Акимбеков С. Казахстан в Российской империи

Глава 4. Казахские ханства: от 1731 года до разгрома джунгар

Ситуация с принесением присяги на верность Российской империи ханом Абулхаиром наглядно продемонстрировала, что обе стороны были к этому не готовы и выдавали желаемое за действительное. Российский представитель Тевкелев только по приезду в ставку узнал о том, что Абулхаир скрыл то обстоятельство, что он, по сути, представляет исключительно себя, что даже многие лидеры лояльных хану родов оказались не в курсе цели визита Тевкелева в ставку хана. Естественно, что не могло быть и речи о том, что Абулхаир представлял интересы других известных в это время казахских ханов — Самеке из Среднего жуза, Жолбарса из Ташкента, Кучука из Сайрама. Если у некоторых из них и были планы относительно России, как, к примеру, у Самеке, то они не были связаны с планами Абулхаира.

Помимо того факта, что для российского представителя это явно была неожиданная ситуация, интересно также и то, что она демонстрирует уровень информационной осведомлённости российских властей того времени о ситуации в Казахском ханстве. Очевидно, что необходимой информацией в Петербурге не владели. Но к этому моменту в новой Российской империи уже была сильная централизованная бюрократия. Не случайно среди задач экспедиции советника Ивана Кириллова в 1734 году было указано, что ему необходимо «стараться иметь верные и скорые известия о всех народах, пограничных с Россией»[117]. После постановки соответствующих задач и предпринятых усилий уровень информированности о внутреннем положении дел в Казахской степи со временем существенно возрос.

Постепенно качество информационного сопровождения российской политики на казахском направлении растёт. К примеру, уже в 1759 году в записке, написанной всё тем же Тевкелевым и советником Рычковым в коллегию иностранных дел, можно было встретить очень интересные оценки ситуации с сопутствующими рекомендациями. «А понеже разные примеры находятся, что такие степные и кочующие народы в их безсилие и изнурение ничем так не приводятся, как сами собою, то есть междоусобными их несогласиями. Особливо же в свежой памяти находится нынешнее зюнгорского народа совершенное разорение, которой китайцы всегда себе опаснейшим соседом имели и разные разорения от него видили, ибо как много они не домогались оной победить или им овладеть, но пока у их, зюнгорских владельцов, междоусобных ссор не произошло, ничего успеть в том не могли, а как нашли их друг против друга воюющих (к чему они, китайцы, может быть под рукою и побуждение делали) и совершенно изнуренных, то уже нетрудно им было всех расхитить и владение их зюнгорское вовсе опустошить. Того ради и в рассуждении киргис-кайсацкого народа самые удобные и легчайшие средства, чтоб тогда примышлять такие способы, чрез которые б владельцов и старшин между собою в разврат и несогласие приводить. Итак одних против других побуждая, напреде ими ж самими их усмирять и обезсиливать»[118]. По тексту записки видно, что официальные российские представители уже вполне чётко сформулировали слабые места казахского общества с его низкой степенью централизации власти и противоречиями внутри элиты, а также выдвигали рекомендации с методикой оказания влияния на поведение её представителей.

Но в 1731 году такого понимания ситуации у российских властей ещё не было. Тевкелев и направившие его чиновники из Петербурга, скорее всего, полагали, что хан Абулхаир является таким же полновластным правителем в своём государстве, как, к примеру, Галдан-Церен в Джунгарском ханстве или в определённой степени Аюка-хан в Калмыцком ханстве на Волге. Ещё в 1734 году указанный выше советник Кириллов должен был разъяснять императрице Анне специфику степной ситуации, что Галдан-Церен «не так как киргиз-кайсацкие ханы над своими безвластны, но оный зенгорский владелец власть над подданными имеет подобно самодержавной»[119]. В тот момент, когда российские власти отправляли Тевкелева к Абулхаиру, они наверняка думали, что присоединение Абулхаира автоматически решит все заявленные задачи.

Например, что оно откроет России дорогу в Среднюю Азию. В 1717 году при Петре I был организован поход в Хиву отряда князя Бековича-Черкасского, который закончился его разгромом. Присоединение Казахского ханства теоретически должно было автоматически вывести российские владения на границы с Хивой. Это должно было помочь, с одной стороны, реализации целей политики России, которые были поставлены ещё Петром. С другой — в Петербурге явно не хотели бы оставлять безнаказанным уничтожение российского отряда.

В России также могли рассчитывать, что Казахское ханство способно обеспечить прикрытие сибирских владений России с их степного фланга против тех же джунгар, а в случае возникновения необходимости и против Цинской империи. В 1715 году вверх по Иртышу была отправлена экспедиция Ивана Бухгольца, которая вынуждена была вернуться после неудачных столкновений с джунгарами на Ямышевском озере. Результатом данной экспедиции стало строительство Омской крепости. И хотя в 1720 году российскому полковнику Лихареву удалось также построить ещё и крепость Усть-Каменогорск, тем не менее на повестке дня оставался конфликт интересов с Джунгарским ханством из-за спорных территорий и так называемых «двоеданцев». Последние платили налоги одновременно и России и джунгарам.

И, наконец, в России могли полагать, что в случае принятия подданства Абулхаиром прекратится противостояние со взаимными набегами на границе между казахами и другими российскими подданными — казаками, калмыками и башкирами. Помимо этого имели значение также и другие обстоятельства. В частности, у Российской империи на повестке дня уже стояла война против Османской империи и Крымского ханства. Для этого ей были необходимы калмыцкие войска, особенно эффективные для действий на обширном степном фронте от Северного Кавказа до Западного Причерноморья. Естественно, чтобы в полной мере использовать военный потенциал калмыков, нужно было обеспечить их тыл со стороны казахов.

Но после возвращения Тевкелева стало очевидно, что все эти планы имеют мало шансов на реализацию. И хотя вслед за Абулхаиром с вопросом о подданстве к России обратились другие казахские ханы и султаны, например, хан Самеке и султан Батыр, для России это не могло кардинально изменить ситуацию на восточном степном направлении. Так, продолжались столкновения на границе, торговые караваны периодически подвергались нападениям.

Так, уже в 1732 году был атакован караван российского полковника Гарбера. По этому поводу Тевкелев написал 20 июня 1732 года в коллегию иностранных дел. «А он салтан (Батыр-султан), от такова их намерения (нападения на караван полковника Гарбера) унять не мог, понеже, они, кайсаки, люди вольные и ханов мало слушают»[120]. Кроме того, хан Самеке организовал нападения на башкир. Это обстоятельство потребовало его повторного вступления в переговоры по вопросу подданства. В 1734 году советник Кириллов вёз Самеке новый указ российской императрицы. В нём указывалось, что Самеке своим нападением на башкир нарушил присягу России, но тем не менее подтверждалось согласие на повторную присягу[121]. Очевидно, что для России, несмотря на все издержки, было принципиально важно закрепить ту тенденцию в отношениях с казахами, которая наметилась в связи с первой присягой ханов Абулхаира и Самеке.

В результате процесс взаимодействия России с казахами продолжал активно развиваться. В некотором смысле обращение Абулхаира с просьбой о подданстве способствовало росту российского интереса и к казахским делам и к политике на восточном направлении. 1 мая 1734 года императрица Анна одобрила так называемый «Среднеазиатский проект», подготовленный в форме записки упомянутым выше обер-секретарём Сената советником Кирилловым «Изъяснения о киргис-кайсацкой и каракалпакской ордах»[122]. В рамках реализации данного проекта в том же году для установления более устойчивых отношений с казахами и укрепления присутствия России в регион была отправлена масштабная экспедиция. Впоследствии она получила название Оренбургской, её руководителем стал сам Кириллов.

Он получил подробные инструкции, в том числе должен был построить крепость, о которой просил хан Абулхаир. Кроме того, в списке его задач находились требование получения присяги от представителей Большого и Среднего жуза, отправление торгового каравана в Бухару, проведение съёмки степей, поиск различных руд и многое другое. В то же время, в инструкциях указывалось, что если Абулхаир или другие ханы захотят иметь дом в новом городе, то строить они должны его под городом, не в его пределах[123]. То есть город изначально планировался, собственно, не для хана, как на это рассчитывал Абулхаир, а для укрепления российского присутствия на границе.

Помимо этого в инструкциях было написано, что если Абулхаир будет вести войну с Хивинским ханством, то можно будет помогать ему оружием и порохом, но не вспомогательными войсками. Кириллов должен был также надзирать и за башкирами, и за казахами. «Если же те или другие будут волноваться, то употреблять один народ против другого, сберегая русское войско»[124]. Для исполнения поручения Кириллову были предоставлены весьма значительные силы и ресурсы.

Характерно, что собственно идея строительства крупного города на окраинах Российской империи как опорной точки для укрепления её влияния предлагалась советником Кирилловым ещё до начала Оренбургской экспедиции. «И здесь в действие опять вступал тот образец стратегии расширения влияния России на окраинах, который был характерен для всего «кирилловского проекта» — основание привилегированного городского центра, выступающего в качестве основного узла российского экономического и политического влияния в регионе»[125]. В данном случае стоит отметить, что Оренбургская экспедиция, по мнению Николая Петрухинцева, как раз и стала завершающим звеном «кирилловского проекта» — «крупнейшего геополитического проекта по закреплению окраин, территориальной и торговой экспансии России в центральноазиатский и дальневосточно-тихоокеанский регионы. Проект поражает своей масштабностью: он предусматривал активное освоение Дальнего Востока, Чукотки, Камчатки, закрепление за Россией устья Амура, освоение и присоединение части американского побережья, торгово-экономическую и политическую экспансию в район Кореи, Монголии, установление торговых связей с Японией и расширение торговли с Китаем за счёт присоединения к России почти всей Средней Азии и выход на важнейшие торговые пути в центральноазиатском регионе с перспективой установления прямых торговых связей с Индией»[126].

