Акимбеков С. Казахстан в Российской империи

Россия после отмены крепостного права и возникновение земельного вопроса

Поражение в Крымской войне настоятельно поставило вопрос о необходимости изменений в Российской империи. Причём само по себе поражение, при всей его чувствительности для общественного сознания, являлось пусть неприятным, но всё-таки эпизодом. В конце концов, на военном поприще можно было со временем добиться если не реванша, то восстановления репутации, что затем и произошло сначала в Средней Азии, а потом во время очередной русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Более сложной проблемой выглядела ставшая очевидной общая отсталость страны. Она была связана не только с институтом крепостного права, но и с существующей в России моделью аграрной империи с её деспотической властью, опиравшейся на централизованную бюрократию. С этим были связаны неэффективность в экономике, политике и в целом в организации общества. На фоне происходившего в XIX веке роста экономик европейских стран, особенно Великобритании, это становилось опасным. В первую очередь потому, что под вопросом оказывались возможности экономики России поддерживать ту же военную мощь страны. Поэтому вопрос о необходимости проведения реформ встал перед российскими властями сразу после завершения проигранной Крымской войны.

Показательно, что одним из первых решений после войны стало подписание торгового соглашения России с Великобританией в 1858 году. Таким образом, Россия изменила экономическую политику с преобладавшего ранее протекционизма на свободную торговлю. Но это в основном касалось двусторонних англо-русских отношений. Во многом потому, что Великобритания в середине XIX века была важнейшим рынком сбыта для российских товаров, в частности зерновых. В связи с тем что России были необходимы средства, в том числе для проведения реформ, торговля с Великобританией имела особое значение.

Однако, без всякого сомнения, наиболее сложной проблемой был вопрос об отмене крепостного права. Причём ситуация усугублялась тем, что по сути именно крепостное право находилось в основе всей модели государственного и общественного устройства Российской империи. Крестьяне были главными плательщиками налогов в стране, в основе которых была земельная рента. Одновременно крестьяне обеспечивали доходами привилегированное дворянское сословие, которое, в свою очередь, выполняло функции управления крестьянами на местах, фактически выступая в роли низовой администрации. Данное обстоятельство во многом освобождало государство от необходимости содержать бюрократический аппарат на местах. Кроме того, в связи с тем что для пополнения армии использовался рекрутский набор, осуществлявшийся среди подневольных крестьян, затраты государства на армию также не были особенно большими. В такой ситуации отмена крепостного права была связана с необходимостью решить довольно много сложных вопросов.

Для второй половины XIX века такая система в целом была довольно архаичной. Она выглядела более логичной в условиях XVIII века, когда деспотический и очень концентрированный государственный контроль над обществом обеспечивал военную мощь Российской империи, а также давал возможность привлекать из Европы любых необходимых специалистов. В XIX веке этого было уже недостаточно, в отношениях с европейскими странами нужно было быть конкурентоспособным. «Если во второй половине XVIII века кризис в экономике проявлялся прежде всего во всё большем отставании от других европейских стран, то и столетие спустя ни строительство новых заводов и появление новых отраслей, ни рост объёмов торговли и торговых капиталов не могли принципиально изменить ситуацию, ибо в основе развития экономики по-прежнему лежал малоэффективный труд крепостных. Огромное же государство, озабоченное поиском средств для поддержания своей жизнеспособности, в состоянии было поддерживать лишь отрасли, работавшие на войну»[546]. Но даже этого уже было недостаточно для обеспечения государственной мощи Российской империи.

Для экономики России большой проблемой было также то обстоятельство, что из-за крепостного права внутренний рынок России не был способен обеспечить спрос для российской промышленности. Это ставило последнюю в невыгодное положение по сравнению с европейскими конкурентами, которые опирались в своём становлении на сбыт продукции на внутренних рынках. Кроме того, ввиду недостаточной развитости внутреннего спроса, государство не могло использовать косвенные налоги для финансирования государственного бюджета и продолжало зависеть от земельной ренты. Финансовый рынок также не развивался, в частности, потому, что не было ликвидного рынка земли. «Выплачивая дворянству огромные займы под залог крепостных, правительство отказывало в кредите торговцам и промышленникам. Большую часть своей истории империя ограничивала индустриальное развитие в пользу непроизводительного крепостного сельского хозяйства»[547].

Кроме того, крепостное право было причиной весьма невысокой мобильности населения, крестьяне не имели возможности покинуть место своего проживания. В частности, в связи с этим российская экономика сталкивалась с недостатком предложения рабочей силы для интересов промышленности. Одновременно низкая мобильность крестьянства была одной из причин того, что Россия с большим трудом осваивала новые земельные пространства, включая степи к востоку от Волги. Хотя, к примеру, для казахского населения это было довольно позитивным моментом, потому что фактически сдерживало масштабное крестьянское переселение. В этом смысле длительное сохранение крепостного права в России привело к тому, что для казахского населения империи земельный вопрос возник гораздо позднее, чем мог бы.

Очевидно, что в России необходимость отмены крепостного права не вызывала никаких сомнений. Вопрос заключался в минимизации возможных негативных последствий для государства, в том числе и для привилегированных сословий. Причём в последнем случае речь шла не только о вполне естественной солидарности монархии и дворянства. Вопрос стоял об изменениях всей конструкции государственного механизма и одновременно общественного устройства, в котором дворянство играло важную роль. Но в первую очередь государство беспокоилось о доходах казны. Оно не могло допустить какого-либо существенного выпадения таких доходов. В условиях, когда не было возможности профинансировать текущие расходы государства за счёт привлечения средств на финансовых рынках, как внутренних, так и внешних, снижение поступления доходов самым негативным образом сказалось бы на поддержании государственной мощи.

В результате вопрос с поддержанием уровня доходов был решён с помощью целого ряда мер. В частности, были введены выкупные платежи за получаемую крестьянами землю на срок 49 лет. Причём государство выплачивало помещикам 75% от суммы выкупных платежей, крестьяне же должны были возместить эти деньги государству. Но при этом помещики не получали всю сумму сразу. Государство помещало деньги в банк под 6% годовых и помещикам выплачивали только проценты. По сути, государство в данном случае выступило гарантом осуществления крестьянами выплат. В данной схеме вообще можно было обойтись без прямых государственных расходов, с учётом того, что все основные банки были государственными.

В то же время перед государством вставала задача организации управления крестьянским населением. Это касалось в основном контролирующих функций, с одной стороны, в плане обеспечения порядка, с другой — в вопросе обеспечения выплат в пользу казны. Фактически необходимо было наладить работу низовой администрации в ситуации, когда помещики теряли этот статус. Для того чтобы обеспечить доходы бюджета и не нести при этом лишних расходов на создание администрации, «прямые налоги частично заменялись косвенными, что позволяло обойтись без создания колоссального фискального аппарата после освобождения крестьян: ведь прежде финансовыми агентами выступали помещики, а заменить их штатом государственных чиновников в короткое время было нереально и слишком дорого»[548]. В то же время функции низовой администрации фактически были переданы крестьянской общине.

После реформы именно она отвечала за выплаты налогов, призыв рекрутов, обеспечение порядка на своей территории. «Помещики и чиновники были заинтересованы в общине как механизме непрямого правления крестьянами»[549]. Для гарантии выплат вводился принцип круговой поруки. В целом всё «организованное самоуправление крестьян позволяло лишить помещиков статуса частных агентов государства, не раздувая при этом штат чиновников и не перегружая бюджет»[550]. Кроме того, «можно упомянуть и более простую причину, мешавшую отказаться от общины: нежелание правительства иметь с миллионами крестьянских хозяйств. К тому же надо увеличивать расходы на полицию»[551]. Фактически община заменила собой и полицию, и местную администрацию, что позволило государству избежать роста расходов и одновременно не допустить сокращения доходов.

Однако, по сути, решение государством своих проблем привело к консервации ситуации. «Начиная с 1860-х годов правительство ввело в действие целую систему законоположений, созданных специально для того, чтобы снабдить крестьян гарантиями экономической безопасности, а государственной казне обеспечить устойчивый приток доходов. Но данный процесс привёл к юридической неплатёжеспособности большинства крестьян. Во-первых, все надельные земли, полученные крестьянами после Освобождения, подлежали выкупу посредством уплаты в казну выкупных платежей в течение около 50 лет. Невыкупленная земля никоим образом не могла быть отчуждена или заложена. Во-вторых, большинство надельных крестьянских земель юридически были переданы в распоряжение общины»[552].

В связи с тем что земля оказалась в общинной собственности, она не могла быть задействована в рыночных процессах. В свою очередь крестьяне оказались фактически прикреплены к общине, которая регламентировала их личную экономику и их социальное поведение. Для империи это, безусловно, было выгодно с точки зрения минимизации затрат в обеспечении социального порядка и налоговой дисциплины. В связи с этим «выход из общины был затруднён множеством препятствий. Почти до конца империя боролась против развития земельного рынка, особенно в отношении сельскохозяйственных земель. Империя не хотела иметь дело с индивидуальными агентами, только с дворянами, чиновниками или старейшинами, каждый из которых управлял сотнями крестьян. Общины не сообщались между собой; вне торговли все транзакции были вертикальными, от каждой отдельной общины вверх по иерархической лестнице к монарху и обратно»[553].

Опасения российской бюрократии были вполне понятны. Развитие рыночных отношений на селе теоретически могло привести к расслоению сельского общества и всем связанным с этим рискам — потере земли мелкими собственниками, миграции вследствие этого больших масс населения в города, социальным протестам и прочему. Поэтому в России предпочли законсервировать социальную, а значит, и экономическую систему на селе. С точки зрения властей «община и сословная система — это гарантия стабильности в деревне и надёжная защита от дифференциации, стратификации и обнищания. Отсюда, между прочим, и шло усиление законоположений, запрещавших крестьянам закладывать или вообще как-либо отчуждать свои земельные наделы»[554].

Без развития рыночных отношений русская деревня превращалась в замкнутое сообщество. Характерно, что, несмотря на ожидание властями стабильности внутри крестьянской общины с её относительно социально однородной средой, тем не менее в деревне постоянно росло напряжение. Причём оно было связано не только с общим недовольством характером распределения земли в ходе реформы 1861 года и выкупными платежами. В значительной степени напряжение было вызвано также постоянным ростом населения на селе и усугублением в связи с этим земельного вопроса.

Так, среднегодовой прирост в 1850–1860 годах составлял 11.5% на 1000 жителей, а в 1901–1910 гг. — 16.8%[555]. В основном это происходило за счёт села. «В России же быстро росло именно сельское население: 71.7 млн. в 1885 г., 81.4 млн. в 1897 г., и 103.2 млн. в 1914 г. Свыше половины прироста сельского населения не поглощалось промышленностью и оставалось в деревне… Ни о каком бурном росте не было и речи. Промышленный город стал анклавом капитализма, окружённым морем беднеющего крестьянства»[556]. Кроме того, община с её переделами земли не способствовала повышению уровня агрокультуры. В этой ситуации дефицит земли становился главной проблемой. Например, сразу после реформы 1861 года на двор приходилось 14.4 десятины в 1877-м — 13.2 десятины, в 1905 году — 11.1 десятины[557]. Среднедушевые наделы в европейской России уменьшились с 1860 по 1900-е годы по 50 губерниям с 3.5 дес. до 2.6 дес., по юго-востоку — с 4.1 до 2.2 дес., а по юго-западу — с 3 до 1.7 дес.[558]. Другой проблемой был низкий уровень качества обработки земли. Александр Кауфман писал в начале XX века: «земли эти потеряли значительную часть своей ценности от вековой дурной обработки и очень недостаточного удобрения. Постепенным введением улучшенной системы хозяйства или хотя бы усиленным удобрением плодородие их могло бы быть восстановлено, но крестьяне для этого средств не имеют»[559].

На фоне нарастающих проблем в сельском хозяйстве, а также в связи с невозможностью изменить ситуацию без радикальных реформ российские власти в итоге увидели возможный выход из ситуации в миграции. Они пришли к выводу, что обеспечить сброс напряжения в крестьянской среде можно с помощью переселения лишнего населения на формально свободные земли на востоке империи. Здесь надо отметить, что такая идея появилась не сразу. В первые десятилетия после отмены крепостного права, напротив, власти Российской империи стремились сохранять статус-кво. То есть они предпочитали, чтобы крестьяне оставались на своих местах. Это было связано с тем, что государство по-прежнему видело в них в первую очередь налогоплательщиков. «Земля, мол, дана крестьянам не для того, чтобы обеспечить их проживание, а чтобы сохранить их как крестьян в интересах государства… Крестьяне продолжали платить подушную подать, от которой были освобождены прочие сословия»[560]. Отсюда, между прочим, и первоначально существовавшие запреты на самостоятельное переселение на восток. Потому что это означало лишиться налогоплательщика на месте его проживания. Крестьянин после освобождения «всё ещё не мог покидать свою деревню без специального разрешения, был обязан выплачивать ряд налогов, которые часто делали его должником»[561]. Государство хотело контролировать этот процесс. Активная переселенческая политика начинается, когда государство осознает масштаб стоящей перед ним аграрной проблемы и связанные с этим вызовы.

По сути, все связанные с освобождением крестьян обстоятельства не сильно изменили общую ситуацию с организацией российского государства и общества. Власти смогли решить целый ряд тактических задач — сохранили контроль за крестьянами, не допустили снижения поступления налоговых платежей, избежали необходимости тратить средства на создание бюрократии на местном уровне и ещё многое другое. Однако в стратегическом плане в ситуации на селе принципиальных перемен не произошло.

Хотя после отмены крепостного права российская бюрократия фактически приобрела себе вынужденного союзника в лице общины. Как и власти, община не была заинтересована в индивидуальной активности своих членов, она была мотивирована не допускать такого. Потому что над ней постоянно стояла проблема, связанная с круговой порукой по выплатам государству. На этом основывалась общинная солидарность. Александр Эткинд очень образно сформулировал проблему. «Более всего чуждая либерализма, империя опиралась на союз монархической власти сверху и практического коммунитаризма снизу: оба они препятствовали индивидуальной ответственности и капиталистическому развитию»[562]. Естественно, что это очень сильно отличалось от самоуправляющихся общин в Западной Европе, где в основе как раз находилась индивидуальная ответственность.

