Акимбеков С. Казахстан в Российской империи

После улуса Джучи

Государство Джучидов, другими словами улус Джучи, или в русской исторической традиции Золотая Орда, занимало в истории центральной Евразии особое место. И дело было не столько в огромной территории, которую оно контролировало. Хотя она была беспрецедентно большой и не только для своего времени. В период расцвета во второй половине XIII века улус Джучи контролировал территории примерно от Дуная на западе до Иртыша на востоке. На юго-востоке граница проходила по Сыр-Дарье. Кроме того, в зависимости от него находились северо-восточные русские княжества, а также некоторое время Грузия, Сербия и Болгария. Ещё стоит отметить, что с конца XIII века до 1360-х годов именно через улус Джучи проходил Великий Шёлковый путь из Китая в Европу.

В исторической ретроспективе не менее важно то влияние, которое существование улуса Джучи оказало на общественно-политические процессы некоторых обществ, которые либо входили в его состав, либо находились в зависимости от него. Среди них стоит выделить, с одной стороны, кочевников Центральной степной Евразии, с другой — русское общество времён его зависимости от Джучидского государства. Это влияние было весьма значительным.

Так, кочевники были составной частью военно-политической системы государства Джучидов, как и других чингизидских государств. Они формировали военную мощь государства и представляли собой его военное сословие. В том числе обеспечивали контроль над территориями, зависимыми от улуса Джучи. В процессе формирования военного сословия чингизидских государств кочевники степной Евразии прошли сложный путь социально-политической трансформации от прежних племён до структурных подразделений военного сословия. Более подробно об этом можно прочитать в моей книге «История степей»[44]. Важно, что прежние племена, которые существовали до возникновения Монгольской империи и её преемников, прекратили своё существование. При этом в момент кризиса чингизидской государственности на её обломках стали появляться новые государства, которые опирались на союзы племён. Среди них было Казахское ханство.

В то же время оказавшиеся под властью Джучидов северо-восточные русские княжества пережили глубокую социально-политическую трансформацию. Она была связана с усилением центральной власти по чингизидскому типу и радикальным ослаблением всех элементов, претендовавших на самостоятельность. Среди них были не только самоуправляющиеся русские общины, которые своим происхождением были связаны с племенной демократией, но также и многочисленные князья, претендовавшие на самостоятельность. Переход к деспотической центральной власти, связанной с восточным типом, распространённым в Джучидском государстве, способствовал усилению власти русских князей и, в конечном итоге, самого сильного из них — Московского князя.

Несомненно, что и образование Московского государства, и Казахского ханства, пусть в разной степени, но всё же имело прямое отношение к падению государства Джучидов. В Центральной Евразии это, без всякого сомнения, было событием исторического масштаба. Московское государство сформировалось именно в те годы, когда русские княжества находились под властью Джучидов. Это касалось и контролируемой ими территории и, что, возможно, более важно, основных принципов организации, как политической, так и социальной. В то время как Казахское ханство образовалось на территории бывшего левого крыла улуса Джучи из тех племён, которые ранее входили в его состав.

Конечно, в политическом статусе Москвы и тех племён восточной части улуса Джучи, которые в итоге составили Казахское ханство, имелась существенная разница. Московское княжество обладало политической субъектностью, имело собственные военную и религиозную системы, отличные от тех, которые существовали в улусе Джучи. Его подчинённость (зависимость) государству Джучидов в основном была связана с регулярными выплатами последнему дани. Соответственно, прекращение такой подчинённости вело к приобретению независимости, что и произошло во второй трети XV века.

В то время как те племена, которые в 1460-х годах составили Казахское ханство, до этого исторического момента были составной частью военно-политической системы государства Джучидов. Они формировали военную мощь государства и, соответственно, в том числе обеспечивали контроль над зависимыми от него территориями. Собственно, Казахское ханство и возникло в момент кризиса военно-политической организации улуса Джучи в его восточной части, которая была расположена на территории современного Казахстана.

Таким образом, дело здесь не только в том, что и предки казахов, и русские княжества в той или иной степени были связаны с государством, созданным Чингисханом. Скорее дело в том, что во время пребывания в его составе они пережили глубокие структурные трансформации. Но разница заключалась в том, что кочевники Евразии XV века после краха централизованной монгольской государственности, обладавшей невероятной для кочевого общества эффективностью по применению монополии на насилие для получения доходов с зависимых территорий, вернулись в обычный ритм существования кочевого общества. Монгольский политический период для них оказался временным явлением.