Очевидно, что для конкретных условий 1730-х годов это был явно утопический проект, но в то же время это была программа действий для Российской империи, которая пусть значительно позже, но всё-таки де-факто была реализована. «В перспективе он (кирилловский проект. — Прим. авт.) определил все важнейшие стратегические линии внешней политики Российской империи в указанных регионах и направления её территориального роста»[127]. В данном случае для нашего исследования важно, что планы территориального расширения Российской империи в восточном направлении в принципе существовали уже в начале XVIII века и казахским ханствам в этих планах отводилась значительная роль. Хотя для их реализации у российского государства объективно ещё не было соответствующих возможностей. Но в связи с появлением таких планов интерес к Казахской степи приобрёл новый и весьма постоянный характер.

Безусловно, что такие масштабные планы опирались ещё на идеи Петра I, с которым советник Кириллов был знаком лично. Интересно также, что с точки зрения Николая Петрухинцева «одним из основных источников подобных глобальных замыслов было влияние поверхностно воспринятых западноевропейских идей в области колониальной политики. Они определили в итоге и общий дух «кирилловского проекта». Так, в тексте было написано «теперь многим кажется неимоверно, подобно сысканию Америки, чему никто из владетелей не верили, а когда Гишпанцы щастье сыскали, и лутчими частьмми Америки не одним годом завладели, то после всем жаль стало. Буде же о дальности и неспособности в проходах кто рассуждать стал, и тому представляется, что галанцы для своего интересу в Ост-Индии земли овладели, и славной город Батавию сделали, откуда богатство получают»»[128]. Неудивительно, что для постпетровской России было естественным стремление следовать примеру европейских государств с их обширными колониальными и торговыми интересами на Востоке. Особенно это было характерно для правления императрицы Анны с заметным преобладанием в составе российской элиты выходцев из Европы. А для европейской политики XVIII века обладание колониями, а также контроль торговых путей на Востоке уже имели большое значение, в первую очередь с точки зрения повышения доходности государства.

Очевидно, что для реализации всех этих планов, особенно, что касается доступа к торговле со Средней Азией, Индией и Китаем, ключевое значение имел контроль над казахскими ханствами. В этом смысле инициатива хана Абулхаира предоставила удобный повод для активизации восточной политики России. Пусть даже последняя опиралась на не слишком реалистичные для своего времени планы. Но в то же время их существование может объяснить повышенное внимание российских властей к казахским делам в 1730-х годах и готовность пойти ради её осуществления на большие затраты. По крайней мере, экспедиция Кириллова, с учётом всех поставленных перед ней масштабных задач должна была стать весьма затратным для России мероприятием. Следовательно, у Петербурга должна была быть более серьёзная мотивация, нежели взаимодействие с обратившимися с просьбой о подданстве казахами.

Появление столь значительной военной экспедиции Кириллова, в том числе с целью строительства большого количества крепостей и укреплённых пунктов в Башкирии, вызвало самое серьёзное беспокойство у ранее обладавших значительной автономией башкир. «Построение городов на Янке и утверждение на сей реке постоянной границы, окружая башкиров русскими поселениями и войсками, не могли не казаться им опасными»[129]. Вследствие появления новых укреплённых линий башкирские земли оказывались внутри российской территории, становились внутренней провинцией Российской империи. Башкиры теряли свою автономность, а также свободу манёвра, что приводило к снижению уровня их самостоятельности и повышало степень зависимости от России. В результате всех этих опасений в Башкирии в 1735 году началось восстание.

Тем не менее, несмотря на начавшееся башкирское восстание и нападения башкир на отряды экспедиции Кириллова, 31 августа 1735 года на месте слияния рек Яика и Ори всё же был заложен город Оренбург. Таким образом, Петербург формально ответил на просьбу хана Абулхаира о строительстве на границе со степью города, который мог бы, по замыслу хана, обеспечить усиление его позиций в степи. Но как показывали инструкции Кириллова, передавать город хану российские власти не собирались.

Но это было бы и нелогично. Для самой России строительство такой крепости, как Оренбург, означало занять стратегически важную позицию на границах со степью. С одной стороны, в качестве опорного пункта она обеспечивала возможности проведения политики России в отношении новых подданных в Казахской степи. С другой — Оренбург и построенные несколько позже линии пограничных крепостей позволяли укрепить влияние России среди подвластных ей кочевников внутри российской территории. В частности, новые крепости отделили башкир от Казахской степи.

Сам город Оренбург переносили ещё дважды, в 1741 и 1743 годах, пока он не был окончательно размещён на месте слияния рек Сакмара и Яик. Тем не менее на прежнем месте осталась Орская крепость. В целом в приграничье России со степью велось весьма активное крепостное строительство. Именно крепости должны были не просто обозначить границу России, они призваны были сдерживать кочевые народы, и одновременно ограничивать их самостоятельность. Причём как внутри страны, так и вне пределов её границ.

Для Российской империи, как для земледельческой империи, такая политика была вполне естественной, для неё была важна подконтрольность подданных. Необходимость договариваться с кочевыми подданными — с башкирами, калмыками, казахами, могла допускаться только в качестве временной меры. С этой точки зрения использование тактики строительства линий крепостей позволяло постепенно закреплять за собой новые куски территории, в том числе с излишне самостоятельным кочевым населением и в гораздо более удобных условиях постепенно интегрировать их в состав империи.

Причём речь шла не только о принуждении кочевников к интеграции, но и о создании условий для начала заселения новых территорий русским населением. В частности, в Восточной Сибири «с постройкой Омской крепости в 1716 году начался новый этап в заселении Прииртышья. Защищённый с юга Тарский уезд начал заселяться более интенсивно»[130]. Крепости ограждали русских переселенцев от внешних угроз, в том числе от нападений кочевников. Кроме того, они обеспечивали условия для активизации процесса изъятия земель у местного населения. В этой связи показателен пример Башкирии. «К середине 50-х годов XVIII века в крае (в Башкирии. — Прим. авт.) насчитывалось 53 крепости и 40 редутов. Земли вокруг них в радиусе 10–12 вёрст, чаще больше, заняли солдаты, офицеры и другие жители. В результате башкиры потеряли около двух миллионов десятин своих вотчинных земель»[131]. Если же сами кочевники оказывались во внутренних районах империи, им необходимо было или адаптироваться к ситуации, или попытаться тем или иным способом избежать изменения привычного образа жизни. В последнем случае традиционно у кочевников было только два возможных варианта действий — или вооружённое сопротивление, как у башкир, или откочёвка.

Здесь стоит отметить, что принятие казахами российского подданства в принципе резко ухудшило положение башкир по отношению к Российской империи. Объективно снижалось их значение для России в качестве военной силы, способной защищать границы империи. А если они теряли такое значение, тогда было логично ожидать, что статус башкир будет приближаться к другим народам внутренних провинций российского государства, например, поволжских татар и других. «Основная масса мордвы, чувашей, марийцев, удмуртов и татар, бывших «ясачными людьми», потеряла в 1718 и 1724 году свой особый статус и была включена в категорию государственные крестьяне. В связи с этим их повинности и налоги значительно повысились»[132]. Кроме того, башкиры фактически потеряли свой стратегический тыл в степях Казахстана. После 1731 года вследствие развития связей казахов с Россией башкиры больше не могли рассчитывать на поддержку казахских племён. Например, в том случае если у них возникла бы необходимость организации вооружённого сопротивления российским войскам. И, соответственно, они не могли больше рассматривать казахские степи в качестве места для откочёвки в случае появления намерения уйти из-под влияния российской власти.

Восстание в Башкирии 1735–1740 годов это наглядно продемонстрировало. Казахи приняли весьма активное участие в его подавлении. Ещё в 1731–1732 годах казахи и башкиры в прежнем режиме совершали активные нападения друг на друга, в одном из них участвовал хан Самеке. Это была привычная для степных народов система отношений, или, вернее, взаимодействия. Но после начала башкирского восстания восставшим пришлось иметь дело одновременно и с русскими войсками, и с казахами. Например, в июле-августе 1737 года казахи напали одновременно на Ногайскую и Сибирскую дороги[133]. В августе того же года хан Абулхаир прибыл к башкирам. Насколько тяжёлым было их положение, говорит тот факт, что в 1738 году они обратились к хану Абулхаиру с предложением стать башкирским ханом[134]. В условиях продолжающегося восстания в Башкирии стать ханом башкир означало вступить в открытый конфликт с Россией.

Хотя сам Абулхаир, скорее всего, смотрел на ситуацию под другим углом. Он предлагал свои посреднические услуги в отношениях между восставшими и российской администрацией, полагая, что Россия уступит ему власть над башкирами в обмен на наведение порядка. Башкиры в свою очередь могли рассчитывать, что Абулхаир либо поможет им в борьбе против русских войск, либо предоставит возможность восставшим уйти из русских владений и переселиться в казахские степи. Потому что если бы им были нужны посреднические усилия, они не предлагали бы Абулхаиру ханство. Характерно, что кроме Абулхаира башкиры обращались за помощью также и к султану Бараку. «Последний обещал поддержать восставших, если признают ханом его сына Шигай-султана»[135]. Но для российских властей в принципе было неприемлемо, если бы башкирским ханом стал бы кто-нибудь из казахских ханов или султанов. Это могло осложнить ситуацию с подавлением восстания.

Башкиры были восставшими подданными России, их территории имели для империи большое стратегическое значение. Поэтому восстание необходимо было подавить. В то время как отношения России с казахами только начинали выстраиваться. Кроме того, у России в регионе не было значительных военных сил. Соответственно, даже теоретическая вероятность того, что казахи хотя бы частично смогут выступить на стороне башкир, представляла большую проблему. Поэтому российские власти приняли экстренные меры против возможного союза между казахами и башкирами. 21 апреля 1738 года Абулхаир вместе с одним из лидеров башкирского восстания Кусяком Султанкуловым приехал в Оренбург, где российские власти последнего арестовали. Затем его казнили[136]. Естественно, что таким образом авторитету Абулхаира среди башкир был нанесён сильнейший удар.