В связи с этим к весьма любопытному выводу пришёл Леонид Алаев. По его мнению, русская крестьянская община весьма напоминала крестьянские общины на Востоке. «Хозяин двора должен был, во-первых, уплачивать государственные подати и сбора на функционирование мiра, а во-вторых, обрабатывать свой надел. Mip должен был следить за тем, чтобы земля не запускалась, и наказывать нерадивых хозяев. Это принималось как преследование государственных целей. Обращаю внимание на эту черту крестьянского права на землю в России. Мы встретимся с подобными условиями землевладения общинников во многих странах Востока»[563]. Таким образом, перемены в России не привели к модернизации общественно-экономических отношений. Скорее они закрепили архаику, которая своими корнями больше уходила в восточную деспотическую государственность, гораздо больше, чем, например, в европейский абсолютизм XVII века. Но в любом случае оно не соответствовало условиям Европы второй половины XIX века.

Казахи и политика России в конце XIX века

В 1870-х и 1880-х годах Россия продолжала активную наступательную политику на южном направлении, которая привела к территориальному расширению Туркестанского генерал-губернаторства и созданию новых административных единиц. В 1884 году был подписан договор, определивший южную границу империи с Ираном. В 1885-м были достигнуты договорённости с Великобританией по линии границы России с Афганистаном севернее Герата. На востоке после вывода в 1883 году российских войск из Илийского края (район Кульджи) была определена граница империи с Китаем. В 1886-м подписано соглашение с Бухарским эмиратом. В 1895 году ещё один договор с Великобританией был заключен о разграничении на Памире.

На фоне завершения периода активной наступательной политики в регионе Россия проводила окончательное оформление административного устройства присоединённых территорий. В 1882 году на большей части Казахской степи было образовано Степное генерал-губернаторство. В 1886 году был выпущен указ императора Александра III об управлении Туркестанским краем, в него вошли Сыр-Дарьинская, Ферганская и Самаркандская области. В 1897 году из Степного генерал-губернаторства в Туркестанское генерал-губернаторство была снова передана Семиреченская область. Ранее в 1882 году в момент образования Степного губернаторства в него передали эту область из Туркестанского края. Инициатором этого решения был семиреченский генерал-губернатор Герасим Колпаковский[564]. В принципе возвращение области в Туркестанский край было логично, потому что в Семиреченской области помимо казахского населения проживало также киргизское, а в другой преимущественно казахской Сыр-Дарьинской области Туркестанского края наряду с кочевыми казахами имелось ещё и местное оседлое население. В то время как в Степном генерал-губернаторстве из числа местных жителей проживали исключительно казахи.

По итогам проведённых в 1870–1880-х годах преобразований населённые казахами территории вошли в целый ряд административных образований. Бывшее Букеевское ханство стало составной частью Астраханской губернии. Мангышлак в итоге вошёл в состав Закаспийской области. В Степное генерал-губернаторство входили Акмолинская, Семипалатинская, Уральская и Тургайская области. И, наконец, как упоминалось выше, Семиреченская и Сыр-Дарьинская области оказались в Туркестанском генерал-губернаторстве. Кроме того, казахи кочевали также на некоторых сопредельных со Степным краем районах Сибири и Алтая, в частности, в Кулундинской и Барабинской степях.

На этом фоне казахское население постепенно адаптировалось к новым условиям существования в качестве внутренней провинции Российской империи. В этот период казахи всё ещё занимали значительную часть земель, удобных для ведения кочевого хозяйства. При этом российское присутствие было ещё не слишком заметным и осуществлялось в основном посредством контроля опорных пунктов в степи. Кроме того, по периметру большой Казахской степи располагались казачьи войска.

На северо-западе находились Уральское и Оренбургское войска, на севере и северо-востоке — Сибирское, а на юго-востоке — с 1867 года Семиреченское. Линии казачьих станиц Уральского, Оренбургского и Сибирского войск главным образом обозначали старую границу с Казахской степью. Семиреченское войско контролировало границу с Китаем. По мере установления контроля над степью казачьи станицы располагались всё глубже в степных районах для обеспечения здесь российского присутствия. «Устройство русских поселений имело первоначально целью не столько экономическое развитие страны, сколько установление в крае тишины и порядка. Этим видам послужили преимущественно поселения казачьих войск, с водворением которых прекратились между кочевниками прежние волнения и смуты. Почему большая часть территории, изъятой из пользования киргизов, состоит во владении казачьих войск»[565]. После того как Казахская степь стала внутренней провинцией Российской империи, естественно изменились задачи казачьих войск. Прежде они в основном представляли собой пограничную стражу, теперь у них также появились и полицейские функции. Например, в городе Кокпекты до появления полицейского пристава соответствующие функции исполнял станичный атаман пригородной станицы[566].

Обеспечение казачьих войск осуществлялось по весьма архаичной для условий XIX века, но зато не слишком затратной для российского государства схеме предоставления земли в обмен за службу. В процессе завоевания степных территорий российские власти могли предоставить казакам довольно много земли. Кроме того, в силу занимаемого ими доминирующего положения казачьи войска могли также приобретать ещё и дополнительные объёмы земли. К примеру, имели место случаи, когда «огромное количество удобных земель, отводилось под видом «неудобных». Так на 387 душ станицы Сергиопольской всего отрезано 117.618 десятин вместо положенных по норме 17.415, причём 102.940 десятин были показаны «неудобными»»[567].

Ещё один показательный случай был связан с так называемой десятивёрстной полосой по обе стороны реки Иртыш, которая находилась в пользовании Сибирского казачьего войска. «По существу же казахским аулам было запрещено кочевать по обеим сторонам Иртыша ближе 20–30 и даже более вёрст. Что было выявлено специальной комиссией, образованной степным генерал-губернатором в 1885 году»[568]. При этом десятивёрстная полоса юридически была оформлена в собственность Сибирского войска решением Государственного совета только 31 мая 1904 года[569]. В результате все четыре войска располагали в степных районах весьма внушительными земельными ресурсами. Сибирское — 5 млн. десятин, Уральское войско — 6.5 млн. десятин земли[570], Оренбургское — 7.4 млн. десятин[571], Семиреченское — в 1884 году 570 тыс. десятин[572]. В 1900 году Семиреченское войско располагало уже 5 млн. десятин земли[573]. Естественно, что это было довольно обременительно для казахского населения. Казачьи войска заметно стесняли казахов, тем более что они располагались в наиболее удобных местах, в частности, в ряде случаев перекрывали свободный доступ к водным источникам и наиболее богатым пастбищам.

Однако специфика казачьего землепользования заключалась в том, что казаки редко имели возможность обрабатывать все предоставленные им земли, в основном вследствие несения военной службы, но также в связи с явными излишками земельных площадей. Считается, что казаки использовали только 5 из каждых 100 десятин земли, которыми они владели[574]. Поэтому казаки часто сдавали землю в аренду тем же казахам. К примеру, на юге-востоке Казахской степи «стеснённые в пастбищах казахи-скотоводы были вынуждены пользоваться пастбищами на казачьих землях. Во многих случаях казачьи земли лежали на путях перекочевок. За пользование пастбищами и за любой прогон скота через казачьи земли в пользу казачьих общин взималась высокая плата. Начальник Верненского уезда в 1885 году сообщал, что «казаки Малоалматинской станицы взимают за право кочевания на казачьих землях с юрты 50 копеек, с головы крупного рогатого скота — по 10 копеек, с мелкого — по 5 копеек в год, вернее за 4 зимних месяца»»[575]. Аналогичным образом на западе «уральское войско во второй половине XIX века оттягало у киргизов всю левую сторону Урала с массою хороших заливных лугов, ныне по нужде арендуемых теми же киргизами»[576].

Передача земель в аренду предоставляла казакам дополнительный доход. Но так как земли у казаков было много, то это означало весьма значительное предложение на рынке, соответственно, цены на аренду были относительно невысокими, что всё-таки делало их относительно приемлемыми для казахского населения. Поэтому казахские арендаторы довольно активно вели хозяйство на землях казачьих войск.

Характерно, что в конце XIX века, когда в России высказывались мнения, что у тех, кто живёт в степи слишком много земли, то в это число наряду с казахскими кочевниками включали и казачьи войска. К примеру, Александр Васильчиков писал в конце XIX века, что «покуда обилие земель таково, что хозяин со своими стадами может беспрепятственно перекочёвывать с одних пастбищ на другие или хлебопашец распахивать новые степи и расчищать лесные нивы, переходя с одних угодий на другие, до тех пор можно считать, что такие местности открыты для переселений. Поэтому киргизские и калмыцкие степи, где на одну кибитку приходится по 200, 300, 400 десятин, казачьи земли, где на одного служилого казака оказывается от 174 десятин (в Донском войске) до 464 десятин (в Уральском), могут в средней сложности рассматриваемы как территории колониальные, свободные»[577]. Для российской общественной мысли в конце XIX века поиск решения земельного вопроса имел особо важное значение. Поэтому проявлялся большой интерес к тем землям, которые считались относительно свободными и могли быть использованы для русских крестьян-переселенцев. Как мы видим, это могло иметь отношение и к тем землям, которые находились в распоряжении казачьих войск.

В то же время казачье землепользование имело свои определённые лимиты по своему расширению. Оно было частью системы военно-политического контроля над границами и зависимым населением. Соответственно, его развитие исходило из поставленных перед ним задач, например, необходимости обеспечения присутствия в стратегически важных районах. Но у государства не было задачи расширения казачьих войск сверх необходимого размера. Тем более что это было частью решения вопроса по развитию вооружённых сил Российской империи. После военной реформы 1874 года и перехода к массовой призывной армии роль казачьих формирований в русской армии несколько сократилась.

В целом возможности роста казачьих войск ограничивались их собственной демографией и не предполагали какого-то заметного увеличения их числа за счёт миграции. Соответственно, со стороны казачьих войск в Казахской степи не стоило ожидать появления какого-то нового спроса на казахские земли, им в принципе должно было надолго хватить уже имевшихся у них весьма значительных земельных владений.

Однако того же нельзя было утверждать об интересе к степным территориям на востоке со стороны русского крестьянства. После отмены крепостного права в России этот растущий интерес сдерживался только политикой государства, которое беспокоилось о налогах (податная система) и в связи с этим жёстко контролировало перемещения крестьянского населения. Александр Васильчиков писал, что «в настоящее время одно из препятствий к правильной организации переселений устранено — это крепостное право; другое, податная система, подлежит неминуемой и близкой реформе. Мы полагаем, что пришло время обсудить и вводить правильную колонизацию и что эта мера является неизбежным последствием тех начал, которые приняты в основание крестьянской реформы»[578]. Уход крестьян на восток означал для государства потерю налогоплательщиков, пусть даже только временную, что угрожало снижением доходов бюджета. Пока российскому государству было более выгодно нахождение крестьян на своих местах, в своих общинах, поэтому оно определённое время препятствовало переселению. Фактически податная система и круговая порука при её выполнении создавали условия для прикрепления крестьян к их месту жительства.

Но такая ситуация не могла продолжаться долго, только до тех пор, пока размер проблем в земледельческих районах европейской России не стал угрожать стабильности всей системы. Джордж Демко указывал, что «относительная ценность земли в Северном Казахстане увеличивается к концу XIX века с ухудшением экономического положения в сельском хозяйстве европейской России»[579]. Аграрное перенаселение, растущий дефицит земли, сокращение участков в распоряжении отдельных крестьянских хозяйств постепенно меняют ситуацию. Для России становится актуальным вопрос о переходе к политике поощрения переселения лишнего крестьянского населения на новые земли. Тем более что процесс и так постепенно приобретал неконтролируемый характер. Например, в 1887–1889 годах 100 тыс. человек переселилось в Азиатскую Россию, только 25% из них с разрешением. Из всех мигрантов в Тургайскую, Акмолинскую и Семипалатинскую области 66% прибыли без разрешения[580].

Но государство всё же некоторое время стремится удержать переселение под контролем. Так, в 1881 году были учреждены Временные правила о переселении крестьян на свободные казённые земли. Однако при этом «массовое переселение, которое правительство не могло бы контролировать, считалось нежелательным»[581]. В 1883 году процесс переселения вообще был приостановлен. В 1889-м был принят новый переселенческий закон. «Главная задача нового закона заключалась в том, чтобы переселения не носили неконтролируемый самовольный характер, а были подчинены администрации. Переселенец, не получивший разрешения в соответствующих инстанциях, считался самовольцем и подлежал, по правилам, возвращению обратно»[582]. Такие бюрократические меры были связаны не только с общим стремлением контролировать процесс, но и с желанием удержать крестьян от самовольного переселения. В целом власти воспринимали неконтролируемый процесс переселения как побег из общины со всеми её многочисленными обязательствами перед государством. Кроме того, для самой общины самовольный уход крестьян на восток означал, что в условиях круговой поруки повинности мигрантов перейдут на тех её членов, кто остался на месте.

Однако постепенно ситуация начинает меняться. В том числе потому, что с конца 1880-х и начала 1890-х годов у российского бюджета начинают появляться новые источники доходов, в том числе от косвенного налогообложения. Кроме того, в 1894 году была введена винная монополия. Важной статьёй доходов также становятся поступления от казённых железных дорог. Постепенно это в корне меняет всю структуру доходной части бюджета. В итоге в 1913 году винная монополия обеспечивала 26.4% всех доходов бюджета, косвенные налоги — 20.9%, а доходы от железных дорог — 24%[583]. В целом три этих источника составляли 71.3% государственных доходов. В результате развития этих тенденций постепенно начинает снижаться зависимость бюджета от налогов с крестьян. Соответственно, у государства становится меньше оснований удерживать крестьян на своих местах. Правда, остаётся ещё вопрос выкупных платежей, который не будет решён до самого начала XX века. Но в целом именно переход к косвенному налогообложению и винной монополии в целом создаёт для государства экономическую ситуацию, когда оно ради решения земельного вопроса может допустить переселения крестьян на новые земли.