Этот ритм во многом был связан с движением от племени к государству и наоборот. Такое движение зависело от внешних обстоятельств. Если внешняя ситуация позволяла, то происходило объединение военной силы племён, как для защиты интересов, так и для организации эксплуатации зависимых территорий. Так было в китайско-степном приграничье, где создание крупных государств кочевников напрямую зависело от положения дел в Китае. Если же это было невозможно, в случае наличия сильного государства в том же Китае, не было смысла в объединении усилий. Кочевое общество переходило к обычному образу жизни, который было проще вести отдельными родами и племенами, нежели в рамках крупного государства. Поэтому после ослабления государственности, снижения уровня её эффективности началось восстановление племенной структуры и соответствующих отношений, на некоторое время сохранилась только политическая традиция.

В то время как Московское государство вследствие своих связей с государством Джучидов фактически получило новый импульс для развития. То есть изменения в русских княжествах оказались настолько глубокими, что они привели к новой структуре организации государства и его отношений с обществом. Ключевое изменение было связано с тем, что государство в восточных русских княжествах вследствие взаимодействия с государством Джучидов и необходимостью выполнять перед ним весьма обременительные обязательства стало доминировать над собственным обществом. Таким образом, оно получило государственную монополию на насилие.

У древнерусских князей в домонгольский период власти не было такой монополии. Их власть ограничивалась институтом народных собраний, происходивших из народных собраний прежних славянских племён, известных как вече. Кроме того, для древнерусского периода был характерен процесс децентрализации власти, который был тесно связан с эволюцией общин. Княжеская власть эволюционировала вместе с общинами. Общим для них было стремление минимизировать систему зависимости от какого-то внешнего центра власти.

В частности, князь не был заинтересован во внешнем контроле со стороны другого князя, и община не была заинтересована в каких-либо дополнительных выплатах в пользу внешней центральной власти. При этом князья на разных уровнях иерархии не имели возможности принудить общины ни к чрезмерным выплатам в свою пользу, ни к тому, чтобы выставить военную силу, которая в древнерусском обществе формировалась из общинных ополчений. В итоге у князей, а значит, у государственной власти, не было монополии на насилие. Де-факто с князьями взаимодействовал вооружённый народ, но одновременно он и противостоял им.

Фактически, после того как московские князья благодаря Джучидам получили монополию на насилие в собственном обществе, они смогли встать над ним, начали доминировать. Это обеспечило их ресурсами, сначала предназначенными в основном для выплат в пользу Джучидов, затем для собственного использования. Данное обстоятельство создало основы для централизации власти и сделало возможным появление централизованного государства. В связи с тем, что монополия на насилие в Московском княжестве появилась вследствие заимствований из государства Джучидов, она носила деспотический характер, более типичный для восточных централизованных государств. Можно предположить, что этот момент стал ключевым в государственном развитии России, он и предопределил её принципиальные отличия от соседней с ним Европы.

Здесь стоит отметить, что оседлые общества накапливают изменения. Таким образом, восточные русские княжества один раз изменившись под влиянием монгольской политической традиции, не только сохранили произошедшие изменения, но и продолжили их развитие. Они не вернулись к домонгольским принципам организации государства и общества, а продолжили строительство централизованной государственности.

В то время как кочевые общества, напротив, стремятся вернуться к первоначальной структуре родоплеменных отношений. Потребность в централизованном государстве возникает в случае необходимости объединения суммы племён для увеличения военной мощи, в том числе с тем, чтобы приобрести монополию на насилие над соседними оседлыми государствами. Но ключевой особенностью (причиной сохранения племенной структуры) кочевых обществ остаётся невозможность в степных условиях сформировать государственную монополию на насилие. В этой ситуации оптимальной формой социальной организации остаётся племя. При том, что государственное строительство при оседлом образе жизни связано с разрушением племенных связей и переходом большей части общества в податное состояние.

Поэтому после распада улуса Джучи Московское государство стало развиваться в направлении все большей централизации и концентрации ресурсов в распоряжении центра власти. В то время как Казахское ханство, как и другие объединения кочевников Евразии, которые вышли из чингизидской государственности, напротив, стали терять прежний уровень политической организации, для которой была характерна высокая степень централизации власти. Этот процесс был тесно связан с ростом самостоятельности и влияния отдельных племён.

Соответственно, Московское государство с его значительными ресурсами и высокой степенью концентрации власти с конца XV века постепенно становилось доминирующей силой в Восточной Евразии. Фактически Москва заменила в такой роли улус Джучи. Среди прочих последствий это обеспечило условия для привлечения на службу государству значительного количества представителей бывшего военного сословия улуса Джучи. С одной стороны, это способствовало усилению военной мощи Московского государства. С другой — привлечение в значительных количествах военной силы из внешних источников обеспечило преимущество центральной власти над местными элитами внутри Московского государства, что способствовало дальнейшему усилению мощи государства.