В то же время ожесточённость восстания в Башкирии привела к тому, что российские власти увеличили масштабы крепостного строительства в регионе. В частности, в дополнение к Оренбургу, крепостной линии по Янку и крепостям на территории собственно Башкирии, Кириллов принял решение построить ещё и линию Яик — Самара. Линии крепостей становились границами империи. Вернее, они обозначали те внутренние земли, которые Россия надёжно контролировала. Одновременно они отделяли одних подданных России от других, в данном случае башкир от казахов. В последующем перемещение линий крепостей вглубь степных территорий означало территориальное расширение Российской империи. Позднее казахам пришлось столкнуться с этой тактикой российских властей.

Стоит ещё раз обратить внимание на то, насколько возросли возможности российского государства после реформ Петра. Строительство стольких крепостей и опорных пунктов, так же как и содержание на границе большого количества вооружённых людей, требовало весьма серьёзных затрат. Напомним, что в 1730-х годах помимо Оренбурга, Орской крепости, Нижнеяицкой линии по Янку строятся ещё линия Яик — Самара, Тарская линия в Сибири, крепости по Иртышу — Семипалатинская и Усть-Каменогорская. Кроме того, в 1739 году на реке Терек началось строительство Кизлярской пограничной линии. В допетровской России просто не нашлось бы столько средств для финансирования такого масштабного строительства, собственно, как и для ведения активных наступательных войн в степных условиях.

В 1735 году начинается русско-турецкая война. Это была первая война России с Турцией после неудачи Прутского похода Петра I. Война началась походами русской армии в степи Причерноморья, в Крым и на Северный Кавказ. Характерно, что основным противником России на начальном этапе войны были в первую очередь не собственно турки, а Крымское ханство. Этому государству были лояльны многочисленные объединения тюркоязычных кочевников от Молдавии до Каспийского моря, от Буджакской орды на крайнем западе до Едисанской и Джамбулукской орд на востоке, на Северном Кавказе. Причём характерно, что едисанцы и джамбулукцы до начала XVIII века проживали в Поволжье и входили в состав Калмыцкого ханства. Они откочевали на Северный Кавказ только в 1724 году на фоне междоусобиц среди калмыков[137]. Едисанцы и джамбулукцы были последними осколками Ногайской Орды, той её части, которая проживала в Поволжье.

В целом большая часть племён степей восточной части Причерноморья и всего Северного Кавказа ранее входила в состав Ногайской Орды. Её падение было главным образом связано с установлением Россией контроля над Волгой в середине XVI века. В результате Ногайская Орда стала быстро слабеть, в ней началась борьба между сторонниками пророссийской и протурецкой ориентации и в результате ногайцы проигрывают переселившимся с востока монголоязычным калмыкам, которые после примерно 1630 года начинают доминировать в Поволжье. Оставшиеся ногайцы из восточной части бывшей Ногайской Орды или подчиняются калмыкам, или присоединяются к казахам. В то время как западные ногайцы признали власть Крымского ханства.

К 1730-м годам калмыки были естественными союзниками России в борьбе с тюркоязычными кочевниками Причерноморья и Северного Кавказа. С одной стороны, они были незаменимы для ведения степной войны. С другой — имел значение религиозный фактор, калмыки были буддистами, что позволяло России полагаться на их лояльность. Потому что война велась не только против Крымского ханства, но и против Османской империи, правитель которой одновременно являлся халифом всех мусульман. Соответственно, религиозный момент здесь имел значение.

Но для того чтобы российские власти могли эффективно использовать калмыцкую конницу против Крымского ханства, им необходимо было обеспечить тыл. Потому что существенная её часть должна была прикрывать собственные улусы от нападений с востока со стороны казахов. Естественно, что принятие подданства России Абулхаиром и рядом казахских племён теоретически должно было позволить хотя бы частично снять эту проблему и освободить калмыцкие войска для войны против Крымского ханства. Но полностью решить вопрос так и не удалось.

В 1737 и 1738 годах казахские отряды переправлялись через Волгу и наносили удары по калмыцким кочевьям. В частности, была захвачена ханская ставка, в связи с чем хан Дондук-Омбо писал письмо в коллегию иностранных дел, что были «захвачены документы, книги и бурханы» (речь идёт о статуях Будды. — Прим. авт.)[138] Дело дошло до того, что императрица Анна Иоанновна писала хану Абулхаиру в апреле 1738 года, чтобы он, «охраняя свою подданническую должность, изволил собрать из киргизцев тех солтанов и старшин, кои были в том набеге и наведаться, у кого из упомянутых бурханов и книг, что есть»[139]. Понятно, что для Российской империи в разгар войны с Османской империей набег казахов на калмыков за Волгу был большим ударом по репутации. Собственно, начатое Кирилловым строительство Нижнеяицкой линии и должно было разделить калмыков и казахов. Река Яик должна была стать границей между ними.

Характерно, что Россия отказалась привлекать к войне с Османской империей казахов. В данном случае могли иметь значение два момента. Первый — кочевые племена Причерноморья и Северного Кавказа были родственны казахам. Соответственно, вставал вопрос лояльности, потому что война велась очень жёстко. Второй момент был связан с тем, что российские власти вооружали калмыков, которые обладали собственной артиллерией, и снабжали их огнестрельным оружием и порохом. Но калмыки всё-таки были изолированной группой монголоязычных кочевников-буддистов. В России явно не хотели вооружать ещё и казахов. В частности, в 1740 году в ответ на просьбу предоставить несколько пушек для войны с Хивой «в пушках Абулхаиру было решительно отказано под тем предлогом, что в новозаложенных крепостях их находится очень мало»[140]. Потому что наличие артиллерии могло резко увеличить военные возможности казахских формирований. В Петербурге не хотели рисковать в условиях неопределённости с их статусом по отношению к России.

В этот период основным контрагентом России в Казахской степи оставался хан Абулхаир, хотя у российских властей к нему и были вопросы в связи с его позицией по отношению к башкирскому восстанию. Скорее всего, именно в связи с этим в 1738 году в городе Орск была проведена его повторная присяга на российское подданство. К этому моменту уже было очевидно, что планы Абулхаира усилить свою власть в Казахской степи с российской помощью не имели особых шансов на успех. Кроме того, инцидент с арестом предводителя башкирских повстанцев из свиты Абулхаира наглядно продемонстрировал пределы его самостоятельности.

Заметим, что Россия в этот период времени была готова принять в подданство практически всех влиятельных казахских лидеров, не отдавая приоритет именно Абулхаиру. В частности, письма с предложением приехать в Орск были направлены в Средний жуз султанам Абулмамбету и Аблаю. Хотя они в этот раз, в 1738 году, не приехали, сославшись на отдалённость своего проживания. Но для Абулхаира сам факт отправки такого приглашения был весьма показателен. Россия не собиралась делать ставку в своей казахской политике исключительно на Абулхаира. Кроме того, строительство города на границе со степью не обеспечивало Абулхаиру желаемых преимуществ, город вообще не находился под его управлением. Если хан хотел получить на границе с Россией некий аналог присырдарьинских городов, которые обеспечивали опору власти казахских ханов, то он явно ошибся.

Характерно, что в этой ситуации Абулхаир и его семья начинают просить у России построить для них город уже на Сыр-Дарье. В 1740 году во время встречи с новым российским представителем князем Урусовым в Оренбурге об этом говорят сыновья Абулхаира Нуралы и Ерали[141]. Выбор местоположения для нового города интересен тем, что оно находилось очень далеко от границ России и, соответственно, от возможного влияния со стороны российской администрации. В связи с чем Абулхаир мог рассчитывать, наконец, всё-таки реализовать свою идею иметь опорный пункт для укрепления власти в степи. «При этом хан предполагал, что возведение нового города будет полезно не только для усиления внутриполитического значения ханской власти, но и в интересах потенциальной защиты казахского населения от внешних врагов, «дабы от неприятелей-персиян и зюнгорских калмык безопасно было»»[142].

Но такое решение не могло отвечать интересам России при всей заманчивости идеи укрепиться на границах со Средней Азией. К примеру, ещё в упомянутой выше инструкции Кириллову от 1735 года была рекомендация «завести на Аральском море пристань и вооружённые суда»[143]. Однако Аральское море и Сыр-Дарья были слишком далеко. К 1740 году наверняка уже стало очевидно, что будет невозможно поддерживать необходимые коммуникации с укреплёнными пунктами на юге Казахской степи. Кроме того, к этому моменту советник Кириллов с его обширными геополитическими планами, в том числе в отношении Аральского моря, уже умер. Тем более что российская администрация не могла не учитывать сложности с обеспечением только что построенных крепостей в Башкирии и степном приграничье. В частности, в первую зиму большая часть гарнизона Оренбургской крепости погибла от голода и обморожений[144].

В определённом смысле постановка вопроса о городе на Сыр-Дарье говорит о недооценке ханом Абулхаиром России. История с Оренбургом и Орском должна была наглядно продемонстрировать, что никто не собирается отдавать ему город. Но хан всё же полагал, что сможет заинтересовать Россию укреплением её позиций у границ со Средней Азией. Помимо этого он мог сделать акцент на том, что если он будет контролировать территорию от Яика до Сыр-Дарьи, то это поможет обеспечить безопасность торговых караванов. В обмен он мог рассчитывать на реализацию своих интересов при сохранении отношений с Россией. В конце концов, на большом расстоянии он мог быть более самостоятельным правителем, чем непосредственно у российских границ.