Для казахского общества новые тенденции в России означали, что теперь ему предстоит столкнуться с появлением большого количества претендентов на его земли. Причём новая переселенческая волна из крестьян должна была значительно превзойти по своему количеству прежнее русское население степных территорий. Напомним, что первоначально оно состояло главным образом из казаков и военных. С учётом уровня проблемы с аграрным перенаселением в европейской России приток новых переселенцев должен был принять беспрецедентные масштабы.

Естественно, что в казахском обществе не имели представления о предстоящих событиях. Здесь вопрос был не только в том, что казахи потеряли самостоятельную субъектность, находились под внешним управлением и не могли влиять на те действия властей Российской империи, которые предпринимались в их отношении. Вопрос был также в том, что казахи оставались традиционным обществом, причём их традиционность поддерживалась русской администрацией. Соответственно, у казахов во второй половине XIX века практически не было представителей образованной по-европейски части общества, способных к взаимодействию с руководством империи хотя бы в рамках российских имперских структур. Пример Чокана Валиханова остался частным случаем, в том числе потому, что российские власти в ходе реформ 1860-х годов отказали казахской чингизидской аристократии в политической преемственности. В результате последняя потеряла своё положение в казахском обществе и это сказалось и на возможностях её представителей получения соответствующего образования и дальнейшей карьеры.

Хотя как раз в рассматриваемый в данной главе исторический момент имел место один из последних примеров активного участия представителя казахской аристократии в политических вопросах на общегосударственном уровне. Им был генерал Губайдулла Чингисхан, который работал в российском министерстве внутренних дел и курировал казахские дела. В 1887 и 1888 годах генерал Герасим Колпаковский написал отчёт по Степному краю. Среди прочих моментов он призывал к христианизации казахского населения. «В ряду мер к ассимилированию наших азиатских владений с Империею на первом плане должна, по моему убеждению, стоять мера, направленная к достижению духовного единства»[584].

Однако данное мнение встретило критику со стороны генерала Чингисхана. Он писал, что «если только туземцы почувствуют малейшую реформу, клонящуюся к стеснению их религиозной и бытовой сторон жизни — дело проиграно, и десятки тысяч штыков не восстановят спокойствия, и Правительство потеряет внутреннее расположение туземцев»[585]. В данном случае мнение генерала Чингисхана имело большее значение, чем позиция генерала Колпаковского. Причём не только в силу занимаемой им позиции, но также потому, что центральные российские власти стремились избегать чрезмерного вмешательства, которое могло бы привести к каким-либо значительным издержкам. Очевидно, что предложение генерала Колпаковского могло создать значительные трудности.

Но в любом случае участие генерала Чингисхана в бюрократических процедурах было частным случаем, отголоском той эпохи, когда казахская чингизидская аристократия, как и элита других народов империи, ещё интегрировалась в состав российской имперской элиты. Переход к условному «народному самоуправлению» в Казахской степи в конце XIX века стал средством консервации традиционного образа жизни. Причём традиционный образ жизни был законсервирован на уровне мелких организационных единиц — волостей, что означало также прекращение существования крупных племён.

Родоплеменная элита наряду с чингизидской аристократией была выразителем самостоятельности и субъектности казахского общества. Именно родоплеменная элита прежних крупных казахских племён — Срым-батыр, Жанхожа Нурмухамедов и другие, — играла большую роль в процессе присоединения к Российской империи. Её постепенный уход от активной политики вслед за чингизидской элитой способствовал изменению ситуации. В степи больше не было ни крупных племён с их родоплеменной элитой, ни чингизидской аристократии. Как следствие, в казахском обществе произошло резкое снижение горизонта восприятия тех событий, которые имели место вокруг него, как, собственно, и возможностей какой-либо на них реакции. Основная активность в казахском обществе происходила теперь на уровне волостей и аулов с их преимущественно локальными хозяйственными интересами. Соответственно, казахское население в состоянии зависимого объекта осуществления российской политики должно было просто ожидать развития событий.

Заметим, выше указывалось, что в это самое время в Британской Индии активно развивались процессы модернизации традиционного образа жизни местного населения. При этом речь шла не только об оседлом населении зависимых от британцев районов, но и о кочевниках пуштунах в Северо-Западной Пограничной провинции. Процесс модернизации сопровождался созданием новой образованной элиты, которая со временем заняла место традиционной аристократии. В то же время образованная элита в Британской Индии была связана с традиционной элитой, она во многом происходила из её рядов. Её положение в обществе колониальной Индии опиралось не только на происхождение и общественный статус, но и на экономическую базу. Потому что в процессе модернизации британцы создавали и укрепляли институты, регулирующие частную собственность, включая собственность на землю. Именно такая образованная элита активно взаимодействовала с британской администрацией.

Хотя, конечно, были и обратные примеры, которые происходили в Северной Америке. Здесь шёл процесс изъятия земель у местного индейского населения и оттеснения его в изолированные анклавы — резервации. «Британские колонисты применяли английские законы к любой земле, которую они считали лишённой правовых установлений. Это принцип империализма назывался tеrrа nullius «ничейной землёй». Хотя по факту люди на земле жили, но по закону она считалась необитаемой. Принцип ничейной земли позволял игнорировать все существующие там обычаи, права собственности и порядок наследования… Физиократы XVIII века расширили применение tеrrа nullius и сузили понятие население, связав его с обязанностью возделывать земли»[586]. В Северной Америке XIX века этот принцип ещё вполне действовал, как и в Африке. В то время как в британских колониях в Азии проводилась модернизация традиционного образа жизни, с тем чтобы распространить на них принципы европейской, (британской) организации, включая правовую составляющую.

В конечном итоге всё зависит от конкретных условий в стране пребывания. Обширные пространства в Северной Америке с редким населением создавали условия для изъятия земель в пользу земледельцев, действовавших на основании европейской организации и права, с последующим оттеснением местного населения в неудобные для занятия земледелием земли. В конкретной североамериканской ситуации это было предпочтительнее, чем проводить модернизацию индейского населения.

В то время как в колониальной Азии модернизация традиционного образа жизни местных сообществ с существовавшей ранее развитой государственной традицией была более удобным вариантом управления зависимыми территориями. Причём это опять же было справедливо не только для оседлого населения, но и для кочевников-пуштунов, которые были частью государственной традиции не только во времена империи дуррани Ахмед-шаха XVIII — начала XIX веков, но также и в истории Индии (династия Суров в XV — начале XVI веков) и Ирана (правление гильзаев при Мир Вайсе в начале XVIII века). При этом характерно, что при осуществляемой британцами модернизации в Британской Индии продолжала сохраняться политическая субъектность крупных племён у пуштунов.

В любом случае практическое отсутствие политики модернизации традиционного образа жизни казахского населения при одновременном снижении уровня его политической организации за счёт отказа от услуг чингизидской аристократии и фактической ликвидации крупных племён создал крайне неоднозначную ситуацию накануне появления в Казахской степи масс крестьян-переселенцев из европейской России. Между прочим, в российской администрации к началу 1890-х годов также не было особого понимания относительно дальнейшего развития событий. Поэтому, например, в Степном положении 1891 года в параграфе 126 указывалось, что «впредь до приведения в известность количества земель, подлежащих отводу кочевников, обществам сих кочевников разрешается сдавать земли, находящиеся в пределах их зимовых стойбищ, в наём на срок не свыше 30 лет лицам русского происхождения для земледелия и устройства фабрик, заводов, мельниц. Сдача сия производится по приговорам волостных съездов»[587]. В данном случае формулировка «приведение в известность» означала — до того момента, пока правительство не сформулирует свои приоритеты.

Вообще принятие в 1891 году Степного положения, которое заменило Временное положение 1868 года, было весьма показательным. Оно должно на постоянной основе регулировать как отношения в казахском обществе, так и его взаимодействие с российским государством. Данный документ весьма любопытен с той точки зрения, что он появился в тот момент, когда Российская империя находилась на пороге больших перемен в своей внутренней политике. С одной стороны, он ещё отражал прежние взгляды властей на регулирование зависимыми территориями. С другой стороны, положение уже ориентировалось на новые задачи, самой важной из которых был вопрос о земле.

К 1891 году уже стали очевидны первые результаты российской административной политики в Казахской степи. Наиболее важным из них было очевидное ослабление родоплеменной организации казахского общества. Крупные племена распались на более мелкие группы, с тем чтобы соответствовать требованиям организации по волостям. Соответственно, мелкие племена вынуждены были объединяться для составления волостей, куда должно было входить до 2000 кибиток. Это создавало условия для роста конкуренции внутри волостей, где в период периодически проходивших выборов происходила довольно жёсткая борьба за власть.

В пояснении к Степному положению указывалось, что «во время выборов в должности происходила борьба партий, проявлявшаяся в подкупах выборных, интригах, ложных доносах и т.д. Каждая из разделяющих общество партий употребляла все средства, чтобы провести своих кандидатов на должности, в особенности волостного управления, с тем чтобы иметь перевес во всех делах общественных. Люди добросовестные уклонялись от службы, а должностные лица достигшие избрания неблаговидными средствами, производили незаконные поборы, преследуя вообще только свои личные цели или интересы своих партий»[588]. В виду того, что родоплеменное устройство никуда не делось, то указанные выше партии были напрямую связаны с конкуренцией между родами. «Существующее неустройство общественного управления кочевников и борьба избирательных партий обусловлена именно тем, что большинство волостей соединяют в себе группы, принадлежащие к разным родовым делениям, и каждая родовая группа стремится провести в общественные должности своих кандидатов»[589].

Интересно, что при обсуждении Степного положения высказывалось предложение отказаться от существующей практики и перейти к организации казахского общества по родовому принципу, с тем чтобы избежать внутриказахского противостояния. Однако от этого предложения было решено отказаться. «Но если бы и было возможно восстановить распадающиеся под влиянием новых начал и условий жизни родовые отношения, то закрепление в формах общественного управления не соответствовало бы государственным пользам и выгодам самого народа. Разъединение сильных родов, невыгодное родоправителям, оказалось несомненно полезно массе населения, получившей более обеспеченную защиту своих интересов в выборной власти»[590]. Здесь, безусловно, первичен тезис о «государственной пользе».

Потому что российской администрации было проще иметь дело с более мелкими родовыми единицами, которые к тому же находятся в состоянии перманентной борьбы друг с другом, чем с крупными родами. Последние могли бы иметь консолидированную позицию по тем или иным вопросам. В то время как мелкие родовые объединения, тем более раздираемые противоречиями, вынуждены были всё время апеллировать к российским властям. Что же касается вопроса о пользе для казахского населения, которое при выборной системе могло получить лучшую защиту своих интересов, то здесь российские чиновники явно выдавали желаемое за действительное. В данном конкретном случае выборная система не соответствовала европейской модели самоуправления и вовсе не отменяла родоплеменную систему. Вместо крупных племён субъектами становились мелкие родовые группы. При этом участие в выборах, которые де-факто происходили между отдельными родами, истощало ресурсы населения.

Характерно, что волости и аулы в Казахской степи российские власти рассматривали в контексте организации крестьянских общин в России, где самоуправление было подчинено одной цели — выполнению государственных повинностей. В связи с этим очень показательно, как Степное положение регулировало переходы из одного аула в другой. Согласно параграфу 59 переход из одного аульного сообщества в другое мог происходить только по разрешению уездного начальника и с согласия аульного сообщества, которое выражалось в письменном виде. «Подати и повинности за перечисляемых остаются на ответственности увольняющего сообщества до новой податной переписи»[591]. Для государства был важен контроль над населением и обеспечение его обязательств перед ним. В степи при кочевом образе жизни это было трудно сделать, но возможно.

Согласно 61-му параграфу при перекочёвке волостные правители или аульные старшины должны были получать от уездного начальника свидетельство с указанием числа кибиток. По прибытии на место за пределами своего уезда или области они должны были явиться к местному начальству[592]. Понятно, что оседлая крестьянская община не была похожа на кочевую казахскую родоплеменную общину, но подходы к ним государства по вопросам управления были примерно одинаковыми. В этом смысле они как раз и походили друг на друга. Но также очевидно, что ни в том, ни в другом случаях их нельзя было сравнивать с европейским самоуправлением.

Но главным пунктом Степного положения 1891 года стал вопрос о земле. В комментарии к статьям ст. 119–130 было написано «в основание постановлений, определяющих земельное устройство кочевого населения степных областей положено то общее начало, что все земли, занимаемые кочевьями, признаются государственною собственностью и предоставляются кочевникам лишь в бессрочное общественное пользование, причём могущий оказаться для них излишек поступает в ведение министерства государственных имуществ. Этим путём ограждаются в будущем права государства на всю обширную территорию степных областей, без стеснения в то же время кочующих инородцев»[593]. С формальной точки зрения отсутствие у казахов зафиксированной тем или иным образом собственности на землю служило достаточным основанием для объявления всей земли государственной. Для представителей российской администрации это было гораздо проще, чем разбираться в особенностях землепользования в Казахской степи и, к примеру, заниматься оформлением тем или иным образом прав на землю.

Если у кочевников нет соответствующих документов на землю, например, таких, какие были в Средней Азии, то тогда можно оставить всё как есть. То есть не вмешиваться в земельные отношения за пределами земель под российскими опорными пунктами, а также тех, которые находились в собственности казачьих войск. В этом случае предусмотренная в Степном положении 1891 года передача казахам земли в «бессрочное пользование» фактически фиксировала статус-кво в земельном вопросе в степи. Понятно, что на тот момент это устраивало большую часть общества и не могло спровоцировать протестов со стороны казахского населения. Тем более что российские власти не вмешивались в традиционное землепользование.

