода против киргизов способствовала снятию в регионе политического напряжения. По крайней мере, для тех, кто не хотел рисковать, вступая в конфликт с Россией и Кокандом. Хотя всё ещё остаётся актуальным вопрос, зачем вообще Кенесары отправился в этот поход. Ермухан Бекмаханов писал в связи с этим: «В этой борьбе Кенесары преследовал основную цель — борьбу с господством Коканда, как врага казахов и алатауских киргизов, и против киргизских манапов, являвшихся верными союзниками кокандских беков. Поэтому поход в Киргизию он рассматривал, как ответ на действия манапов, передавшихся Коканду»[405]. Здесь Бекмаханов по советской традиции старается разделить киргизский народ и манапов. Соответственно, по этой логике только на последних лежит ответственность за их переход на сторону Коканда, что, по его мнению, не отвечало интересам киргизского народа.

Но здесь стоит учитывать, что киргизы традиционно играли определённую роль в истории Кокандского ханства. По крайней мере, те из них, которые проживали с южной стороны гор Алатау, в горных районах Ферганской долины. При этом основные кокандские опорные пункты в районах севернее гор Алатау располагались главным образом на киргизских землях. Поэтому если Кенесары собирался вести борьбу с Кокандом, то ему необходимо было решить вопрос с позицией киргизских племён. Их племенные ополчения занимали важное стратегическое положение в горах и могли оказать давление на левый фланг любого, кто из степного Семиречья намеревался вести наступление на Коканд. Кроме того, киргизы поддерживали отношения и с российскими представителями. Поэтому исходя из общей ситуации Кенесары мог прийти к выводу, что киргизов надо либо привлечь на свою сторону, либо попытаться нейтрализовать.

Вполне можно допустить, что вопрос о киргизах был поставлен султанами и родоплеменной элитой Старшего жуза. Они могли убедить Кенесары в том, что нельзя отправлять ополчения племён Старшего жуза против Коканда или даже против России, оставив кочевья севернее гор Алатау без защиты от нападения со стороны киргизов. В любом случае именно местные казахские племена хорошо знали своих соседей и специфику местности, на которой предстояло вести боевые действия. Уроженцы степей Среднего и Младшего жуза, составлявшие костяк отрядов Кенесары, привыкшие вести манёвренную степную войну, наверняка не представляли себе специфики войны в горах. Известно, что в критический момент султан Рустем и Сыпатай Алибеков покинули лагерь Кенесары[406].

Очевидно, что гибель Кенесары привела к радикальному изменению стратегической ситуации в Казахской степи. Для многих заинтересованных лиц, включая Россию, Коканд, представителей чингизидской и родоплеменной элиты исчез серьёзный раздражающий фактор. В определённом смысле после гибели Кенесары ситуация в регионе стабилизировалась, Старший жуз и киргизы получили возможность выстраивать собственные отношения с Россией и Кокандским ханством.

Для казахов это была не просто последняя попытка воссоздать государство и использовать для этого всё ещё немалый военный потенциал племенных ополчений. Это был последний раз в истории традиционного казахского общества, когда претендент на общее руководство действовал, преследуя масштабные политические цели, оказывал серьёзное влияние на политическую ситуацию во всём регионе. После Кенесары любые выступления были связаны уже исключительно с проблемами местного характера. И не случайно Кенесары был всё-таки последним казахским ханом. И дело даже не в том, что его избрали только некоторые племена, главным образом из Младшего жуза. Дело в том, что он был настоящим ханом по масштабу своей деятельности.

Конечно, вероятность того, что Кенесары смог бы в конечном итоге реализовать план создания казахского государства, была не очень высока. В XIX веке ни одно традиционное общество не могло устоять перед военно-политической мощью европейских колониальных держав. Характерно, что в том же 1847 году, когда погиб Кенесары, в Алжире сдался французам вождь местных арабских племён Абд аль-Кадир. Он был избран эмиром в 1832 году и долгие годы вёл войну против французов, пытаясь создать из разрозненных племён централизованное государство. Абд аль-Кадир в этой войне добивался серьёзных успехов. Он создал административную, финансовую системы, пытался сформировать постоянную армию, чтобы не зависеть от племенных ополчений. Но длительная война на истощение привела к тому, что племена стали отказываться от участия в борьбе против французов и переходили на их сторону.

Позже, в 1859 году российским властям сдался имам Шамиль. Созданное им теократическое государство пыталось встать над родоплеменной системой горцев Северного Кавказа. Шамиль смог объединить горцев для более эффективного сопротивления России. Но в конечном итоге Российская империя, несмотря на огромные издержки, выиграла эту войну, которая велась на истощение сил сторон.

Так что объективно у подобных попыток было мало шансов противостоять европейским государствам. Даже если бы у Кенесары, Абд аль-Кадира или Шамиля получилось, то подобные государственные образования, силой или идеологией объединявшие племена и родовые общины, не могли существовать долго. Их появление было возможно именно в качестве реакции на вызов, который был связан с появлением европейских государств.

В то же время даже безнадёжная борьба имела важное значение для истории народа, который становился объектом колонизации. В том числе потому, что колонизация может завершаться деколонизацией. И какие бы изменения ни происходили во время процесса колонизации, даже если они были прогрессивными, всё равно они затрагивали вопрос идентичности народа, которая неизбежно оказывалась под внешним колонизационным воздействием. А для идентичности народа, если она, конечно, не растворяется полностью в государстве или империи того, кто его колонизует, очень важна идея сопротивления. Сопротивление становится частью новой идентичности в процессе деколонизации, даже если оно не было слишком масштабным и даже если оно не было связано с прогрессом.

В этом смысле попытка Кенесары создать новое Казахское ханства в борьбе одновременно против России и Коканда, скорее всего, не имела перспективы. Во многом его борьба была безнадёжной. Но размах этой борьбы и масштабы его деятельности сделали Кенесары чрезвычайно важной фигурой для казахской народной идентичности. Точно так же как Абд аль-Кадир стал важной частью идентичности алжирцев, а имам Шамиль — горцев Северного Кавказа.

Но 1847 год, когда погиб Кенесары, можно считать завершающим этапом существования осколков казахской государственности. Именно Кенесары был последним, кто вёл борьбу за её воссоздание. После него остались только отдельные племена, последние из них вошли в состав России примерно через два десятилетия, когда российские войска вышли на внешние границы Казахской степи. Весьма точное определение сложившейся накануне наступления России на Среднюю Азию ситуации было дано в коллективной работе ещё советских времён «Казахстан и Средняя Азия во внешней политике России». «Казахстан был политически раздроблен, точных границ между ним, среднеазиатскими ханствами и Россией не было»[407]. Собственно, это была исчерпывающая характеристика относительно положения дел на середину XIX века.