В середине XVI века Москва оказалась настолько сильной, что вышла вглубь степных территорий, взяв под свой контроль реку Волгу (Итиль). Тем самым она стала занимать доминирующее положение в самом центре степной Евразии. Таким образом, уже в середине XVI века Московское государство и Казахское ханство оказались на максимально близком расстоянии друг от друга. Они присматривались друг к другу, вступали в дипломатические отношения. Но у них не было причины для открытого конфликта интересов. Во многом это было связано с тем, что между ними ещё располагались владения Ногайской Орды, которые пусть были ослаблены самим фактом утверждения власти Москвы над Поволжьем, но всё ещё сохраняли свою идентичность и весьма значительные военные ресурсы по обе стороны от Волги.

Хотя после утверждения власти Москвы над Волгой в степях Евразии оставалось ещё много кочевых объединений, но сам факт укрепления её влияния в сердце степных территорий, тем более в политическом центре государства Джучидов, не мог не оказать влияния на ситуацию в степи. Тем более что в начале XVII века завоевавшие Китай маньчжуры также начинают своё наступление на степных кочевников Монголии.

В результате кочевые народы степной Центральной Евразии столкнулись с серьёзным кризисом. Он был связан, с одной стороны, с изменением роли данного региона в мировой экономике. С другой — он был следствием активного одновременного продвижения вглубь степных территорий сразу двух централизованных империй — с востока маньчжурской империи Цинь, с запада — Российского государства.

Арнольд Тойнби очень образно охарактеризовал сложившуюся ситуацию: «Кочевой образ жизни был обречён в Евразии на гибель с того момента в XVII столетии, когда две оседлые империи — Московская и Маньчжурская — протянули свои щупальца по Евразийской степи в различные стороны света. Сегодня западная цивилизация, распространившая свои щупальца по всей поверхности земного шара, завершает истребление кочевников во всех других их древних владениях»[45]. Кочевые племена Центральной Евразии оказались между двумя оседлыми империями, как между молотом и наковальней. Это было началом конца их самостоятельного существования и завершением целой эпохи.

В данном регионе Центральной Евразии прошло время крупных централизованных государств (империй), большая часть которых основана кочевниками или опиралась на мощь объединённых кочевых племён. Для этого здесь больше нет достаточно ресурсов. Но многочисленные кочевые племена сохраняли военное могущество на местном уровне, которое было ещё достаточно для борьбы за свои локальные интересы.

Реформы Петра Первого и создание европейской империи

В истории России эпоха Петра I, безусловно, имеет огромное значение. Собственно, именно с его правления начинается историческое время военно-политического могущества России. Из Московского государства, весьма скромного по своим военным возможностям, она становится Российской империей, способной играть доминирующую роль не только в Азии, но и в Европе. Сама по себе такая трансформация довольно архаичного для Европы начала XVIII века Московского государства в современную для своего времени и, что немаловажно, весьма могущественную империю, без всякого сомнения, заслуживает самого большого внимания. Только это делает Петра I одним из величайших реформаторов в мире, нечасто фактор личности одного политика приводит к таким масштабным изменениям. Поэтому он занимает заслуженное место в истории России.

Однако у политики Петра была своя цена, которая была связана с усилением регулирования всех аспектов жизни государства и общества в рамках централизации политической власти. Безусловно, это обеспечило общий успех в построении империи, но в то же время создало крайне негибкую систему организации. В конечном итоге это привело Российское государство к организационному кризису, который особенно наглядно проявился во время конкуренции с европейскими странами в следующем XIX веке.

Один из критиков петровских реформ Иван Солонович писал, что «старая Московская, национальная, демократическая Русь, политически стоявшая безмерно выше всех современных ей государств мира, петровскими реформами была разгромлена до конца. Старомосковское служилое дворянство было превращено в шляхетский крепостнический слой. Все остальные слои нации, игравшие в Москве такую огромную национально-государственную роль — духовенство, купечество, крестьянство, мещанство, пролетариат (посад), — были насильственно отрешены от всякого активного участия во всех видах этого строительства»[46].