Однако тонкость ситуации заключалась в словах об «излишках» земли, которые должны были поступать в ведение министерства государственного имущества. Определение «излишков» находилось в ведении российского государства, которое теперь являлось собственником земли в Казахской степи, что позволяло ему изымать её по мере возникновения у него такой потребности. Соответственно, по мере изъятия земли территория, на которой действовало традиционное казахское землепользование, должна была постепенно сокращаться. Земля переходила в другую юридическую плоскость. В данном случае традиционное землепользование у казахов, не предусматривавшее юридического оформления прав на землю, фактически обеспечивало российской администрации необходимые условия для её изъятия.

Объективно речь шла о двух системах землепользования — одной традиционной кочевой казахской и другой, основанной на общинном землепользовании русского оседлого населения. Формально и там и там были общины, отношения которых с государством регулировались по похожим правилам. При этом земля в обоих случаях принадлежала российскому государству. Но в то же время обе системы землепользования кардинально отличались друг от друга при том, что существовали в одном пространстве. Более того, одна из них — казахская кочевая, постепенно теряла земли в пользу другой. То есть развитие русского оседлого населения происходило за счёт казахского кочевого общества.

Конечно, стоит обратить внимание на тезис «без стеснения в то же время кочующих инородцев». Далее по тексту Степного положения при обсуждении вопроса о переселении снова появляется такая оговорка. «Обсуждая вопрос о заселении областей оседлым населением, комиссия сенатора Плеве находила целесообразным применить к этому краю общий закон, регулирующий передвижение переселенцев с тем, чтобы допускать устройство новых земледельческих поселений в областях, по мере приведения в известность свободных земель, по соглашению министерств внутренних дел и государственных имуществ, под непременным условием не стеснять местное население»[594]. Вполне возможно, что у разработчиков данного положения могли быть вполне благие намерения стараться не задевать земельных интересов кочевого населения.

В определённой степени это было связано с характером внешнего управления казахским населением. Отсюда в какой-то мере возникали патронажные отношения государства в России с казахами-кочевниками, которые могли быть в том числе связаны и с цивилизационной миссией. Однако возникал вопрос о понимании российской администрацией интересов зависимого населения. Например, если последняя полагала, что у тех или иных казахов-кочевников есть излишки земли, то закон позволял ей использовать их по своему разумению.

Таким образом, появившийся в Степном положении тезис о необходимости «не стеснять местное население» в конечном итоге стал формальной, ни к чему не обязывающей оговоркой. В то время как объявление всех степных земель государственными и положение о поступлении «излишков» в министерство государственного имущества являлось юридической реальностью. Кроме того, государственные чиновники, которые готовили Степное положение, не могли представить себе той огромной потребности в земле, которая возникнет в недалёком будущем у большого количества крестьян-переселенцев из европейской России.

Хотя здесь надо отметить, что даже закрепление тем или иным образом земельной собственности за казахским населением всё равно не помогло бы в случае возникновения у российского государства серьёзных потребностей в земле. Например, весьма показательна была ситуация у башкир, которые раньше казахов столкнулись с государственной политикой в отношении принадлежащих им земель. «Большая часть пермских и уральских казённых заводов устроена на землях, забранных у башкирцев или купленных у них за бесценок. Таких заводских дач считается около 1 млн. десятин; одна из них Кыштымская, в 150 тыс. десятин была куплена у башкирцев в 1756 году за 150 рублей. Такими же способами, правдой или неправдой, приобретены в конце прошлого столетия и владельческие земли, по ценам баснословно дешёвым. Вследствие безграмотности продавцов и предумышленной неопределённости купчих крепостей»[595]. Подобная ситуация в целом была характерна для европейской политики на территориях с отсутствием традиции юридической практики оформления прав землепользования, например, в Северной Америке, Африке. Даже если права местного населения признавались, всегда была возможность выкупить земли за бесценок.

В любом случае в рамках внешнего управления казахскими территориями в Российской империи именно её государственные институты определяли правила игры. В Степном положении 1891 года их представители заложили возможность изъятия земли у казахского населения в случае возникновения такой необходимости. Условно говоря, земли в степи были зарезервированы под вероятные будущие потребности российского государства. В связи с тем, что характер этих потребностей был вполне понятен, он был связан с очевидной приоритетностью решения земельного вопроса для России, то вопрос о государственном статусе земли был ключевым в Степном положении. Все остальные моменты носили вспомогательный характер.

Кроме того, в целом данный документ де-факто способствовал консервации состояния традиционного казахского общества. Он не предполагал какой-либо его модернизации или каких-либо изменений. Собственно, это в том числе и отражало общую линию государственной политики империи на консервацию ситуации на казахских территориях. Все перемены, которые можно назвать в том числе и модернизацией, по большому счёту происходили на периферии традиционного казахского общества. Они определялись тем косвенным влиянием, которое происходило в связи с постепенным расширением российского присутствия в Казахской степи. Естественно, что ярмарки, населённые пункты, дороги, включая железнодорожное строительство, отдельные учебные заведения не могли не оказывать системного влияния на казахское общество, они косвенным образом вовлекали его в новые процессы. Однако это не являлось процессом модернизации традиционного образа жизни. И этим ситуация на зависимых территориях Российской империи кардинально отличалась от положения дел в соседней с российской Средней Азией Британской Индии.

В целом британцы создавали институциональную базу для модернизации в среде местного населения. В то время как в Российской империи консервировали ситуацию. Если согласиться с таким предположением, тогда вполне логичным является итоговое утверждение военного управления в Степном крае, которое было принято согласно Временному положению 1868 года и утверждено по Степному положению 1891 года. Областями здесь управляли военные губернаторы. Это имело значение, в том числе в контексте предстоящего массового крестьянского переселения из европейской России. Но военное правление казахским населением по своей сути являлось характерной чертой внешнего управления. Хотя казахские земли и стали внутренней провинцией Российской империи, они всё ещё управлялись как внешняя территория.

При всей внешней привлекательности идеи невмешательства в традиционный образ жизни кочевого казахского общества, обычно именно в таком русле этот вопрос рассматривается сторонниками традиционалистского подхода, тем не менее потенциально это представляло большую проблему. Потому что в конце XIX века вопрос о земле на ближайшую перспективу мог поставить казахское общество в сложную ситуацию. При консервации традиционного образа жизни и общем отказе от модернизации земля в Казахской степи становилась легкодоступной для её изъятия в интересах русских крестьян-переселенцев. Естественно, что в случае модернизации и создания институтов, в том числе системы землепользования, подобным тем, которые возникали в Британской Индии, это стало бы значительно более сложной задачей.

В целом очевидно, что задача модернизации традиционных обществ и тем более создания институтов, которые могли бы помешать решению главного — земельного вопроса, в Российской империи в конце XIX — начале XX веков не ставилась. Например, военный министр А. Ридигер в 1906 году подчёркивал, что «русская колонизация всегда была одним из важнейших вопросов «окраинной политики» и если бы не соображения «общего гуманитарного свойства» этот вопрос был решён давно и просто»[596]. Собственно, консервация общей ситуации и позволяла империи сохранить свободу манёвра в вопросе изъятия земли. В этом смысле сохранение традиционного образа жизни кочевого казахского населения как раз и обеспечивало условия для более простого решения этого вопроса.

Характерно, что в «Новой имперской истории Северной Евразии» проводилась параллель между земельной политикой в Российской империи и США. В начале XIX века правительство США признавало земли индейцев объектом «туземного права собственности», частные лица не имели права приобретать земли и селиться на них. В 1871 году конгресс принял «Акт индейского ассигнования», согласно которому все индейцы признавались частными лицами, а земельные сделки переходили из области международного права между США и индейскими племенами в частноправовую плоскость. В марте 1889 года президент Говер Кливленд подписал акт об открытии индейских земель для колонизации[597].

Авторы указанной работы вполне отдавали себе отчёт в разнице между индейцами Северной Америки и населением российской части Азии. «Разумеется, оседлое и кочевое население Туркестана и Степного края мало походило на коренных американцев по своему юридическому статусу и социальной организации. Вероятно, не было прямой связи между законом, подписанным президентом Кливлендом в марте 1889 года, и российским «переселенческим законом» июля 1889 года. Однако пример США позволяет понять, что подобно отказу признавать «индейские нации» актом 1871 года, Положение об управлении Туркестанским краем 1886 года не просто распространяло на «туземцев» общее законодательство. Переставая воспринимать коренное население как явные «колонии», отделённые от метрополии глубокой цивилизационной пропастью, режим Александра III в то же время отказывался признавать их особую юрисдикцию, в том числе — территориальную. Земля объявлялась собственностью государства, а территории «туземцев», «могущие оказаться излишними» для них, воспринимались как «неприписанные» (unassigned lands) — открытые для колонизации»[598].

При всех отличиях ситуации в США и Российской империи оба этих государства объединял общий интерес к земле, занятой, с одной стороны, индейскими охотниками, с другой — казахскими кочевниками-скотоводами. Оба этих типа хозяйствования воспринимались сторонниками колонизации как весьма непродуктивные, а количество земель, имевшихся в их распоряжении, оценивалось как явно чрезмерное. Стивен Сэйбл писал в связи с этим в отношении политики США против индейцев и России против кочевников казахов: «колонизаторы хотели, чтобы колонизуемые перестали быть номадами»[599].

Интересно, что в 1907 году во время совещания в министерстве внутренних дел «о землеустройстве киргиз» директор департамента земледелия Н. Крюков «вообще считал, что киргиз надо согнать с земель, пригодных для земледелия, как это сделали американцы с индейцами, так как кочевое скотоводство анахронизм, с которым государство должно покончить. С этим совещание не согласилось. Оно считает правильным отводить киргизам, переходящим к оседлости, столько же земли, сколько переселенцам»[600]. Конечно, такое радикальное предложение не могло быть принято не только потому, что оно было высказано в начале XX века. Очевидно, что в этот исторический момент уже нельзя было действовать в стиле войн с причерноморскими кочевниками конца XVIII века или горцами Западного Кавказа в середине XIX века. Важно также, что реализация такого предложения потребовала бы слишком значительных усилий со стороны государства и привела бы к большим потрясениям.

Характерно, что на этом же совещании высказывались мнения против переселения. К примеру, власти Уральской и Тургайской областей «считали переселение злом, которое приведёт к разорению местного населения, и высказывались за то, чтобы сначала провести прочное земельное устройство самих киргиз, оно и выяснит действительные излишки их земель»[601]. Местная российская администрация исходила из практических задач управления, поэтому обязана была оценивать риски. Потому что именно ей пришлось бы иметь дело с последствиями принятых решений. Поэтому чиновники на местах не хотели заниматься вопросами, которые могут только ухудшить их положение. В то время как чиновники из центрального аппарата, ответственные за решение земельного вопроса в масштабах всей империи, напротив, были максимально заинтересованы ускорить процесс переселения. Именно это было критерием их работы. В данном случае каждый слой бюрократии Российской империи преследовал собственные интересы.

По сути, во время данного совещания нашли отражения два ключевых момента относительно казахского землепользования в Российской империи. Первый из них исходил из того, что раз кочевой образ жизни является препятствием для крестьянской колонизации, то это препятствие надо преодолеть, не обращая внимание на все возможные издержки. В связи с этим Анатолий Ремнев писал, что «в российской имперский политике господствовал стереотип, что только та земля может считаться истинно русской, где прошёл плуг русского пахаря. Крестьянская колонизация становилась важным компонентом имперской политики, а крестьянин эффективным её проводником»[602]. В другой своей работе «Россия Дальнего Востока. Имперская география власти» Ремнев развивал эту мысль. «Для укрепления империи необходимо было создать критическую массу русского населения, которая и станет этнографической основой государственной целостности»[603].

Второй момент был связан с распространённым мнением, что более правильным было бы сначала перевести казахов на оседлость с соответствующим наделением их землёй. С этой точки зрения в любом случае первоначально необходимо было урегулировать землепользование у казахов, прежде чем начинать переселение на их земли. Очень показательна в связи с этим была позиция сенатора Константина Палена. Он написал в 1910 году по итогам ревизии Туркестанского края. «Приведённые соображения свидетельствуют о том, что туземное население Семиреченской области пользовалось землями на всём пространстве своих кочевий в силу закона и, что по закону же, земельные участки, к которым оно прилагает свой труд, предназначались к закреплению за ним на правах собственности с попутным переходом всех остальных земель в единственное владение казны. В соответствии с этим и примечание к ст. 120 Степного положения, постановляющее о том, что земли, могущие оказаться излишними для кочевников, поступают в введение министерства земледелия и государственных имуществ, — не давало основание этому министерству, не проведя вопрос о землеустройстве киргизов через законодательные учреждения, самовластно приступить к изъятию каких-бы то ни было, а тем более обрабатываемых земель из бессрочного пользования кочевников, игнорируя общегосударственный интерес, заключающийся прежде всего в поддержании достоинства русской власти путём сохранения неприкосновенными дарованных мирному и законопослушному населению прав»[604].

Именно вокруг этих двух точек зрения в российской администрации происходили дискуссии вплоть до самого падения Российской империи. Но всё же главный вопрос здесь был связан с приоритетами. С этой точки зрения крестьянская колонизация имела для российских властей несомненный приоритет. В связи с этим вопрос об оформлении казахского землепользования так никогда и не переходил в практическую плоскость. В основном потому, что это могло создать препятствия крестьянской колонизации. К примеру, на том же совещании в министерстве внутренних дел под председательством Лыкошина указывалось, что «если начинать с землеустройства киргиз, то им достанутся лучшие земли, а «предпочтение интересов киргиз обидно для русского крестьянина и не может быть оправдано». В прошениях крестьян мотив — они проливают кровь за русскую землю, а киргизы нет»[605].

Сенатор Пален исходил из общегосударственного подхода и апеллировал к закону, в данном случае Степному положению. Для этого чиновника было характерно следование процедуре. Поэтому для него было важно, что если и принимается решение об изъятии земли, то оно должно происходить согласно предусмотренным процедурным моментам. С этой позиции империя гарантировала всем подданным их права, даже если они не соответствуют тем или иным параметрам, например, были кочевниками, а не оседлыми жителями, или мусульманами, а не православными. Но в конце XIX — начале XX веков в Российской империи уже преобладал другой подход, где преобладали национальные приоритеты.