По сути, это уже было похоже на стремление уйти от слишком сильного государства, отношения с которым наверняка начинали тяготить хана. Тем более когда речь шла о хане с такой историей самостоятельного правления, какая была у Абулхаира. При этом он мог наблюдать все более активные контакты российской администрации с его конкурентами на власть в степи. Так, во время встречи казахской элиты с князем Урусовым в 1740 году в Оренбурге присягу на подданство России приняли хан Среднего жуза Абулмамбет и султан Аблай[145]. Характерно, что во время встречи с казахами и принесения ими присяги Урусов провёл демонстративную казнь 100 участников башкирского восстания. По мнению Петрухинцева, казнь «была своего рода средством психологического давления на казахскую элиту»[146]. Но для казахских лидеров в это время данное обстоятельство не имело большого значения. Это касалось отношений России и башкир. И маловероятно, что хан Абулмамбет, султан Аблай и другие рассматривали ситуацию с башкирами применительно к себе как новым российским подданным. Для них более важное значение имел джунгарский вопрос.

По крайней мере, хан Абулмамбет на тот момент контролировал бывшую столицу Казахского ханства город Туркестан. Он был выбран ханом Среднего жуза в 1739 году после убийства в Ташкенте хана Жолбарса. Его приезд в Оренбург и принесение присяги на подданство России было связано одновременно и с продолжающимся соперничеством с Абулхаиром и с возникновением новой угрозы со стороны джунгар.

Безусловно, что новое наступление джунгар в 1739 году сыграло свою роль в визите Абулмамбета и Аблая к российской границе в 1740 году. В 1739 году крупные силы джунгар под руководством нойона Церена-Дондоба нанесли удар по кочевьям Среднего жуза в междуречье Ишима и Иртыша, в 1740 году нападение повторилось[147]. После долгого перерыва, связанного с войной Джунгарского ханства с империей Цин, джунгары снова становились большой проблемой для казахских ханств. Маньчжурско-джунгарская война завершилась мирным договором в 1739 году. Границей между Цин и Джунгарией «стал Монгольский Алтай. Территория к востоку от них признавалась принадлежащей Халхе, а к западу от неё Джунгарскому ханству. В итоге ойратское государство потеряло значительную часть своей первоначальной территории»[148]. Завершение войны джунгар и Цинов означало, что у джунгар освободилась армия. Соответственно, они могли использовать её для компенсации своих территориальных потерь. Хотя ситуация в 1739–1740 годах для казахов ещё не была критической, но для Абулмамбета уже было логично на всякий случай искать поддержку у Российской империи.

Но и внутренний фактор также имел значение. Представители соперничающей друг с другом казахской элиты не могли не учитывать тех возможностей, которые Абулхаир теоретически мог приобрести от сближения с Россией. В таком контексте принятие российского подданства для Абулмамбета могло быть тактическим ходом, чтобы не дать возможности усилиться сопернику — хану Абулхаиру.

Между прочим, после принесения присяги Абулмамбетом и Аблаем сыновья Абулхаира «Нурали и Ерали, избегая встречи с Абулмамбетом, не только не приехали по приглашению на праздник (в честь принесения присяги. — Прим. авт.), но в тот же день откочевали от Оренбурга, не простясь с князем Урусовым»[149]. Для семьи Абулхаира торжественный приём, устроенный Урусовым в честь Абулмамбета и Аблая означал, что она теряет исключительность своих отношений с Россией.

Напомним, что о реальной зависимости казахских ханств от России речи пока не шло. Поэтому принятие присяги ещё не было обременительным для казахской элиты. В то же время, теоретически оно могло обеспечить в трудный момент поддержку такого сильного государства, как Российская империя. Хотя у России в этот момент в регионе не было войск, особенно таких, которые могли бы вести степную войну против многочисленной джунгарской армии. Соответственно, казахи не могли рассчитывать на поддержку русской армии. Это стало очевидным, когда в 1741 году Галдан-Церен начал масштабное наступление на казахов, Россия не имела других возможностей повлиять на ситуацию, кроме дипломатических. Кроме того, Россию больше беспокоила безопасность собственной территории, которая в случае конфликта могла оказаться под ударами джунгар.

Зимой 1741 года джунгарская армия под командованием Септеня нанесла поражение сначала Аблаю на Ишиме, затем Абулмамбету на реке Илек. При этом Аблай попал в плен. В 1742 году другая джунгарская армия совершила поход на Сыр-Дарью и взяла под свой контроль Туркестан и Ташкент. В очередной раз, как и в 1723 году, сказалась раздробленность казахских ханств и отдельных племён. В отличие от джунгар с их централизацией власти и армией под единым командованием, казахи были не в состоянии быстро собрать ополчения разных, пусть даже весьма многочисленных племён. В результате джунгары последовательно наносили поражение отдельным казахским правителям и племенам.

Характерно, что в момент начала нового джунгарского наступления Абулхаир находился на нижнем течении Сыр-Дарьи. Здесь он и его семья с 1740 года были активно вовлечены в политические процессы в Хивинском ханстве. В 1740 году на Среднюю Азию совершил поход правитель Ирана Надир-шах. Он был выходцем из тюркоязычного кызылбашского племени афшар. Кызылбышские племена составляли военное сословие в иранском государстве Сефевидов, которое в 1720-х годах пало под ударами пуштунов из племени гильзай. Сам Надир-шах выдвинулся во время борьбы против гильзаев. В этой борьбе он опирался на пуштунов из соперничающего с гильзаями племени абдали, сегодня мы их знаем как дуррани.

В 1739 году в битве при Карнале Надир-шах разбил армию империи Великих Моголов в Индии и захватил их столицу Дели, что принесло ему огромную военную добычу, около 700 млн. рупий[150]. Располагая весьма значительными средствами, Надир-шах мог содержать большую армию, в основном из кочевников кызылбашей и пуштунов, и вести наступательные войны по всем стратегически важным для Ирана направлениям. Одним из таких направлений была Средняя Азия. Бухарский эмират сразу признал зависимость от Надир-шаха, в то время как хивинский хан Ильбарс решил оказать сопротивление. Иранцы разбили хивинцев и казнили Ильбарса.

Ильбарс был двоюродным братом Абулхаира и поэтому неудивительно, что 5 ноября 1740 года Абулхаир по приглашению хивинской элиты был провозглашён ханом Хивы. Хивинцы, скорее всего, полагали, что смогут таким образом остановить Надир-шаха. Их главные опасения наверняка были связаны с тем, что кызылбаши в частности и иранцы в целом были приверженцами шиитского направления в исламе. Кроме того, Хива в отличие от Бухары находилась в непосредственной близости от Ирана. В любом случае хивинская элита пригласила Абулхаира, потому что рассчитывала одновременно как на военные возможности лояльных ему казахских племён, так и на то, что поддержку ему окажет Российская империя, подданным которой он являлся.

Наверняка большую роль в приглашении Абулхаира в Хиву сыграло письмо Надир-шаху от императрицы Анны, где говорилось о том, что Абулхаир является российским подданным. Это письмо ему доставили 2 ноября, а 4 ноября Абулхаира пригласили стать ханом в Хиве[151]. Хивинцы могли подумать, что казахский хан пользуется российской поддержкой, включая военную, и именно это остановит Надир-шаха. Но уже 11 ноября Абулхаир вынужден был срочно покинуть Хиву. Это произошло после того, как Надир-шах, несмотря на письмо российской императрицы, потребовал от Абулхаира лично явиться к нему в лагерь.

Проблема в данном случае была в том, что всем участникам событий вокруг Хивы, включая Надир-шаха и хивинских беков, было очевидно, что кроме нескольких русских офицеров, у Абулхаира нет и не ожидается поддержки российской армии. В то время как его собственные силы из числа казахов были слишком незначительны, чтобы противостоять армии Надир-шаха, которая только что разгромила армию империи Великих Моголов, одерживала победы над Османской империей и пуштунскими племенами. Поэтому хивинцы не стали рисковать и Абулхаир был вынужден бежать.

В истории Казахстана угроза со стороны Надир-шаха традиционно рассматривалась в качестве одного из тех внешних факторов, которые угрожали безопасности казахов. «Откочёвка казахов на юг и юго-восток также не могла состояться в связи с большой опасностью завоевания южных районов Казахстана армией персидского шаха Надира. Для населения Младшего жуза была вполне реальной перспектива продвижения персидских войск на северо-восток, в казахские степи»[152]. Однако здесь стоит отметить, что наступательные походы Надир-шаха преследовали вполне чёткие цели.

Во-первых, он стремился получить военную добычу, например, как в Индии, для финансирования своей армии. Это было типичной моделью поведения для государства, военная мощь которого опиралась на наёмную военную силу, состоящую в основном из кочевников. Во-вторых, он хотел приобрести новых налогоплательщиков. В-третьих, его целью была защита подконтрольных ему налогооблагаемых территорий от угрозы внешних нападений. Отсюда его походы в современный Афганистан, чтобы предотвратить удары со стороны пуштунов и хазарейцев, а также в горный Дагестан. Поход на Хиву был связан не столько с приобретением новых зависимых территорий, сколько с необходимостью обезопасить северные иранские границы.

Соответственно, Хива была ему необходима в первую очередь как зависимая территория на границах с Ираном. Поэтому после бегства Абулхаира он посадил на хивинский трон Тагир-хана. Задачи завоевания казахских степей перед Надир-шахом не стояло. Уже в 1741 году он отправился в поход на Дагестан. Заметим, что Тагир-хан был более приемлем для Надир-шаха, потому что в первую очередь он не представлял казахские племена, а во вторую очередь он не был подданным России.

В первом случае правителю Ирана не было нужно, чтобы у его северных границ образовалось крупное объединение кочевников, в которое могли войти не только казахи, но и местные узбеки, а также и туркмены. Такое объединение могло бы угрожать иранскому Хорасану. В этом смысле Абулхаир был опасен для иранских интересов. Во втором случае утверждение на ханстве в Хиве ещё и российского подданного означало, что на границах с Ираном вместо слабого Хивинского ханства может теоретически утвердиться могущественная Российская империя. Естественно, что это также не отвечало интересам Ирана.