Показательно, что для общественного мнения России в конце XIX — начале XX веков была характерна точка зрения о преимущественных правах на вновь присоединённые земли. В связи с этим очень характерно мнение Александра Кауфмана, выраженное им в изданной в 1905 году работе «Переселение и колонизация». По его словам, «миграции в Западной Европе принимают форму выселения из страны, которая под влиянием известной совокупности причин, становится тесна для своего населения. Русское переселение — последний акт того процесса колонизации русской государственной территории, который составляет такую существенную черту всей внутренней истории нашего отечества»[606]. Восприятие земель, оказавшихся в составе Российской империи как «русской государственной территории» очевидно связано с реализацией права на них, полученного в ходе завоеваний. При этом Кауфман характеризует государство в первую очередь по национальному признаку, а не имперскому.

Отсюда логично вытекает первоочередное право России и русского крестьянства на заселение данных территорий. Причём эта идея была широко распространена и среди самих переселенцев из европейской России. Тот же сенатор Пален писал, что «пока в указанных районах (в данном случае Семиреченская область. — Прим. авт.) не будет произведено земельное устройство киргиз с прочными гранями, до тех пор в постоянно скапливающейся здесь массе жаждущих земли (крестьян-переселенцев. — Прим. авт.) будет корениться твёрдое сознание, что вся земля должна принадлежать им, как русским, и самовольный захват киргизской земли неизбежен, что повлечёт за собой печальные последствия, как для киргиз, переселенцев и для всего колонизационного дела в киргизской степи»[607].

В данном случае оправдано мнение о том, что прежний имперский подход постепенно сменяется подходом, который носит более национально-государственный характер. В связи с этим интересно мнение, высказанное в работе «Новая имперская история Северной Евразии». «Менее имперская по своим внешним проявлениям, новая политика национального поселенческого колониализма была, по сути, не менее репрессивной. Прежнее открытое и символическое насилие колониальной власти замещалось скрытым и структурным насилием национального государства. В имперской логике, даже дискриминируемые группы населения жили на своей земле. С точки зрения национальной, вся земля принадлежит политической нации (представленной государством), а дискриминируемые группы населения пользуются урезанными правами на землю»[608]. Авторы данной работы в данном случае обращают на перемены, которые произошли в политике Российской империи в конце XIX века.

От прежней империи, где все народы, включая, в том числе и русский, были зависимы от правящей династии, Россия перешла к более чётко выраженному национальному формату. Собственно, политика переселения рассматривалась именно в этом контексте, она должна была быть ориентирована на обеспечение преобладания русского населения на присоединённых территориях. «Территориально протяжённые империи, к которым относилась Россия, не имели чётких внутренних границ внутри государственного пространства, что создавало условия для расширения этнического ареала расселения русских»[609].

Но при этом сторонники такой идеи во времена Российской империи старались сделать акцент на том, что для России процесс переселения на зависимые территории был вполне естественным, что он не был связан с завоеванием колоний, как это происходило у европейских стран. К примеру, по мнению одного из активных деятелей переселенческого движения начала XX века Геннадия Чиркина «распространение и распределение населения следуют общим законам природы, и здесь законы давления и уровня жидкости в двух сообщающихся сосудах вполне применимы, а потому заселение малонаселённых местностей является неизбежным и не может быть остановлено. А. Кауфман в своём труде «Переселение и колонизация» отмечает то отличие России от других стран, что у нас не приходится искать и завоёвывать колонии, у нас есть собственный земельный фонд, который и должен принять избыток населения Европейской России»[610].

Аналогичное мнение в конце XIX века высказывал Александр Васильчиков: «Колонизация в Европе имеет более характер эмиграции, то есть выхода, которому соответствует в Америке и Австралии иммиграция, то есть водворение, поселение, а в России переселения были издревле и остаются до сих пор явлением внутреннего народного быта, имеющим значение простого перехода из одних мест жительства в другие, и притом в края, не представляющие большой разницы с климатом и почвой коренных областей»[611]. Мы можем наблюдать очевидную убеждённость данных авторов в неоспоримом праве на занятые территории, несмотря на имевшееся здесь местное население. Они рассматривают это как внутренний процесс Российской империи, на этом основании делается вывод, что это вовсе не напоминает политику европейцев в их колониях. Хотя есть и другое мнение: «то, что появлялось в американских и российских экспансионистских концепциях в XIX веке основывалось на аргументах морали или противостоянии цивилизации против дикости»[612].

В этой связи интересно мнение современного российского историка. Анатолий Ремнев писал, что «российский имперский проект предусматривал постепенное поглощение государственным ядром (прежде всего в результате крестьянской колонизации) Сибири, Дальнего Востока, а также части Степного края. Это был сложный и длительный процесс, в котором сочетались тенденции империостроительства и нациестроительства, что должно было обеспечить империи большую стабильность, придать российскому имперскому строительству важный внутренний импульс и обеспечить национальную перспективу»[613]. В данном тексте мы снова можем наблюдать смешение терминов империя и национальное государство. О последнем даёт основание говорить упоминание Ремневым «нациестроительства» и «национальной перспективы». То есть империя в данном случае понимается фактически как национальное государство.

Собственно, это вполне отражает ситуацию, которая сложилась в Российской империи в конце XIX — начале XX веков. В истории России, изданной в 2017 году под редакцией Андрея Зубова, указывалось, что «период 1885–1905 годов может быть наименован временем русификации. В эти два десятилетия в России делаются попытки изъять повсюду из употребления местные языки и дискриминировать нерусское и неправославное население. Школа целиком переводится на государственный язык, запрещаются разного рода национальные просветительские организации, резко ограничивается книгопечатание на местных языках»[614]. От сословной империи, где к отдельным народам относились как к сословиям, в указанное время в России наметилась тенденция постепенного трансформирования в национальное государство с соответствующими приоритетами.

Но при этом форма организации оставалась имперской. Соответственно, все ресурсы имперского государства могли быть направлены на решение задач национального государства. Вопрос о земле относился к числу таких задач. «Крестьянская колонизация становилась важным компонентом имперской политики, а крестьянин её эффективным проводником. С XIX века крестьянское и казачье переселение на свободные земли почти целиком попадает под контроль государства, которое стремится подчинить его задачам имперского закрепления новых территорий»[615].

В 1891–1892 годах в европейской России произошёл неурожай, что привело к голоду. В результате значительное количество «самовольных» переселенцев направилось на восток. В частности, в Семиреченскую область прибыло без разрешения министерства внутренних дел 1769 семей. Согласно закону от 1889 года, они должны были быть выселены обратно. Однако местные власти не стали его применять и поселили их в основном в Пишпекском уезде[616]. Характерно, что это был период низких цен на мировых рынках на продовольственное зерно, главный для России экспортный продукт. Мировые цены на зерно остаются низкими примерно до 1894 года, после чего начинается их рост[617]. В это время России приходится конкурировать с США. К 1898–1902 годам Россия поставляет на мировой рынок в 3–4 раза меньше зерна, чем США[618]. Последние активно расширяют площади под сельскохозяйственное производство, при этом важным фактором становится освоение новых земель, которые, в свою очередь, были изъяты у индейских племён. В связи с чувствительностью экспортных рынков зерна для российской экономики вопрос интенсификации его производства становился весьма актуальным. Понятно, что в старых земледельческих районах было невозможно интенсифицировать производство сельскохозяйственной продукции. Для этого у крестьян не было ни средств, ни соответствующих агрокультурных знаний. В этой ситуации вполне логично было обратить внимание на обширные степные территории в азиатской России. Их заселение обеспечивало возможность значительного расширения посевных площадей, причём в основном за счёт их экстенсивного роста. На этом фоне начинают происходить изменения в переселенческой политике.

В 1893 году было легализовано переселение в степные районы. В 1895 году Николай II поддержал переселение. В том же году в степь была направлена экспедиция Фёдора Щербины с целью определения излишков земли у казахов. По результатам её работы «в 8 уездах из 45.9 млн. десятин земли, находившихся в пользовании у киргиз, подлежит оставлению у киргиз по нормам экспедиции 23.3 млн. десятин, зачислено излишками для переселения — 22.6 млн. десятин»[619]. Естественно, что появление информации о наличии в восточных степях свободных 22 млн. десятин земли, причём только в восьми уездах Степного края, не могло не привлечь внимания страдавших от безземелья крестьян в европейской части России.

В 1896 году было создано Переселенческое управление при министерстве внутренних дел. Его деятельность способствует активизации переселенческой политики. Появление в центральном аппарате отдельного бюрократического ведомства с самостоятельным бюджетом и мотивированного на решение единственной поставленной перед ним задачи стало важным шагом в увеличении количества переселенцев.

Переселение получило новый импульс после завершения строительства западной части Транссибирской магистрали в 1894 году. Помимо удобства передвижения по сравнению с традиционными видами транспорта, было важно также, что государство дотировало перевозку мигрантов. Например, для переселенцев вводился специальный тариф на покупку билетов. Семье из пяти человек поездка на поезде на расстояние в 1100 вёрст обходилась всего в 15 рублей, при том, что регулярный тариф стоил 57 рублей[620]. Наряду с другими льготами это обеспечило более удобный доступ к земельным ресурсам Сибири и северных районов Казахстана. В целом после строительства железной дороги поток переселенцев из европейской России начинает заметно увеличиваться.

В то же время в европейской России всё ещё сохраняется целый ряд ограничений, которые сдерживали масштабы переселения. Главные из них по-прежнему связаны с выполнением обязательств перед государством. В основном это касается выкупных платежей и круговой поруки в сельской общине по вопросу обеспечения выплат в пользу государства. Их отмена произойдёт в самом начале XX века и будет связана с новым этапом перемен в Российской империи. После этого переселение в азиатскую Россию приобретёт большие масштабы.

Казахи после первой русской революции, Столыпинская аграрная реформа, усиление переселенческой политики России

В самом конце XIX века в Российской империи были проведены значительные реформы, которые повлияли на экономику страны. Среди наиболее важных были уже упомянутое выше введение в 1895 году винной монополии, а также проведение в 1897 году денежной реформы. В рамках последней был осуществлён переход к золотому стандарту, что существенно укрепило российский рубль. В результате были созданы условия для привлечения иностранных инвестиций. «Россия времён Витте притягивала капитал высокой, немыслимой в Европе нормой прибыли и казёнными заказами»[621]. Вследствие этого в России начинается экономический подъём, который финансируется в основном за счёт иностранных капиталов. В частности, это ведёт к буму железнодорожного строительства. В совокупности именно поступления от винной монополии и железных дорог до 1914 года составляли внушительную часть доходов бюджета Российской империи.

Однако важным побочным эффектом перехода к золотому стандарту стало значительное снижение денежной массы. «По подсчётам начала XX века в 1899 году на одного жителя России приходилось в шесть раз меньше находящихся в обращении денег, чем до отмены крепостного права. В то же время в Германии и США денежная масса была в 4.5 раза больше в пересчёте на одного жителя, в Англии в 5.5 раз, во Франции почти в 9 раз»[622]. Снижение денежной массы означало недостаток денег в обращении и повышало степень зависимости экономики от иностранных капиталов в развитии промышленности, а также займов для исполнения расходной части бюджета. «При общей сумме государственных доходов России в 2006 году 2.03 млрд. рублей государственный долг составил 7.68 млрд. рублей, причём на ¾ это был внешний долг. Дефицит госбюджета в России составлял почти ¼ доходов и покрывался займами. Финансовое положение государства было крайне неустойчивым»[623].

Кроме того, крепкий рубль на фоне инфляции вёл к падению уровня жизни населения. Покупательная способность рубля вследствие продолжающейся инфляции всё время снижалась. Важно также, что крепкий рубль сказывался на российском экспорте, который в основном состоял из сельскохозяйственной продукции. Тем более что российским производителям приходилось конкурировать с более эффективным сельским хозяйством стран-конкурентов. В частности, средний урожай пшеницы до Первой мировой войны в России составлял 55 пудов (8.8 центнеров) с десятины, в Австрии — 89 пудов (14.2 центнера), в Германии — 157 (25.1 центнеров), в Бельгии — 168 (26.8 центнеров)[624]. Положение усугублялось необходимостью конкурировать с производителями зерна из США. «Удержать свои позиции на мировом рынке русский производитель мог, лишь снижая цены»[625].

Хотя крестьянские хозяйства были меньше связаны с экспортными рынками продовольствия, но их экономическое положение в любом случае постоянно ухудшалось. Сказывались малоземелье, тяжесть обязательных платежей государству, круговая порука при выполнении последних, отсутствие возможностей привлекать кредит для улучшения агрокультуры. На фоне сильного рубля и одновременно имевшей место инфляции тяжесть всех крестьянских обязательств становилась более тяжёлой. В случае продолжения политики слабого рубля по крайней мере обязательства по выкупным платежам могли бы несколько обесцениться, что облегчило бы положение крестьян. В худшем положении оказывалась община, которая была ответственна за выполнение всех обязательств. И именно в крестьянской общине главным образом концентрировалось недовольство сложившейся ситуацией, что наглядно проявилось в годы революции 1905–1907 годов.

Первая русская революция 1905–1907 годов, несомненно, стала большим вызовом для Российской империи. А тот факт, что она произошла практически сразу после поражения России в русско-японской войне говорил о том, что общественно-политическая ситуация в империи заметно изменилась после предыдущего подобного потрясения, вызванного поражением в Крымской войне. Если в середине XIX века имперское государство абсолютно доминировало над обществом и могло выбирать модели развития, то в начале XX века оно должно было уже реагировать на возникшие вызовы под большим давлением со стороны общества. Именно с этим было связано появление манифеста Николая II от 17 октября 1905 года, в котором было заявлено о предоставлении обществу основных свобод, появилась законодательная власть и были внесены соответствующие изменения в законы Российской империи, что привело к появлению первой конституции.