Поэтому ни Абулхаир, ни его сын Нуралы, который убил хана Тагира и в конце 1740 — начале 1741 года несколько месяцев был ханом Хивы, не могли устроить Надир-шаха. Нуралы в итоге пришлось бежать из Хивы. Очень ёмко сформулировал суть проблемы Надир-шаха для казахов Алексей Левшин. «Как ни силён был урок, нанесённый киргиз-казакам зюнгарами, но гораздо опаснее была туча, грозившая им с юго-запада. Страшный для Азии шах Надир приближался тогда к Хиве и, покорив её, легко мог напасть на орды казачьи, почему кабинет петербургский уже принял меры к укреплению сколь возможно надёжнее новой границы своей по Уралу. Предосторожность сия оказалась излишней, ибо Надир прошёл мимо степей киргиз-казачьих, не обратив на них внимания. Он не мог не знать, что покорение народа кочевого вообще трудно, а добыча от завоевания оного ничтожна, и потому, нимало не удивительно, что он оставил киргиз-казаков в покое»[153]. Напомним, что для выходцев из числа кочевников, которые правили оседлыми государствами в Азии, главное было ликвидировать угрозу нападений со стороны степных конкурентов. Так действовал Тимур, совершая походы на север в Золотую Орду в последней трети XIV века, так действовал и Надир-шах. Очевидно, что ему не было необходимости завоёвывать казахов. Это потребовало бы слишком больших усилий и не имело никакого смысла в ситуации, когда у Надир-шаха его обширные интересы были связаны с Индией, Османской империей, Кавказом и другими территориями.

В этой связи вряд ли можно утверждать, как это делает Ирина Ерофеева, что Абулхаир решил «завязать тесные личные контакты с джунгарским ханом и пообещать ему принять джунгарское подданство на определённых условиях, рассчитывая тем самым оттянуть сроки вероятных вторжений ойратов в казахские степи и использовать выигранное время для того, чтобы решить хивинскую проблему»[154]. Собственно, ни Хива, ни Надир-шах вряд ли представляли собой проблему для казахов и не имели для них существенного значения. По крайней мере такого, какое имела джунгарская проблема, особенно после нападений 1741 и 1742 годов.

Несомненно, что внутриполитическая конкуренция в борьбе за власть между Абулхаиром и Абулмамбетом привела к тому, что ни в 1741, ни в 1742 году Абулхаир не участвовал в войне против джунгар. В 1742 году на фоне военных успехов Галдан-Церен направил казахским ханам и султанам требование выдать заложников-аманатов, уплатить ясак в размере одна лисица-корсак со ста дворов. Весной 1742 года общее собрание казахских ханов и султанов Младшего и Среднего жуза приняло решение удовлетворить требование джунгарского хунтайджи[155]. Понятно, что для джунгар было важно получить формальное подчинение казахов. Поэтому выдвинутое ими требование выплаты ясака носило символический характер. Тот же Старший жуз в это время платил больше и к тому же был обязан джунгарам военной службой.

Безусловно, что джунгары не могли не учитывать, что казахские ханы и султаны, пусть также формально, но всё же являются подданными России. У Джунгарского ханства с XVII века была своя система отношений с Россией в Сибири и на Алтае. Здесь давно существовала проблема «двоеданцев», то есть тех, кто платил ясак одновременно двум сторонам. В 1715 году джунгары атаковали российскую военную экспедицию Бухгольца. Но в середине XVIII века ситуация уже заметно изменилась. В XVII и начале XVIII века джунгары ещё вели войну с империей Цин за Халху и Тибет. К 1740-м годам они эту войну уже проиграли. В этой ситуации они не могли начинать войну ещё и с Российской империей.

Кроме того, у них был опыт последней войны против Цин, которая в том числе велась силами зависимых от Китая монголов из Халхи. Джунгары, скорее всего, отдавали себе отчёт, что данная ситуация вполне могла повториться и на западе. В частности, у России были все возможности поддержать против них казахов, а это резко изменило бы стратегическую ситуацию. Хотя, безусловно, была и существенная разница. К началу XVIII века Цины полностью контролировали монголов из Халхи, частично они были включены в маньчжурские знаменные войска. Более того, степная война в основном финансировалась за счёт монголов.

В то время как Россия в отличие от Цин ещё не контролировала казахов. Кроме того, российские власти не предоставляли казахам оружие и артиллерию. Но джунгары наверняка были хорошо осведомлены о том, что Россия активно использовала родственных им калмыков в войнах против Османской империи и обеспечивала их оружием, порохом и артиллерией. Ничто не мешало России сделать то же самое в отношении казахов, которые были бы только благодарны за поддержку против джунгар. Точно так же Россия вполне могла усилить казахские войска собственными формированиями, например, за счёт зависимых кочевых народов — калмыков, башкир, отчасти татар. В этом случае Джунгарское ханство оказалось бы втянуто в войну с ещё одной крупной земледельческой империей, пользующейся полной поддержкой его давних противников — казахов.

Но и Россия оказалась в непростой ситуации. Если бы казахи перешли в подданство Джунгарского ханства, что в 1742 году было вполне вероятно, то на границах России оказались бы не разрозненные казахские владения, а мощная кочевая империя с высокой степенью концентрации политической власти. В этом случае России было бы сложно оборонять такую протяжённую линию крепостей от Иртыша до Яика против настолько подвижного и мощного противника.

По мнению Владимира Моисеева, «в 1742–1745 гг. русское правительство и оренбургская администрация предпринимали энергичные военно-дипломатические меры, направленные на предотвращение сближения Среднего и Младшего жузов с Джунгарией. Призрак объединения казахских ханств с Джунгарией и возможного возникновения близ границ России в Сибири могущественного кочевого государства вызывал серьёзные опасения у правящих кругов Российской империи»[156]. Соответственно, Россия должна была предпринять все усилия, чтобы казахи не перешли в подданство Джунгарии. В частности, очень любопытна инструкция, выданная Тевкелеву. 25 июня 1745 Коллегия иностранных дел направила в Оренбург А. Тевкелева «для поднятия тамошних (казахских. — Прим. В.М.) владелцов на зенгорцев, ежели этого сделать будет невозможно, тогда стараться «дабы они к зенгорской стороне не пристали и от себя шатости не учинили»»[157].

В результате в 1742–1743 годах происходила активная дипломатическая игра между русскими и джунгарскими представителями с активным участием казахской стороны. В июне 1742 года Абулхаир отправил в Оренбург на имя Неплюева письмо, присланное ему Галдан-Цереном с предложением подданства и своё письмо, где подтвердил свою лояльность России. Одновременно он предлагал под видом аманатства удержать Абулмамбет-хана, а также султанов Барака и Батыра с тем, чтобы они не перешли в подданство джунгар[158]. Хотя Абулхаир сам также поддерживал отношения с Галдан-Цереном, но в данной конкретной ситуации он предпочёл в большей степени ориентироваться на Россию.

Скорее всего, это было связано с тем, что его соперник Абулмамбет уже отправил своего сына в аманаты к джунгарам и была высока вероятность возникновения его постоянной зависимости от Джунгарского ханства. В частности, в связи с большой заинтересованностью Галдан-Церена в подданстве Среднего жуза, он готов был рассматривать среди прочих моментов ещё и передачу Абулмамбету Туркестана и Ташкента. Поэтому Абулхаир и предлагал российским властям задержать своих конкурентов с тем, чтобы остаться в степи главным игроком на политической сцене. Но российские власти вполне отдавали себе отчёт, что для них невыгодно убирать конкурентов Абулхаира из степи. Его усиление означало бы большую зависимость от него российской политики в степи. Гораздо более выгодно было поддерживать высокий уровень конкуренции, когда каждый из представителей казахской элиты рассчитывает на поддержку со стороны России и ведёт борьбу за её получение.

8 августа 1742 года в Орск прибыл Абулхаир, представители Галдан-Церена, а также старшины в основном Младшего и Среднего жузов. На встрече губернатор Неплюев заявил джунгарским послам, что казахи Среднего и Младшего жузов являются подданными Российской империи и не имеют права устанавливать отношения с иностранными государствами и давать им заложников[159]. Скорее всего, с целью закрепить произведённое впечатление на джунгарских представителей в Орске была проведена также церемония присяги Абулхаира и ряда других представителей казахской элиты на верность новой императрице Елизавете. Это была уже третья присяга Абулхаира России.

Позже присягу принесли также Абулмамбет и султан Барак. Однако в это же время у них были заложники у Галдан-Церена. Но зависимость казахов Среднего жуза от Джунгарского ханства в этот момент всё ещё носила формальный характер. Например, в связи с этим очень показательна была история с самозванцем Карасакалом. Он бежал из Башкирии после поражения восстания и скрывался среди казахских племён. В связи с тем, что он выдавал себя за Шону, так звали брата Галдан-Церена, который после прихода своего брата к власти бежал из Джунгарии к волжским калмыкам, было вполне объяснимо стремление джунгарского хунтайджи заполучить самозванца. Но казахи Среднего жуза так и не выдали Карасакала, а Галдан-Церен не имел возможности оказать на них давление.

В сентябре 1742 года Россия направила к Галдан-Церену посольство Карла Миллера, которое должно было проинформировать его, что казахи являются подданными Российской империи. Хотя Миллер и не смог попасть к Галдан-Церену, считается, что именно его посольство помогло освободить из джунгарского плена султана Аблая. В 1743 году в Санкт-Петербурге были проведены российско-джунгарские переговоры, на которых было заявлено, что нападения джунгар на казахов, требования от них дани и заложников затрагивают интересы России и могут вызвать с её стороны ответные меры военного характера[160]. Надо отметить, что в этот момент вопрос о казахах был только частью всей системы отношений России с Джунгарским ханством.