Крестьянский вопрос был одним из наиболее острых. И хотя государство отменило для крестьян в 1903 году круговую поруку при оплате налогов, это не предотвратило прорыва всех накопившихся противоречий. Во многих сельских районах потребовалось применение военной силы. Октябрьский манифест 1905 года с его свободами в первую очередь был адресован не крестьянству, а городским слоям. В то же время крестьянские волнения продемонстрировали, что община может выступать не только в роли правительственного агента по сбору налогов. Она в состоянии ещё и катализировать крестьянский протест. В этом случае общинная крестьянская организация становилась для государства проблемой, потому что обеспечивала консолидацию крестьян и координацию их действий. В такой ситуации вполне естественным стало проведение осенью 1906 года реформ, ставших известными по имени её инициатора премьер-министра Петра Столыпина.

Столыпинская реформа была ориентирована на кардинальное изменение ситуации на селе. Поэтому главной целью реформы стала именно крестьянская община и связанные с ней отношения. Реформа предоставила крестьянам право выхода из общины, а также право отчуждения земельной собственности. Таким образом планировалось положить начало социальному расслоению крестьянства с помощью выделения наиболее его активной части. Кроме того, создавались условия для появления рынка земли и тесно связанного с ним сельскохозяйственного кредита. В результате на селе должны были возникнуть конкурентные хозяйства, способные к товарному производству и располагавшие ресурсами для инвестиций в повышение агрокультуры. В политическом плане раскол общины снижал уровень общественной консолидации, вёл к появлению разных интересов внутри деревни, что создавало условия для возникновения здесь внутренних противоречий. Соответственно, крестьянство уже не должно было выступать против государства с общей консолидированной позицией, как это было в 1905–1907 годах. «Аграрная реформа явно имела задачу разрушить организационную структуру массовых беспорядков в деревне — крестьянскую общину с её принципом круговой поруки. Частные собственники не должны были собираться в толпы бунтовщиков и громить помещичьи усадьбы»[626].

Важно также, что столыпинская реформа должна была не только привести к выходу активной части крестьян из общины, но и в конечном итоге и к её разрушению. Это привело бы к появлению большого количества безземельных крестьян, которые могли либо пополнить ряды наёмной рабочей силы на селе, либо отправиться в города. В обоих случаях и на селе, и в городе заметно выросло бы предложение рабочей силы, что привело бы к снижению её стоимости. Данный процесс в той или иной степени имел место на начальном этапе развития капитализма в европейских странах. Капитализация сельского хозяйства выталкивает потерявших землю крестьян в города, где их дешёвый труд обеспечивает рост промышленного производства.

Естественно, что это очень рискованно для государства с точки зрения общей стабильности. Поэтому до тех пор, пока община оставалась основной формой крестьянской организации, государство должно было считаться с возможностью его реакции на реформу. В этой связи переселение на восток казалось для правительства Столыпина удобным вариантом, для того чтобы снизить напряжённость в крестьянской среде, которая неизбежно должна было возникнуть в связи с проводимой аграрной реформой.

Поэтому, собственно, именно с 1906 года начинается значительный рост количества переселенцев из европейской в азиатскую часть Российской империи. Этому способствует активизация деятельности государственного аппарата, в частности, увеличиваются бюджетные расходы на переселение. Так, в 1906 году государство потратило на переселение в азиатскую Россию 4.9 млн. рублей, в 1908-м — 19.1 млн., в 1914-м — 29.3 млн. рублей. Даже после начала первой мировой войны в 1915 году государство всё равно расходовало на переселенческую политику 27.3 млн. рублей в год[627].

Показательно, что после 1905 года переселенческое управление открывает свои представительства в тех регионах, где планировалось размещать переселенцев. Таким представительствам предоставляются полномочия по определению излишков и изъятию земли у местного населения. В результате на местном уровне российской администрации фактически создаются две конкурирующие друг с другом структуры управления по земельному вопросу.

В итоге между ними возникают противоречия, связанные с разным характером стоявших перед ними задач. Чиновники переселенческих управлений настроены более решительно в вопросе изъятия земли у местного населения. Очень показательна история, как «заведующий Сыр-Дарьинским переселенческим районом Понятовский писал в директиве местным переселенческим управлениям: «В интересах государства необходимо оставить в пользовании чистых кочевников только те площади земель, которые для земледелия непригодны»»[628].

Однако местная российская администрация относилась довольно критически к жёсткой политике чиновников переселенческой администрации. Пётр Галузо писал в связи с этим, что «туркестанская администрация с 1906 года начала и практически резко возражать против расхищения казахских и киргизских земель в пользу переселенцев. В 1906 году были образованы переселенческие партии в Семиречье — Семиреченская и в Туркестане — Сыр-Дарьинская. С образованием партий, ставивших своей целью широкую экспроприацию казахских земель в пользу переселенцев, между туркестанской администрацией и переселенческими чиновниками возник конфликт. Военный губернатор Семиреченской области генерал Ионов в 1906 году заявил, что «благополучие одних русских подданных нельзя основывать на насильственном захвате земель у других подданных»»[629]. Конечно, местных чиновников беспокоило вмешательство чинов переселенческого управления в сфере их компетенции.

Но помимо этого они должны были понимать, что простое изъятие земли у местного кочевого населения загоняет ситуацию в тупик. Потому что в результате сокращается занимаемая им территория без какого-либо решения их земельного вопроса. Очевидно, что в таком случае рано или поздно возникнут проблемы с местным населением, решение которых входит в зону ответственности местных российских чиновников. Поэтому чиновники разного уровня периодически предлагали всё-таки решить вопрос землеустройства казахов и киргизов до того момента, пока он не перерос в проблему. «По мнению едва ли не всех чинов администрации, обработанные трудом киргизов земли не подлежали изъятию под переселенческие участки и для образования таковых надо прежде устроить в земельном отношении коренное население, а затем приступить к орошению земельных пространств, ныне впусте лежащих по отсутствию воды. Со своей стороны Переселенческое управление, утверждая без достаточного основания, что в области имеется значительное количество земель вполне пригодных для оседлого хозяйства и ненужных для обеспечения хозяйственного быта местного населения настаивало на сохранении и впредь принятого ею способа образования участков с обеспечением киргизов по нормам и с отводом под участки обработанных киргизских земель»[630].

Здесь стоит отметить ещё и одну интересную тенденцию. После столыпинской реформы у крестьян-переселенцев была возможность выбирать форму организации своих поселений между общиной и самостоятельным хозяйством. Но преобладающей формой организации переселенческих хозяйств тем не менее была община. Константин Пален писал в связи с этим «согласно правилам переселения казённые земли предоставляются переселенцам в общинное или подворное пользование. Теоретически это зависит от переселенцев, но де-факто в основном преобладает общинное землепользование»[631]. Хотя, казалось бы, для переселенцев из России после проведения в 1906 году реформы более логичным было стремиться к образованию индивидуальных хозяйств. Можно предположить, что стремление к общине было связано с тем, что переселенцы поселялись в чуждой им среде, притом на земле, изъятой у местного населения. В такой ситуации жизнь в общине выглядела для них более безопасной.

Однако в 1910 году «правительство выдвинуло «новый курс» в переселенческой политике. Отныне задача состояла в заселении окраин «крепким элементом», в распространении единоличных и хуторских хозяйств (в противовес общинному земледелию) для того, чтобы иметь в виде крепких кулацких хозяйств «оплот русской государственности»»[632]. Несомненно, что появлению данного «нового курса» как раз и способствовала ревизия, проводимая сенатором Паленом с 1908 года. Но это не привело к каким-либо серьёзным результатам. «К 1916 году 12 процентов земли в Казахстане относилась к хуторам и отрубам»[633]. Русская переселенческая деревня всё ещё продолжала жить общиной.

В своём отчёте Пален весьма критически относился к составу переселенцев. В частности, он указывал, что «в Семиреченской области «постепенно образовывалась значительная категория поселенцев — около 40% общего числа — которые явились сюда, забросив полученные ими в Западной Сибири казённые наделы. Помимо привычки к бродяжничеству, их тянула в благодатное Семиречье уверенность, что им удастся получить здесь даровые наделы лучшего качества и устроится при помощи новых казённых ссуд… не обращая никакого внимания на заявления администрации об отсутствии свободных земель, такие новосёлы с течением времени обустраиваются поблизости от старожилых селений, вызывают из место своего выхода знакомых и родственников, захватывают киргизские земли и настойчиво требуют от властей укрепления за ними этих земель»[634]. Это мнение также отражало позицию местной администрации в её конкуренции с переселенческим управлением.

Для последнего переселение было важно само по себе, без учёта других вопросов, включая состав переселенцев. В то время как местные чиновники использовали критику относительно качества переселенцев для частичного ограничения данного процесса, что означало и сокращение возможностей чиновников из переселенческого ведомства. Это нашло отражение в отчёте Палена: «В настоящее время регистрация сибирских выходцев по распоряжению генерал-губернатора прекращена. Такая крайняя и при этом неоснованная на действующем законе мера объяснена желанием местных властей предохранить край от заселения его отбросами сибирского переселения»[635].

Здесь стоит отметить, что позиция Палена отражала точку зрения сторонников модернизации в российской власти, частью которой было развитие на селе капиталистических отношений. Ревизия Палена происходила во время премьерства Столыпина. В своём отчёте он выражал свою позицию по вопросу развития окраин. «Свобода всякого рода промыслов, частная собственность на землю, упрощённые и удешевлённые способы перекрепления недвижимостей, льготный ипотечный кредит, пути сообщения — вот те основные условия, которые не замедлят оживить экономическую жизнь области и привлечь в неё людей предприимчивых и энергичных»[636]. Конечно, эти идеи были ориентированы в первую очередь на русских крестьян-переселенцев. Но теоретически их можно было бы также отнести и к местному населению, если речь бы шла о модернизации его образа жизни.

Понятно, что постепенное оседание казахов на землю могло бы теоретически приблизить их по статусу к русским крестьянам-переселенцам, способствовать их интеграции в новую капиталистическую реальность, которую хотели создать на азиатской окраине прогрессивные российские чиновники вроде графа Палена. Однако российская администрация изымала у местного населения в том числе уже обработанные и орошенные земель. Пален писал в связи с этим, что «земли действительно свободные могут быть обращены для нужд лишь после более или менее значительных затрат на орошение, для чего требуются время, труд и деньги. Между тем, гораздо проще и дешевле образовывать участки на землях, обработанных туземцами»[637].

Фактически изъятие уже обработанных земель препятствовало переходу местного кочевого населения к оседлости, что противоречило заявленной политике российского государства. Так, в 1908 году в Семиреченской области «чинами переселенческой партии предложено было разрушить 5100 очагов оседлости с населением более 30 тыс. человек. Такое смещение было намечено в целях получения около 250 тыс. десятин удобной земли, достаточной для обеспечения приблизительно 6.5 тыс. переселенческих хозяйств по расчёту 40 десятин на хозяйство»[638]. В данном контексте снова встаёт вопрос о приоритетах политики Российской империи в земельном вопросе. Хотя переход кочевого населения на оседлость означал изменение его статуса, что теоретически отвечало интересам российского государства, тем не менее, размещение русских крестьян-переселенцев имело для него несомненный приоритет. Ради этого государство готово было пойти на разрушение уже существующих «очагов оседлости». А это уже был вопрос иерархии отдельных групп населения в приоритетах российской политики.

По сути, в основе проблемы с крестьянским переселением в Казахстан было то обстоятельство, что к моменту начала столыпинской реформы в 1906 году казахи находились в процессе перехода к оседлому образу жизни. Они активно вели строительство постоянных домов на зимовках, а также осуществляли посевы зерновых культур. Этот процесс охватывал все большие слои казахского общества. О том, как именно происходил этот процесс хорошо описано в книге Сидельникова «Борьба за землю в Киргизской степи».

Александр Кауфман в своей работе «Переселение и колонизация», изданной в 1905 году указывал. «Главное — при поисках земель, пригодных для водворения переселенцев приходится считаться с правами и интересами туземного, киргизского населения. Рассуждая чисто-арифметически население это чрезвычайно редко, и изъятие из его пользования даже очень значительной части территорий не могло бы причинить ему заметного ущерба. Но фактически киргизы уже в большей или меньшей степени отошли уже от чисто кочевого быта; их зимовки, сенокосы и нарождающиеся запашки располагаются наиболее густо именно в самых лучших, по качеству угодий и водоснабжению местностях»[639]. Алихан Букейханов писал в 1910 году: «Киргизы осели на землю. Привычное, старое представление о них, как о вечно кочующем народе, является простым анахронизмом и свидетельствует лишь о невежестве нашей бюрократии»[640]. Уже в «в 1901 году казахи держали 13% всех посевных земель. Оседлая сельскохозяйственная жизнь была одобрена как минимум частью общества»[641].

Процесс оседания казахов на землю был распространён неравномерно по территории степи. Например, «в Актюбинском уезде 94.4% хозяйств засевают в среднем 6.16 десятин посевов, в Кустанайском 77% хозяйств (3.6 десятины в среднем), в Усть-Каменогорском 61% хозяйств (2.3 десятины в среднем). В то время, как в Каркаралинском сеют только 11.7% (0.8 десятины). Всего земледелием занимается 63% казахских хозяйств, на каждое приходится 2.25 десятин посевов. Но при этом 73.7% доходов казахские хозяйства извлекали из скотоводства»[642]. Доходы от земледелия в большинстве случаев служили дополнением к доходам от скотоводства. Вместе они составляли основу капитализации экономики казахского общества, повышали степень его товарности.

Но такая активность казахского населения по освоению новых хозяйственных навыков происходила на очень шатких юридических основаниях. Государство могло в любой момент изъять любые земли, включая уже обработанные, для передачи крестьянам-переселенцам. Этого следовало ожидать с учётом вполне очевидных приоритетов государственной политики по земельному вопросу.

Государство не хотело определять юридические права казахского населения на землю, даже в том количестве, которое было необходимо для оседлого образа жизни, потому что стремилось сохранить за собой возможность изъять её в любой необходимый для этого момент. Александр Сидельников писал в связи с этим, что «таким авторитетным «исследователям» и «знатокам» степи, как Ф.А. Щербина и А.А. Кауфман, работавшим по организации совершенно незаконного отобрания киргизских земель под переселенческие участки, весьма удобно и выгодно было отыгрываться на признании «своеобразных условий кочевого быта» в тех случаях, когда они лицом к лицу сталкиваются с нуждами и потребностями самих киргизов, как оседлых земледельцев, иначе им пришлось бы, остановивши казённую колонизацию степи, выгодную с недавних пор «истинно-русским землевладельцам», заняться сложным и трудным делом поземельного устройства самих киргизов»[643].

Собственно, речь шла о бесправном положении казахского населения. Его права нарушались даже исходя из самих российских законов. Константин Пален указывал на противоречие со Степным положением 1891 года. «Из содержания 126 и 130 статей Степного положения со всей очевидностью вытекает, что изменения в землепользовании туземного населения предполагалось допускать не иначе, как при поземельном его устройстве. С этой точки зрения, лишённая на первый взгляд определённости редакция примечания I ст. 120 Степного положения имеет единственно правильное толкование только в том смысле, что при поземельном устройстве кочевников могут оказаться свободные земли, которые и поступают в введение главного управления, как органа, вообще ведающего государственным имуществом»[644]. То есть изначально речь шла о том, что сначала надо решить вопрос об оседании кочевников, о разрешении их земельного вопроса, после чего государство могло распоряжаться оставшимися массивами свободных земель, в том числе в интересах переселенцев из европейской России. В таком случае власти могли рассчитывать решить сразу две проблемы — перевести кочевников в статус оседлого населения и располагать свободными объёмами земли для размещения крестьян-переселенцев.

В декабре 1907 года на заседании комиссии Государственной Думы о переселенческом деле князь Васильчиков выступил с речью. «245 миллионов десятин казённой земли, в значительной своей части удобных и плодородных, находится в пользовании 4 млн. кочующих инородцев — киргизов. Соприкасаясь с местностями, где проявился уже культурный прогресс, эти необъятные степные пространства должны, несомненно, рано или поздно подпасть под влияние этой культуры, с которой кочевой народ, оставаясь таковым, ужиться не может. Предвидя неминуемость постепенного сокращения земельных пространств, предоставляемых кочевникам, правительство сознает, однакож, обязанность государства, елико возможно, ослабить невыгодныя экономические последствия неизбежной эволюции и, приступая к поземельному устройству киргизского населения, обеспечить им возможность, при постепенном переходе от кочевого быта к оседлому, сохранить за собою накопленное поколениями достояние»[645].

Это было не первое подобное заявление официальных лиц и не последнее. Так, 13 мая 1908 года в докладе главного управления землеустройства и земледелия было написано, что «переход в оседлое положение сопровождается для киргизов уравнением с крестьянским сословием в правах, а также в порядке управления, и каждому кочевнику, пожелавшему обрабатывать землю, предоставляется отводить, на одинаковых с крестьянами основаниями, по 15 дес. на душу. Такое поземельное устройство киргиз, как сопутствующее землеотводным работам, естественно возложит на переселенческих чинов, производящих изъятие из землепользования соответствующей общины. Тогда у киргиз не будет уже повода жаловаться на игнорирование их интересов, на невозможность получить хотя бы клочок земли, не подлежащий отобранию»[646]. Но никто так никогда и не предпринял практических шагов для земельного устройства казахского населения. Потому что это означало бы затронуть основы переселенческого движения, которое имело для российского государства несомненный приоритет.

Сложность ситуации для казахов заключалась ещё и в том, что в России было явно преувеличенное представление о потенциале земель в Казахской степи для нужд крестьян-переселенцев. Далеко не все земли в степи подходили для ведения земледельческого хозяйства. Для тех, кто вплотную занимался земельным вопросом это было вполне очевидно. Тот же Александр Кауфман писал, что «в настоящее время не может подлежать уже никакому сомнению, что колонизационная ёмкость киргизских степей не стоит ни в каком отношении с их необъятными пространствами, что многие десятки миллионов десятин навсегда останутся негодными для оседлого земледелия»[647]. Но магия информации о гипотетическом наличии в Казахской степи десятков миллионов десятин свободной земли не могло не оказывать влияния на миллионы крестьян в европейской России, страдающих от недостатка земли. Они направлялись в степи, затем российская администрация для их обустройства изымала наиболее удобные земли у казахского населения.

В итоге получался своего рода заколдованный круг, который всё время раскручивал механизм переселения крестьянского населения в степные районы и последующего изъятия всё новых земель у казахского населения. В своих петициях в органы управления казахи писали, что «при отдаче наших земель казакам нам поместиться негде, разве на воздухе, но… ни сами, ни скот наш не имеет крьшьев, на воздухе нет и травы, так что скоту питаться там нечем, как и в песках Прибалхашских, которые ими (казаками. — Прим. Б.С.) одни оставлены»[648]. Причём не было речи о создании какой-либо альтернативы для казахского населения, например, в форме оседания на землю и предоставления для этого земельных прав хотя бы по нормам, принятым для русских крестьян-переселенцев. Соответственно, в Российской империи, по сути, не было никакой стратегии развития для азиатской окраины, каковой являлась Казахская степь, как не было и концепции модернизации традиционного образа жизни местного населения.

При этом и сам процесс крестьянского переселения далеко не был связан с привнесением новых методов ведения сельского хозяйства. Переселение носило экстенсивный характер, когда на новые земли переносили практики, принятые в европейской России. Здесь у крестьян не было средств для агрокультуры, постоянные переделы общинной земли способствовали её истощению. Сам принцип общинного земледелия в европейской России не способствовал индивидуальным навыкам фермерского типа. Тем более что на азиатской окраине даже после столыпинской реформы среди крестьян-переселенцев всё равно преобладала общинная форма организации.

В то же время лёгкая доступность земли, которая обеспечивалась государственной политикой, часто способствовала закреплению неэффективных практик. Александр Кауфман писал, что ««киргизская степь» с ея лёгкою и дешёвою арендою создаёт слишком благоприятную почву для азартного, спекулятивного хозяйства. На почве лёгкой и — опять таки при удаче — выгодной эксплуатации киргиз и их земли создаётся особый тип переселенца, который вовсе и не думает о прочной оседлости, следовательно не имеет надобности заботится о земле. Когда истощится надел, он будет арендовать киргизскую землю, когда истощаться в округе и киргизские земли — он переселится ещё куда-нибудь»[649].

По его же мнению, «о хищническом характере хозяйства тургайских переселенцев свидетельствовали обширные пространства, заросшие бурьяном и совершенно ушедшие из-под культуры, которые широким кольцом окружают город Кустанай»[650]. Причём, характерно, что «крестьяне, в виде правила, не только не расширили культурной площади в границах отведённых им наделов, но, наоборот, — запустили немало таких площадей, которые раньше обрабатывались туземцами. Так, в посёлке Георгиевском заброшена и превратилась в почти бесплодный каменистый выгон довольно значительная часть прежних киргизских пашен»[651]. По мнению Джорджа Демко «чрезмерная доступность земли не стимулировала интенсивных методов её обработки, если не делала её вообще невозможной»[652].

В целом сложность ситуации и для Российской империи и для казахского населения заключалась в том, что процесс переселения до революции 1917 года так и не смог способствовать решению земельного вопроса в европейской России. «В азиатскую Россию с 1893 по 1917 год переселилось более 5 млн. человек. Но поскольку переселилось меньше, чем был прирост крестьянского населения в эти годы, то можно говорить лишь о том, что миграция замедлила рост малоземелья, но не уменьшила его, т.к. размеры душевых владений продолжали сокращаться»[653]. Это означало, что процесс переселения должен был продолжаться, если бы не произошло революции в России. Причём, скорее всего, это происходило бы во всё возрастающих объёмах со всеми вытекающими негативными последствиями для казахского населения Степного края, а также казахского и киргизского населения Семиреченской области Туркестанского края.

С учётом военно-политического могущества Российской империи практически не было альтернативы негативному сценарию развития событий. По этому поводу очень образно выразился Тимофей Седельников: «Как бы там ни было, не может подлежать сомнению, что правительство сначала де-факто, а потом и де-юре являлось полным хозяином киргизских земель, предоставленных пожизненному пользованию кочевников по обычаю, а потому и спорить против этого теперь и поздно, и бесполезно»[654]. Собственно, Российская империя в начале XX века решала свои проблемы, а земельный вопрос был для неё среди наиболее важных. Естественно, что проблемы населения окраин в данном контексте имели гораздо меньшее значение.

Сложность здесь заключалась в том, что освоение окраин проходило в России параллельно с попытками модернизации своего собственного общества. Причём продвижение на окраины должно было способствовать Российской империи провести модернизацию, а не наоборот. В этой связи модернизация окраин, включая Казахскую степь, вообще не стояла на повестке дня. Для этого у властей Российской империи не было ни какой-либо понятной стратегии, ни особого желания предпринимать какие-либо усилия. Дело здесь не только в том, что традиционный образ жизни кочевников казахов и киргизов в этом случае был обречён. Вопрос был в том, что они не могли рассчитывать также и на его трансформацию и модернизацию. Следовательно, они становились лишним элементом всей устаревшей конструкции общественно-политического устройства Российской империи.

В изданной в 2017 году истории России так характеризовали политику Столыпина. «Опасаясь расшатывания единства Российского государства, Столыпин избрал ошибочный курс в национальной политике. Он главным образом пытался подавлять национальные движения административным способом, запрещать к употреблению национальные языки и расселять русское население на инородческих окраинах, предоставляя русским меньшинствам особые привилегии в сравнении с живущими бок о бок с ними народами. Эти меры нигде не притушили национализм, но напротив ещё сильнее разожгли его и придали ему антирусский характер»[655]. Но подобная оценка выглядит более естественной с современных позиций. В то время как для условий начала XX века и доминирующего в то время общественного мнения, сформулированные Столыпиным приоритеты были вполне логичны с точки зрения решения внутренних проблем русского крестьянства, а значит, и всего российского общества. Показательно, что в той же указанной выше истории России 2017 года относительно крестьян-переселенцев было написано: «Большинство переселенцев освоилось на новом месте и стали жить лучше, чем прежде. Заселяя пустующие и малонаселённые земли, они прочно закрепляли их за Россией»[656].

В целом даже попытки политической модернизации в Российской империи, которые стали частью политики частичной либерализации в ходе революции 1905 года, не способствовали появлению каких-либо шансов на изменение ситуации, в частности, для казахского населения. Напротив, изменения в России только ухудшали положение дел на окраинах. Если столыпинская реформа стала причиной резкого увеличения масштабов миграции и изъятия земель у кочевников-казахов, то частичная политическая либерализация привела к активизации в России дискуссий по национальному и земельному вопросу и итоговому ухудшению положения казахского населения в составе Российской империи.

Первоначально, при обсуждении процедурных моментов проведения выборов в первую Государственную думу часть категорий российского населения, включая кочевников казахов, хотели вообще исключить из списков избирателей. Так, планировалось лишить избирательных прав «кочевых и бродячих инородцев», евреев и жителей Финляндии, имевших свой сейм[657]. Затем предоставили права всем, кроме «бродячих инородцев» Сибири. Другой вопрос заключался в нормах представительства для отдельных групп населения, в отношении кочевников казахов обсуждался вопрос организации совместного для казахского и русского населения голосования или предоставления национальных квот.

Это было частью общей проблемы представительства национальных групп в российском парламенте. Так, в октябре 1905 года, до появления указа Николая II, была подготовлена записка «К преобразованию Государственного совета». В ней было написано, что «в Думе может слагаться по вопросам, касающимся инородческих интересов, сильное и неудобное для правительства большинство»[658].

В том числе, для того чтобы снизить национальное представительство в первой Государственной думе, в Казахской степи было введено квотирование для казахского и русского населения. Причём русское население получало больше мест, чем казахское. «Вариант полного лишения населения Средней Азии представительства по причине его «неготовности» к законодательной работе, был признан «в политическом отношении небезопасным», совместные выборы, по мнению большинства членов Совещания, привели бы к фактически полному устранению русского элемента в крае от избрания в Государственную думу», поскольку ни один «инородец», избранный от Туркестана, не будет содействовать там проведению русской государственной (колониальной) политики. Решено было «для охраны русских интересов в Средней Азии и тесного единения края с империей» предоставить из общего числа 13 мест 6 городскому оседлому русскому населению (5% населения), одно место семиреченским казакам (0.6% населения) и 6 инородцам, составлявшим 94.4% населения этих областей»[659].

В ходе выборов в первую Государственную Думу попали несколько депутатов-казахов, самым известным из которых был Алихан Букейханов. Хотя сама Дума провела одну сессию, проработала всего 72 дня в 1906 году, тем не менее это было первой попыткой для представителей казахского общества попытаться вынести земельный вопрос в Казахской степи на общее обсуждение. Вторая Государственная дума также провела одну сессию, проработала 102 дня, и была распущена 3 июня 1907 года. Впоследствии это назвали третьеиюньским переворотом.

Между прочим, «в императорском манифесте 1907 года причина конфликта между ветвями власти связывалась с тем, что Дума не была «русской по духу» и «иные народности» оказались «вершителями вопросов чисто русских», «переча исторической власти русского царя»»[660]. Польша по новому законодательству имела 12 депутатских мест вместо 36, двое депутатов избирались от русского населения, Кавказ получил 10 мест вместо 29[661]. Земельный вопрос на окраинах также был среди таких тонких моментов, напрямую задевавших имперские интересы. Его широкое обсуждение в рамках процесса либерализации в двух первых думах, ставило под вопрос, в том числе и реализацию Столыпинской аграрной реформы. Характерно, что русское население получало завышенные квоты на национальных окраинах. В то же время в русских губерниях сохранялся сословный принцип. 1 голос дворянина был равен 7 голосам горожан, 30 голосам крестьян и 60 голосам рабочих[662].