В частности, джунгары настаивали на эвакуации Усть-Каменогорской крепости, а в 1744 году их отряд разрушил Чарышский рудник. 17 марта 1743 года на тот момент глава Оренбургской комиссии Иван Неплюев и губернатор Сибири Алексей Сухарев подготовили совместную записку о ситуации на российско-джунгарской границе. Среди прочих моментов в ней отмечалось, что «хотя от оного зюнгорского владельца к сибирским границам никакого неприятельского предвосприятия ныне нет, но затейные его претензии при случаях всегда продолжаются, чтоб по Омскую крепость ему отдать, и так Кузнецкой, Томской, Красноярской, Малышевской и Бикатунской уезды в той же претензии заключает. А сверх того не только с подданного ея императорскаго величества барабинского народа и живущих в Кузнецком ведомстве и по реке Бие иноверцев усилством своим дань повсягодно вымогают, и весь тот народ присвоить себе стараются»[161].

В 1745 году в Сибирь в связи с джунгарской угрозой были передислоцированы подразделения регулярной армии, состоявшие из 2 пехотных полков и 3 конных полков[162]. Естественно, что в этой ситуации российская сторона была точно так же заинтересована в поддержке казахов, как и казахи в поддержке России. В данном случае произошло совпадение интересов. Для России лояльные кочевники казахи были необходимы для противостояния с недружественными кочевниками — в данном случае джунгарами. Естественно, что это повышало значение казахов для Российской империи и давало им возможность сохранять свою фактическую самостоятельность.

Между тем положение Джунгарского ханства постепенно осложняется. Слабым местом для джунгар оказалась Средняя Азия. Здесь постепенно завершается период междоусобиц. По сравнению с 1720-ми годами среднеазиатские государства усиливаются. В 1745 году правитель Ходжента Абд ал-Керим бек занимает Ташкент и Туркестан. Поставленный Галда-Цэреном править Ташкентом после убийства Жолбарыс-хана Кучук-бек «от зенгорского владельца отложился и держит партию выше объявленного Абддекарибека»[163]. Годом ранее «в 1744 году сами жители Туркестана обратились к хану Среднего жуза с просьбой взять их под свою опеку. Дал согласие на это и Галдан-Церен. Однако правивший городом ставленник ойратов султан Сент категорически отказался делить с ним власть»[164]. Характерно, что при джунгарах управление в Ташкенте и Туркестане остаётся в руках местных правителей, связанных с ними отношениями зависимости.

Потеря позиций в Средней Азии была тем более чувствительна для Джунгарского ханства, что мирное соглашение с империей Цин ограничивало его торговые взаимоотношения с Китаем. В связи с этим земледельческая Средняя Азия приобретала большое значение как, в частности, для джунгарской торговли, так и в целом для доходов государства. «Захват узбекскими феодалами из племени Минг власти в главных городах Мавераннахра — Намангане, Ходженте, Коканде, Андижане, Маргелане привёл не только к ослаблению политического влияния джунгар в Средней Азии, но и к весьма ощутимым для них экономическим потерям. Многие полисы прекратили выплату дани, стали препятствовать ойратским торговым караванам, направлявшимся в Иран, Индию, среднеазиатские владения»[165].

С учётом того, что в состав Джунгарского ханства входил Восточный Туркестан, то торговые ограничения в отношениях с Китаем означали общее ослабление торговли из Китая в западном направлении через Среднюю Азию. Соответственно, джунгары лишились ещё и доходов от транзитной торговли. Кроме того, для них Средняя Азия была единственным оставшимся в пределах их досягаемости земледельческим регионом, который имел значение для многочисленного кочевого населения и как рынок сбыта продукции скотоводческого хозяйства и как источник земледельческой и ремесленной продукции.

Таким образом Джунгарское ханство, всё ещё сохраняя свою военную мощь, тем не менее начинает сталкиваться со все большими трудностями. Во-первых, это окончательная потеря Халхи и сокращение торговых отношений с Китаем. Теперь граница с империей Цин проходит по Монгольскому Алтаю. Во-вторых, это усиление российского присутствия, связанное с появлением линий крепостей вдоль границ со степью. В частности, Россия укрепляется на подступах к Алтаю, что напрямую задевает джунгарские интересы. В-третьих, казахи, основные конкуренты джунгар среди кочевников, принимают подданство России, что ограничивает возможности оказывать на них военное давление. В-четвёртых, новые линии русских крепостей, особенно Нижнеяицкая вдоль Яика, отрезают джунгар от связей с родственными им волжскими калмыками. И, наконец, в-пятых, узбекское племя минг вытесняет джунгар из Средней Азии.

Джунгария оказывается в стеснённом положении между интересами России и Китая, казахскими ханствами и среднеазиатскими правителями. При этом у джунгар были сложные отношения со всеми главными силами в регионе. В этом смысле продолжение экспансионистской политики при наличии врагов со всех сторон требовало больших сил, которых у джунгар после многолетней войны с маньчжурами уже не было. Скорее всего, именно поэтому Галдан-Церен так настаивал на подданстве казахских ханов и султанов. Это была обычная тактика кочевых империй, увеличить размер подчинённых им вооружённых сил за счёт зависимого кочевого населения, в данном случае казахов.

Но экспансионистская политика кочевых империй в середине XVIII века была уже невозможна. Две крупные земледельческие империи — Китай и Россия настолько далеко продвинулись вглубь степей Евразии, что даже у такого очевидного претендента на создание новой кочевой империи, как Джунгария, не стало достаточно пространства для манёвра. Оставшихся степных ресурсов, даже если бы к джунгарам вдруг присоединились казахи или, к примеру, волжские калмыки, было недостаточно для эффективной войны против России и Китая. В частности, потеря Халхи (Монголии за пустыней Гоби), которая была ключевым элементом поддержания стабильности степной имперской государственности близ границ с Китаем, ослабляла для джунгар возможности создания кочевой империи.

Пока был жив Галдан-Церен, Джунгария ещё пыталась реализовать прежнюю программу действий, которая была одним из стимулов существования джунгарского государства с сильной концентрацией власти. Но после его смерти в 1745 году Джунгария столкнулась с ростом внутренних противоречий. Их обострение во многом было связано с отсутствием достижимых целей для существования джунгарской централизованной государственности. Сильная Джунгария к середине XVIII века уже была не в состоянии добиться результата ни на одном из стратегических направлений. Это естественным образом снижало уровень мотивации к сохранению прежней централизованной системы и повышало риск начала внутриполитической борьбы за власть. Данная борьба в том числе была связана с ростом противоречий между джунгарскими племенами.

События 1744–1745 годов в Средней Азии продемонстрировали ограниченность джунгарских возможностей. Потеря присырдарьинских городов, несомненно, стала для них проблемой. Кроме того, джунгары не могли контролировать казахов Среднего жуза даже при наличии у них некоторых аманатов-заложников. Владимир Моисеев писал, что «отдельные уступки были со стороны некоторых владетелей Среднего жуза, прежде всего Абулмамбета, Аблая и Барака, относительно требований прислать заложников, но они оставались самостоятельными правителями своих владений, не выплачивали дани Галдан-Церену и категорически отказывались участвовать в его военных предприятиях»[166]. Джунгарское ханство не имело также возможности изменить ситуацию, оказав более жёсткое давление на казахов, потому что в казахско-джунгарских отношениях неизменно присутствовала Россия.

Правители Среднего жуза фактически использовали противоречия между Джунгарией и Россией. К джунгарам они отправляли аманатов, России приносили присягу на подданство. К середине XVIII века сложилась классическая ситуация, когда две конкурирующие силы были заинтересованы в борьбе за влияние на третью силу, расположенную между ними. В результате временно сформировалось неустойчивое равновесие сил сторон, которое позволяло третьей силе, в данном случае казахам, некоторое время сохранять фактическую самостоятельность.

Тем временем Российская империя постепенно укрепляла своё присутствие на границе с казахскими ханствами. В 1742 году был опубликован указ императрицы Елизаветы о запрете казахам переходить на правый берег Яика. «Запрет казахам перегонять скот на внутреннюю сторону Янка стал завершающим аккордом территориального освоения Северного Прикаспия, что подготовило почву для административной ассимиляции региона в последующий период»[167]. В 1744 году на границе с Казахской степью организуется Оренбургская губерния. Назначенный губернатором Иван Неплюев продолжает вести активное строительство крепостей, укрепляя таким образом позиции России в регионе.

В этот момент происходит обострение отношений российских властей с Абулхаиром. Формальным поводом стал отказ вернуть из аманатов любимого ханского сына Кожахмета и заменить его на другого сына от наложницы-калмычки. В 1743 году Абулхаир организует поход на Сорочинскую крепость с целью вернуть сына, который содержится именно в этой крепости. В 1744 году его набеги на российские территории продолжились. С точки зрения Ирины Ерофеевой это отражало конфликт Абулхаира с губернатором Неплюевым, который отдавал предпочтение султана Бараку. Таким образом, он поддерживал противоречия между казахскими правителями, включая наиболее значительного из них Абулхаира[168].

Однако стоит подчеркнуть и ещё одно обстоятельство. Конфликт Абулхаира с российскими властями начался в то время, когда ещё не проявились проблемы у Джунгарского ханства и ещё был жив Галдан-Церен. Конфликтующие стороны — Абулхаир и губернатор Неплюев, безусловно, учитывали джунгарский фактор, но он уже не имел для них определяющего значения. Всё-таки Абулхаир вёл борьбу главным образом за своё положение наиболее влиятельного казахского хана у российских границ. Союз с джунгарами был для него неприемлем и не только из-за непримиримых противоречий в прошлом, но и потому, что он ничего не мог дать казахской степной элите. Россия со всеми её возможностями, с крепостями и торговыми рынками, все больше доминировала на границе. В то же время Абулхаир уже не опасался джунгар, их возможности уже не были такими, как прежде, в том числе из-за российского присутствия в регионе.