После разгона второй Государственной Думы население окраин было вообще лишено избирательных прав, это касалось в том числе и жителей Средней Азии и Казахстана. Причём характерно, что одновременно с местным населением избирательных прав было лишено и русское население окраин — крестьяне-переселенцы и казаки Сибирского казачьего войска. Таким образом, власти приняли соломоново решение- вообще лишить населения окраин представительства в законодательном органе власти, с тем чтобы не вычислять процентного соотношения представителей разных национальностей. Фактически это было признание государства, что такие окраины, как Казахская степь и Средняя Азия, не могут являться частью общегосударственного пространства. По сути, они оставались для Российской империи управляемыми извне внешними территориями.

Таким образом, в период с 1907 по 1917 годы казахское население не было представлено в законодательном органе власти Российской империи. Соответственно, у него не было возможности влиять на ситуацию вокруг изъятия земель. Причём в связи с важностью для земельной политики России в последующих Государственных думах этот вопрос поднимался довольно часто. В основном это делали депутаты правого толка. Так во время заседания четвёртой Государственной Думы «херсонский помещик С. Келеповский подсчитал, что каждая семья киргизов якобы имеет во владении около 500 десятин земли и заявил на заседании Думы: «Мы вовсе не покривим душою и не нарушим законов, если скажем этим киргизам: настало время уступить эту землю, которою вы временно пользовались русскому народу»»[663]. Депутат Марков 2-й в том же созыве говорил, что «нужно исключить из числа лиц, имеющих право заселять эти орошенные земли представителей местных национальностей — киргиз и сартов»[664].

В данной ситуации имел значение самый важный вопрос — можно ли было ожидать, что дальнейшая либерализация в Российской империи может привести в том числе к более равномерному представлению в законодательном органе не только казахов, но и других народов империи. Большая степень либерализации могла бы также в теории усилить значение партий левого и либерального толка, которые могли бы способствовать смягчению имперской политики в отношении окраин. Теоретически это означало бы не только решение вопроса о земле, но и внесение изменений в государственную политику, в том числе в отношении модернизации жизни населения империи в целом.

Но здесь стоит отметить, что либерализация ведёт к обострению противоречий внутри общества и естественному ослаблению центральной власти. В таком сложносоставном государстве, как Российская империя до 1917 года, любое ослабление центральной вертикали имперской власти означало усиление стремления отдельных национальностей к самостоятельности вплоть до государственной. А это означало распад империи, потерю ею территорий. Поэтому власти империи не могли пойти на широкую либерализацию. Они пытались использовать её в крайне ограниченных пределах с целью формальной легализации своего правления, стремясь при этом опереться на русскую национальную идентичность. Отсюда идеи расширения на востоке территорий с преобладанием русского крестьянского населения. Это было не только решение земельного вопроса, но и укрепление государства, закрепления за ним новых территорий.

Поэтому борьба за сохранение империи подразумевала в первую очередь сохранение центральной имперской вертикали власти, которая стремилась обеспечить свою легитимность уже не за счёт сословной политики, когда её опорой были дворянство и крестьянская община. Имперские власти после первой русской революции в том числе искали легитимность в национальной идентичности. Ограниченная либерализация должна была способствовать активизации последней, противопоставив её либеральным и социалистическим идеям.

Но важно, что либерализация в Российской империи проводилась сверху. Её ключевым отличием от западноевропейского общества было отсутствие самоуправления на местном уровне. Даже земское самоуправление в его крайне ограниченном формате применялось в империи только в трети всех губерний, всего в 34 губерниях из 100. При этом земства формировались по сословному принципу, поэтому их не было, к примеру, в Сибири, где вообще не было дворян. И главная функция земств заключалась в обеспечении не общественного самоуправления, а управления городским сообществом в рамках вертикали власти. Государство таким образом снимало с себя ответственность за содержание низового административного аппарата управления.

Конечно, даже ограниченная либерализация после 1905 года привела к росту самосознания среди национальных меньшинств Российской империи. Казахи не были исключением. В Казахской степи появились первые печатные издания, в частности, газета «Қазақ» и журнал «Айқап». Здесь стали проговариваться основные вопросы, которые беспокоили казахское население, появились первые публицисты. После 1905 года заметно увеличилось количество казахской молодёжи, получавшей образование в российских вузах. И это, несомненно, было одним из результатов влияния, которое оказали процессы либерализации в России. Но влияние это было косвенным. Оно не носило системного характера, не было следствием политики государства.

Европейское образование охватывало только незначительную часть казахской молодёжи. К примеру, считается, что к 1917 году высшее европейское образование получили около 120 казахов, среднее образование — порядка 700[665]. Для 4 млн. человек населения только Степного края, без казахов Семиреченской, Сыр-Дарьинской областей, Мангышлака Закаспийской области и бывшего Букеевского ханства, это было очень мало. Они получили образование не благодаря целенаправленной политике российских властей, а скорее вопреки ей. Молодые казахи получали высшее образование в Москве и Санкт-Петербурге, Казани, Тарту. Это в значительной степени было результатом индивидуальных усилий, а не признаком системной политики.

В этой связи очень показательна оценка современного российского историка Андрея Грозина. Он указывает, что «интеллигентов, подлинной элиты в Казахстане было катастрофически мало. По подсчётам казахстанских историков А. Сембаева и А. Елагина, в 1914–1915 годах насчитывалось двадцать казахов, имевших высшее образование. Казахская элита начала века — это буквально несколько десятков выпускников высших учебных заведений и несколько сотен средних»[666]. Грозин приводит здесь оценку из работы историков советского периода, книга Сембаева и Елагина вышла в 1966 году. Для этого времени было естественным занижать количество людей с высшим образованием в связи с тем, что большая часть из них во время гражданской войны выступали против Советской власти.

Однако можно согласиться с Грозиным, что и 20 человек, и даже 120 человек с высшим образованием это всё равно очень мало. Но если посмотреть на данную проблему с точки зрения политики модернизации, то очевидно, что в период нахождения казахских территорий в составе Российской империи до 1917 года, такая политика могла проводиться только российскими имперскими властями. Незначительное количество людей с европейским высшим образованием среди казахов к 1917 году говорит о том, что российские власти в целом не проводили политики модернизации, в том числе это имело отношение и к системе образования. Особенно заметно это было на фоне процессов модернизации в Британской Индии.

Вообще, если говорить о модернизации по европейскому образцу, то в казахских областях в составе Российской империи, во-первых, не было единой системы начального образования. Начальное образование было представлено мусульманскими школами мектебами при медресе, немногими русско-казахскими школами и отдельными новометодными школами, которые в Российской империи создавали джадиды. «В 1914 году в пределах пяти степных областей было всего 2011 школ всех типов, в них училось 105.200 школьников. 4300 из них учились в средней школе. Среди всех школьников казахов было 7.5%, которые учились или в аульных, или в начальных русских школах»[667]. Очень немногие в дальнейшем получали среднее образование и совсем единицы высшее. Большее число казахской молодёжи получало образование в мусульманских учреждениях, как традиционных, так и новометодных. Для примера «в Сыр-Дарьинской области в 1908 году из 132.6 тыс. детей местных национальностей в мусульманских школах обучалось 32.1 тыс. ученика, или 24%»[668]. Конечно, часть из них относилась к местному оседлому населению — в основном узбекам. Но и среди местных казахов было больше тех, кто предпочитал мусульманские школы.

По мнению Ричарда Пирса, «местные жители имели равные права доступа в русские школы, сеть начальных школ была создана и в Туркестане, и в степных районах, чтобы дать им возможность воспользоваться этим правом. Но успех этих усилий был незначительным. Образование нескольких сотен переводчиков, младших чиновников и торговцев не было похоже на революцию, которую замыслил Ильминский с целью трансформировать казахов»[669]. Направление детей в русские школы скорее было частью жизненной стратегии отдельных семей с целью занять место в местной администрации. Но это не могло стать массовым явлением, потому что предполагало риск потери идентичности в преимущественно русском окружении. Поэтому большая часть местного населения, включая казахское, предпочитала традиционные мектебы.

В то время как в Британской Индии каждый «индийский муниципальный совет обязан, насколько, конечно, позволяют средства, создать необходимые условия для обучения всех детей школьного возраста, проживающих в пределах муниципалитета. Это может делаться путём 1) ассигнований на содержание муниципальных школ целиком, 2) выдачи пособий частным школам, 3) участия в расходах на правительственные школы»[670]. Во-вторых, не было системы высшего образования. Первый университет был создан в регионе только при Советской власти. В то время как даже в пуштунских районах Северо-Западной Пограничной провинции с 1913 года действовал Пешаварский университет.

И, наконец, в-третьих, в казахских областях не было системы организации современного для начала XX века общества со всеми сопутствующими институтами, которая со второй половины XIX века уже существовала в Британской Индии. Для примера, Халел Досмухамедов, который окончил в 1908 году Санкт-Петербургскую военно-медицинскую академию, получил назначение в Уральский казачий полк. В то время как выпускники Бомбейского, Мадрасского, Калькуттского и Пешаварского университетов в Британской Индии шли на службу в местную администрацию, учреждения образования, судебные органы, военные и полицейские формирования, муниципальные органы самоуправления.

Но одна из причин фактического отсутствия политики модернизации на азиатских окраинах во времена Российской империи являлось то, что она сама находилась в сложном процессе общественно-политической трансформации. В России не существовало собственных основ европейского самоуправления, поэтому она не могла транслировать этот опыт своим азиатским окраинам, как это делали британцы в Британской Индии. Даже земское самоуправление ограничивалось только отдельными губерниями европейской России, его нельзя было использовать на многих зависимых территориях из-за возможных проблем с лояльностью. В то же время, недостаток бюджетных доходов ограничивал российские власти в вопросе использования централизованной бюрократической системы управления. В государстве не было достаточно чиновников для управления и финансов для организации той же системы всеобщего образования среди собственного населения.

Так, генерал Алексей Куропаткин сравнивал количество учебных заведений в пользующейся автономией Финляндии с примерно равной ей по численности населения и территорией Пермской губернией. В Финляндии были 1 университет, 1 политехникум, 51 гимназия, 23 реальных училища, 8 учительских семинарий, 7 морских училищ, 9 коммерческих училищ, 10 технических училищ, 24 земледельческих. В то время как в Пермской губернии было две гимназии, два реальных училища и одна семинария[671]. Автономия в Финляндии была главной причиной значительных инвестиций в систему общественного образования.

С учётом того что финны пользовались автономией с момента присоединения к России в начале XIX века при Александре I, очевидно, что это было прямое наследие европейской системы самоуправления. В рамках своей автономии финны могли финансировать систему образования. Поэтому в Финляндии согласно переписи 1897 года было 98% грамотного населения. В то время как среди поляков 41.8%, среди русских 29.3%, а среди казахов только 4% грамотных[672].

Но пример финской автономии не был показательным для Российской империи. Скорее это было исключение из правил. Как и Польша до восстания 1863 года, Финляндия была своего рода образцом европейской организации в России, чем-то вроде демонстрационной витрины, обращённой к странам Европы. В остальной Российской империи система управления была бюрократической, даже в тех 34 губерниях, где присутствовало земство. Но такая система всё время испытывала недостаток средств, при размерах Российской империи и потребностях в содержании большой армии, собираемых доходов было недостаточно, к примеру, для всеобщего образования для населения.

Поэтому российские власти не могли распространить тот опыт европейского самоуправления, который был в Финляндии, на свои зависимые территории в Азии. В то время как британцы были вполне в состоянии создать в своих азиатских колониях институциональную базу для современного общества. Собственно, это и была модернизация традиционного образа жизни. В то время как в Российской империи модернизация имела косвенный характер, в основном за счёт частичного включения в среду, но без какого-либо системного подхода.

Отсюда несколько сотен представителей Казахстана и Средней Азии, получивших высшее образование в российских вузах. Отсюда типографии, газеты, журналы, отдельные русско-казахские школы, все те новые для Азии элементы организации. К примеру, «в Туркестане у мусульман в 1880 году было 7–8 книг, одна типография, 12 человек с высшим образованием, в том числе 1, кто учился в Западной Европе. В 1910 году они имели свыше 1000 печатных книг, 14 типографий, 16 периодических изданий, 200 человек, получивших высшее образование в России, и 20 в Западной Европе»[673]. С учётом того, что в Туркестан входили и Семиреченская и Сыр-Дарьинская области, это отчасти имело отношение и к казахскому населению. Но все эти элементы не вели к институциональным изменениям, они не способствовали формированию самоподдерживающейся среды, такой, какая была в Британской Индии.

В результате к Первой мировой войне казахское общество не имело представительства в законодательном органе Российской империи. В степи использовалось прямое военное управление. Местное самоуправление на уровне волостей не имело реальных полномочий. Его главная функция была связана с выполнением обязательств перед государством. В этом смысле оно являлось аналогом русской крестьянской общины. Модернизация традиционного образа жизни практически не проводилась, её влияние имело косвенный характер и было связано в основном с частичным включением казахского общества в среду Российской империи. Количество людей с европейским образованием было незначительно, институциональных изменений не проводилось. Но самой главной проблемой была нарастающая тенденция к изъятию земли и нежелание российской администрации провести урегулирование земельных прав казахов до прибытия основного потока переселенцев.

В результате занимаемое казахами пространство в Казахской степи постепенно сокращалось, ситуация становилась все более сложной. Соответственно, что никакого очевидного выхода из сложившейся ситуации не было. Перед Российской империей самой стояла проблема модернизации, у неё не было готовых решений, что делать с собственной весьма архаичной моделью государственного и общественного устройства. В этой ситуации модернизация ещё и азиатских окраин не стояла на повестке дня. Интерес к Азии был связан главным образом с землёй. То есть российская Азия и её земельные ресурсы рассматривались в первую очередь, как способ решения социально-экономических проблем внутренней России. В начале XX века это имело абсолютный приоритет для властей Российской империи.