По сути, такое поведение Абулхаира, а его нападения на российских подданных происходили и в 1746–1747 годах, отражало относительно независимое положение казахов между Россией и пусть уже ослабевшей, но всё ещё влиятельной Джунгарией. Россия не имела возможности предотвратить нападения Абулхаира, но не хотела идти ему на уступки, хотя бы в вопросе о замене сына Кожахмета в качестве аманата. В свою очередь Джунгарское ханство не могло использовать конфликт Абулхаира с Россией в своих интересах. Но такое положение не могло продолжаться слишком долго.

После смерти Галдан-Церена в 1745 году ханом в 1746 году стал его средний сын 13-летний Цеван-Доржи-Аджа-Намжилу. В 1749 году он был свергнут и убит, ханом стал старший сын Лама-Доржи. В 1751 году против Ламы-Доржи возник заговор, который был раскрыт, а участники мятежа — Даваци и Амурсана, бежали к казахскому султану Аблаю. В 1753 году они вернулись и убили Лама-Доржу. Потом они победили ещё одного претендента Немеху-Жиргала. В итоге ханом Джунгарии стал Даваци[169]. Борьба за власть затянулась и естественным образом привела к ослаблению джунгарского государства. Проигравшие во внутриполитической борьбе джунгары бегут за пределы ханства — к казахам и в империю Цин. Это ещё больше ослабляет центральную власть.

Ситуацию осложняет ещё и то обстоятельство, что среди участников внутренней борьбы выделялся Амурсана, представитель племени хойтов. Собственно, Джунгарское ханство было создано Батуром-хунтайджи в первой половине XVII века на основе ойратского племени чорос. Соперники чоросов ойратские племена торгоутов и хошоутов в своём большинстве откочевали из Джунгарии. Торгоуты перекочевали на Волгу, где образовали Калмыцкое ханство, хошоуты отправились к озеру Кукунор.

Безусловно, что ни Джунгарское, ни Калмыцкое ханства не были однородными в племенном плане. Везде в разных комбинациях были представлены основные ойратские племена, кроме чоросов, торгоутов и хошоутов, это были ещё дербеты и хойты. Но чоросы всегда доминировали в Джунгарском ханстве, как торгоуты в Калмыцком на Волге. Ослабление центральной власти в Джунгарском ханстве привело к активизации представителей других племён, в частности, хойтов Амурсаны или дербетов Немеху-Жиргалы. Для кочевой государственности межплеменная конкуренция в борьбе за власть традиционно представляет самую большую угрозу. В результате джунгары лишились своего главного преимущества, которое позволяло им наносить поражения казахам. Это преимущество было связано с консолидацией сил и централизацией власти, что обеспечивало превосходство над разрозненными казахскими племенами.

Естественно, что внутренняя борьба в Джунгарии привлекла самое пристальное внимание маньчжурской империи Цин. Маньчжуры располагали внушительными военными силами, расположенными в непосредственной близости от джунгарской территории. Их основу составляли монгольские формирования из Халхи. Но Джунгарское ханство всё ещё представляло собой достаточно внушительную силу, поэтому Цины только наблюдали за ситуацией. Однако в 1754 году бывшие соратники Даваци и Амурсана начали войну друг с другом, в ходе которой Амурсана потерпел поражение и бежал в Китай. Здесь он предложил свои услуги империи Цин[170]. Весной 1755 года цинская армия вместе с Амурсаной практически без сопротивления захватила Джунгарию.

После захвата Джунгарского ханства маньчжуры ликвидировали его организационную структуру и создали четыре племенных княжества по основным ойратским племенам — хойт, дербет, хошоут и чорос[171]. Для недавнего претендента на гегемонию в Центральной Азии потеря государственности была достаточно чувствительным моментом.

Осенью 1755 года Амурсана поднял восстание против империи Цин. Весной 1756 года большая цинская армия вторглась в Джунгарию, Амурсана бежал к казахам, к Аблаю. Летом 1756 года Аблай вместе с Амурсаной сражался с цинским отрядом и потерпел поражение. Амурсана боролся с империей Цин до 1757 года, затем бежал на русские территории и там умер.

Но наиболее шокирующим моментом стало физическое уничтожение маньчжурами большей части населения Джунгарии, что было нетипично для степной Евразии. «Черепановская летопись утверждает, что в Джунгарии «люди и скот весь вырублены без остатку, так что и в плен их не брали»»[172]. В результате этих трагических событий с политической карты региона исчезают джунгары и Джунгарское ханство, самый серьёзный и принципиальный противник казахов на протяжении всего XVII и первой половины XVIII веков.

Несомненно, что исчезновение с политической сцены джунгар, с одной стороны, напрямую отвечало интересам казахов и в конечном итоге позволило им вернуть свои прежние территории. Но с другой стороны, с этого момента для России снижается значение казахов как военно-политической силы, необходимой для противостояния джунгарам. В аналогичной ситуации оказываются не только казахи, но, к примеру, и монголы, которые ранее активно участвовали в борьбе империи Цин против джунгар.

Их военно-политическое значение после уничтожения Джунгарского ханства также заметно сокращается. «Поражение джунгаров и включение их территории в состав империи Цин положило конец необходимости использования монголов в качестве степной армии. Именно с этого момента начался резкий упадок могущества монголов, и те изменения, которые накапливались на протяжении 50 лет, внезапно приобрели обвальный характер. Они включали в себя и снижение боеспособности монголов, и распространение буддийских монастырей и монашества, и экономическое угнетение, которое лишало Монголию её богатства. Всё это было естественным порождением цинской административной структуры, в которой монголам отводилась маргинальная роль»[173]. В целом и казахи, и монголы после гибели джунгар теряют своё прежнее значение для соседних с ними империй. В связи с этим их интеграция в состав или России или маньчжурской империи Цин становится лишь вопросом времени.

Очень образно по этому поводу высказался современный японский исследователь Джин Нода: «Следовательно, и Российская и Цинская империи боролись с присутствием джунгар в Центральной Азии. Ситуация изменилась с падением джунгарского правления в 1755 году, с этого момента казахи и другие общества в Центральной Азии оказались под прямым давлением со стороны империй России и Цин»[174]. Но для казахов середины XVIII века падение джунгар, несомненно, было чрезвычайно масштабным и весьма позитивно воспринятым ими событием.

Для казахов было важно, что потерпел поражение их старый и наиболее упорный противник. Старший жуз избавился от зависимости от Джунгарского ханства. Средний и Младший жузы могли больше не опасаться угрозы джунгарских нападений. Физическое исчезновение джунгар оставляло свободными большие территории, удобные для ведения кочевого хозяйства. Между прочим, сегодня населённые казахами территории в китайском Синьцзяне и Западной Монголии — это как раз бывшие коренные земли Джунгарии. В период междоусобной борьбы в Джунгарском ханстве и в момент его падения казахи принимали активное участие в разгроме джунгар, захватывая скот и пленников.

С учётом того, что Российская империя всё ещё не имела реальных инструментов контроля ситуации в Казахской степи, а империя Цин только приближалась к её границам, казахские ханства после разгрома джунгар на время де-факто стали самостоятельными. В связи с тем, что принятие подданства России или в некоторых случаях Китая носило формальный характер, то и зависимость казахов от обеих империй пока также была весьма условной.

Но это было временным явлением и не только потому, что занимаемая казахами территория оказалась теперь между двумя крупными империями, но также и потому, что изменился механизм, который столетиями создавал условия для появления в степной Евразии имперской кочевой государственности. Об этом интересно написал Томас Барфилд. «Завоевание джунгаров завершило историю кочевых империй. В дальнейшем конфликты во Внутренней Азии стали происходить между двумя могущественными оседлыми державами — Россией и Китаем. Окончилась борьба, продолжавшаяся 2000 лет. И это не было следствием лишь военного преимущества Цин. Рухнула сама система, обеспечивавшая ранее возникновение, сохранение и выживание кочевых государств. Изменения в мировой экономике, совершенствование транспорта и средств связи, а также упадок старой имперской структуры в самом Китае привели к быстрому исчезновению прежних форм взаимоотношений. Мир степного кочевника перестал принадлежать ему одному»[175]. Фактически джунгары были последней кочевой империей.

Они пытались реализовать идею создания в Центральной Евразии кочевого имперского государства. Такое государство способно существовать за счёт контроля оседлых территорий (Восточный Туркестан и периодически Средняя Азия), доходов от транзитной торговли, консолидации сил кочевых сообществ с целью усиления военных возможностей. Всё это должно было помочь кочевому обществу получить выгодное позиционирование на границах с Китаем, что в лучшем случае обеспечивает получение дани, либо напрямую, либо в виде подарков, а в худшем — доступ к торговле китайскими товарами.

В этом смысле джунгары всё же не стремились уничтожить казахов, как и киргизов, каракалпаков, других кочевников. Их целью было включение казахов и других кочевников, в частности, халха-монголов, в свою государственную систему, с тем чтобы увеличить свою армию и реализовать все вышепоставленные задачи. Поэтому они требовали от Старшего казахского жуза выставлять вооружённые формирования. Джунгары действовали, как любые другие их предшественники в степной Евразии, которые строили кочевую империю.

Например, можно вспомнить монголоязычных сяньби, которые пришли на место хуннов в Монголию. Часть местного тюркоязычного населения из бывшего хуннского государства осталась на месте и пополняла войска сяньби. Именно эти тюркоязычные кочевники (племена теле) позднее составляли значительную часть военной силы Жуанжуаньского каганата, который существовал в Монголии на границах с Китаем во времена империи Тоба-Вэй. Жуанжуани были наследниками сяньби. Затем уже тюрки Монголии образовали Тюркский каганат, в состав которого, в частности, входили монголоязычные кидани. Из более поздней истории можно вспомнить ещё восточных ногайцев, которые около ста лет входили в состав Калмыцкого ханства. Этот механизм на самом деле работал почти две тысячи лет, пока не завершился с разгромом Джунгарского ханства.

После падения джунгар в казахском обществе усилились центробежные тенденции. Если даже в моменты самой большой угрозы в первой половине XVIII века не возникло тенденции к централизации власти, то теперь для этого вообще не было никаких оснований. Казахские ханы и султаны могли самостоятельно вступать в отношения с соседними с ними оседлыми империями в поисках легитимизации своего статуса и в том числе поддержки во внутриполитической конкуренции. Без учёта джунгарского фактора единственные их противники и конкуренты в это время находились внутри степи.

В этой связи очень показательна история с убийством хана Абулхаира султаном Бараком в 1748 году. Конфликт Абулхаира с губернатором Неплюевым постепенно стал создавать трудности для российских интересов в казахском приграничье. Помимо того, что нападения Абулхаира на российских подданных и торговые караваны наносили прямой ущерб, они также подрывали авторитет России, которая длительное время не могла справиться с мятежным ханом. Заметим, что при этом он считался российским подданным. Неплюев предлагал жёсткие меры военного характера, но они не были поддержаны коллегией иностранных дел. В результате в январе 1747 года к Абулхаиру был отправлен его старый знакомый Тевкелев[176]. Очевидно, что со стороны России это был компромисс. Она не могла взять под контроль ситуацию другими мерами, а организация полномасштабных военных действий против казахов требовала слишком больших усилий и не гарантировала результата. Кроме того, в тот момент ещё было непонятно, как будут развиваться события в Джунгарии. Поэтому компромисс был лучшим решением для обеих сторон.

В июне 1748 года в Орской крепости произошла встреча Абулхаира с Тевкелевым и Неплюевым, на которой была произведена замена на позиции аманата его сына Кожахмета на другого сына Айшуака. Абулхаир также обещал вернуть русских пленных, прекратить набеги[177]. Всё выглядело таким образом, что российские власти уступили Абулхаиру, несмотря на все организованные им с 1743 года нападения и таким образом косвенно признали его лидирующую роль в западной части Казахской степи.

Однако уровень противоречий среди казахских правителей оставался весьма значительным, и претензии Абулхаира на лидерство, естественно, оспаривались его конкурентами. Среди них выделялись султан Батыр из Младшего жуза, сын которого Каип в это время был хивинским ханом, и султан Барак из Среднего жуза, имевший влияние среди племени найман. В начале 1748 года люди Абулхаира разграбили свадебный караван от хивинского хана Каипа, который направлялся к султану Бараку в связи со сватовством его дочери[178]. Понятно, что это уже было достаточным основанием для начала острого конфликта интересов. Летом 1748 года люди Барака напали на подвластных Абулхаиру каракалпаков. В ходе последовавшего за этим столкновения между Бараком и Абулхаиром последний был убит.

Сам факт убийства хана его соперником в степной стычке говорит о том, что уровень государственности у казахов значительно снизился. Соответственно, вырос уровень самостоятельности отдельных конкурирующих друг с другом казахских правителей. Последующие события это наглядно подтвердили. Так, ханом вместо Абулхаира стал сын Нуралы, но практически одновременно ханом стал и султан Батыр. Причём отдельные представители родов Младшего жуза присутствовали на выборах обоих ханов. Убийца Абулхаира султан Барак также был выбран ханом на юге Казахстана и поселился в городе Икан. В начале 1750 года он был отравлен[179]. В целом сложившаяся ситуация отражала ослабление института ханской власти в Казахстане. Теперь любая группа родов или племён могла выбрать своего хана. Но реальных инструментов поддержания власти хана становилось всё меньше. Фактически происходит дискредитация ханской власти и тесно с этим связанное ослабление государственности.

Последним аккордом этого очень насыщенного и богатого на события исторического периода можно считать произошедшее в 1755 году восстание в Башкирии. Со времени прошлого восстания 1735–1740 годов российская власть в регионе существенно укрепилась. Для башкир это означало окончательную потерю самостоятельности. Помимо этого они теряли земли, которые отходили под горную промышленность и для размещения крестьян-переселенцев. Замкнутые в кольцо русских крепостей башкиры оказались в очень трудном положении. В результате многие из них предпочли откочевать, используя стандартную тактику кочевников в случае их несогласия со сложившейся ситуацией.

Единственным возможным направлением для откочёвки были только казахские степи, в результате около 50 тыс. башкир оказались у казахов. В связи с этим российский губернатор «Неплюев известил письмами хана, султанов и знатнейших старшин киргиз-казачьих, что все жёны и дочери скрывающихся у них башкиров отдаются им с тем, однако ж, чтобы они мужей и отцов выдали на линию или, по крайней мере, выгнали из орд казачьих. За выдачу беглецов были обещаны и другие награды»[180]. Заметим, что для данного исторического периода это было стандартной практикой. К примеру, 22 сентября 1755 года императрица Елизавета выпустила «манифест казанским мурзам и ясашным людям с приказом принять участие в подавлении башкирского восстания. Она обещала им жалованье на два месяца вперёд, а также всё захваченное имущество и пленных»[181].

В результате этого оказавшиеся в степи башкиры подверглись разгрому. Для казахов они были давними конкурентами, которые вследствие стечения обстоятельств оказались в их власти. Такое решение принесло временные материальные приобретения от военной добычи, но в стратегической перспективе привело к тому, что в последующем башкиры, находясь уже на службе России, оказались среди наиболее активных проводников российской политики в Казахстане. Очень показательна оценка ситуации современным башкирским историком Иреком Акмановым. Он пишет относительно восстания 1755 года, что «ослабление борьбы в это время объясняется главным образом осложнениями в отношениях башкир с казахами, которые по наущению царского правительства нанесли удар в спину»[182]. Понятно, что данная оценка весьма эмоциональна, она отражает взгляд из Башкирии на ситуацию с современной точки зрения. В то время это отражало реалии указанной исторической эпохи, в том числе с учётом непростых и в то же время конкурентных отношений между казахами и башкирами в предшествующие годы.

В целом середина XVIII века показательна тем, что казахи практически одновременно и на западе и на востоке наносили довольно жёсткие удары по своим давним конкурентам среди кочевых народов — джунгарам и башкирам. Алексей Левшин в XIX веке дал весьма нелицеприятную оценку сложившейся ситуации: «пока Аблай и преданные ему малосильные султаны с подвластными им казаками Средней Орды опустошали Зюнгарию, Меньшая орда сражалась с единоверцами своими башкирами и нанесла им такую обиду, которая произвела в обоих народах вражду, доныне ещё не погасшую»[183].

Правда, в этом же тексте он попытался оправдать действия российской администрации, которые, собственно, и стимулировали жёсткие меры против башкир. «Рассуждая беспристрастно, нельзя не согласиться, что Россия в то время должна была принести одну из двух жертв: или башкиров, или коренных россиян, и если она пожертвовала первыми для спасения последних, то, конечно, не заслужила тем порицания»[184]. Для XIX века это было вполне достаточное объяснение, хотя некоторые сомнения всё же уже возникали, раз в принципе Левшину вообще потребовалось такое оправдание. Впрочем, и для суровых условий XVIII века были вполне естественны как манифест Елизаветы и указания губернатора Неплюева, так и действия казахов против башкир, ну и, конечно, против джунгар.

В то же время современный российский историк Николай Петрухинцев оценивает ситуацию с точки зрения исторической неизбежности. По его мнению, «рано или поздно интересы развития России потребовали бы дальнейшей интеграции Башкирии и неминуемого ограничения башкирской автономии. И, скорее всего, недальновидная политика башкирской элиты, не хотевшей поступиться даже частью своих прав и строившей (не учитывая изменившихся условий) свою тактику в расчёте на традиционалистский осторожный курс России, тоже привела бы к вооружённому столкновению. Башкирия в XVIII веке не могла бесконечно долго сохранять почти полную независимость и не предоставлять свои территории для нужд промышленного развития и сельскохозяйственного земледельческого заселения»[185]. Собственно, это вполне реальная оценка ситуации с российской точки зрения. После петровских реформ возможности Российской империи заметно выросли и было бы нелогично, если бы она не попыталась их реализовать. В этой ситуации сравнительно небольшим зависимым от России народам, таким как башкиры, а в перспективе и казахи, было сложно противостоять набравшей ход колоссальной по своей мощи имперской машине и её заметно возросшим потребностям.

Без всякого сомнения, в истории казахов стоит выделить 1750-е годы. Это было время разгрома и уничтожения джунгар, поражения башкир и их окончательной интеграции в Российскую империю при одновременном сохранении фактической независимости казахских ханств между двумя империями — Российской и маньчжурской Цин. В то же время ханств и ханов в Казахской степи в итоге стало слишком много, процесс децентрализации только усиливался.

Убийство Абулхаира в 1748 году наглядно продемонстрировало доминирующую тенденцию в политических процессах — усиление роли отдельных племён. Но главное заключается в том, что, находясь между Россией и Китаем, казахские ханства не имели другого варианта развития событий. В любом случае они не имели возможности сохранить политическую самостоятельность, например, попытавшись восстановить единое ханство. Для этого не было условий. Пока казахи имели только чётко очерченные линиями крепостей границы с Российской империей и пустые после уничтожения джунгар степные территории на границах с цинским Китаем. Для отдельных разрозненных племён или групп племён, или выбранных ими ханов этого было вполне достаточно. В степи у них не было больше конкурентов, а соседние империи воспринимались как данность, которую можно было попытаться использовать в своих интересах, в том числе противопоставляя их друг другу.

Однако в общем ходе истории значение имел не выбор казахами политической ориентации, а то, какая из соседствующих с Казахской степью оседлых империй — Россия или Китай, будет в конечном итоге иметь преимущество. Мы уже знаем, что итоговое преимущество оказалось у России, но в XVIII веке наверняка этого знать не могли.