Стоит отметить, что Солонович писал этот текст в эмиграции, где он оказался после революции 1917 года и падения Российской империи. Соответственно, он рассуждал в контексте произошедших событий. Отсюда поиск причин падения империи. В ходе своих рассуждений он пришёл к идеализации допетровского Московского государства. Но суть вопроса Солонович определил довольно точно. Централизация и бюрократизация власти при Петре резко контрастировала с системой управления Московским государством. До Петра управление государством также носило в целом централизованный характер. В частности, здесь не было аристократии в западноевропейском понимании этого слова. Вместо этого существовало дворянство на службе государства. Даже бояре — высший слой российской элиты, считались служилым сословием. Например, в Московском государстве в XVI веке была такая категория, как служилые князья.

Общая ситуация с российской аристократией в допетровские времена хорошо представлена в работе Евгения Анисимова: «Были и другие причины гибели Боярской Думы. Одна из них заключалась в том, что благодаря своеобразию её истории так и не сложилась аристократия. На протяжении многих веков ростки её с редким постоянством уничтожали татарские ханы, русские князья в своих нескончаемых братоубийственных распрях и, наконец, цари. Как известно, упрочение королевской власти в Европе не сопровождалось регулярным и поголовным истреблением рыцарей, герцогов, графов и баронов, а практика постоянных региональных и центральных съездов и сеймов аристократии постепенно вылилась в организацию в разных странах учреждений типа «палаты пэров», которые затем органично вошли в систему сословного представительства. И высшего государственного управления, составили суть западноевропейских режимов — от абсолютизма до парламентского правлению»[47]. Собственно, первая хартия вольностей появилась в ходе борьбы английской аристократии с королевской властью.

Здесь важно отметить, что в европейских государствах были главным образом горизонтальные отношения, где местная аристократия была силой, способной к конкуренции с центральной властью. Кроме аристократии в таких горизонтальных отношениях в Европе участвовали ещё и другие конкурирующие силы — церковь и самостоятельные городские общины. Всё это создавало сложную систему взаимодействия и конкуренции, где в зависимости от обстоятельств менялись партнёры и конкуренты. Естественно, что это вело к слабости центральной власти, но в то же время к невозможности установить деспотическую систему правления. В отдельных случаях это могло привести к невозможности консолидации ресурсов и фатальному ослаблению государства, как это произошло в Польше. Но в других европейских странах конкуренция способствовала развитию новых отношений, пример та же Великая хартия вольностей в Англии.

В то время как в Московском государстве церковь входила в структуру государственной власти и не обладала такой самостоятельностью, как церковь в Европе, будь то католическая или протестантская. Если говорить о самостоятельных городских общинах, то последняя была ликвидирована с окончательным падением Новгорода. Что же касается аристократии, то между Европой и допетровской Россией было важное отличие, заключавшееся в характере принадлежавшей ей земельной собственности. В феодальной Европе земля не принадлежала государству, она находилась в собственности у аристократии. В то время как в допетровской России земля была государственной собственностью. Она передавалась элите в обмен на службу, отсюда служилое сословие.

В XVI–XVII веках это обстоятельство сближало Московскую Русь с восточной государственностью — от Османской империи, Сефевидский Иран до империи Великих Моголов. Везде в этих государствах собственность на землю, за немногими исключениями, принадлежала государству, которое передавало её в обмен на службу. Формы такого земельного пожалования могли приобретать различный характер. Например, у Великих моголов это был джагир, в Средней Азии и в Иране — икта. Земельные пожалования могли передаваться разным субъектам — от высокопоставленного чиновника до главы кочевого племени или даже отдельного кавалериста-сипахи, как в Османской империи, который получал от государства тимар. Последнее требовало более сложной организации, в частности учёта и призыва. Проще было передать крупную собственность племени или чиновнику, с тем чтобы он формировал отряды армии. Но османская система сипахи была более надёжной в плане государственного контроля. Крупные иктадары, так называли держателей икта, могли проявлять нелояльность. Что же касается турецкой конницы сипахи, то её сбором в отдельных провинциях руководили назначаемые в Стамбуле военачальники, часто чиновники. Они могли меняться в зависимости от провинции и обстоятельств. В любом случае государство сохраняло контроль за ситуацией. Но принцип оставался неизменным — земля в обмен на службу.

Наиболее близкой к допетровской России по принципам организации служилого сословия была как раз Османская империя. В обоих государствах основной земельный фонд находился в условном пожаловании за выполнение военной службы. В Османской империи это были тимары, владельцы которых составляли основу военной мощи государства — конницу сипахов. В Московском государстве аналогичную функцию выполняли дворяне и дети боярские, которые формировали дворянское ополчение.

И в Москве и у Османов костяк постоянной профессиональной армии составляли представители особого военного формирования, очень похожего по принципам функционирования — стрельцы и янычары. Первоначально они представляли собой формирования, полностью зависимые от государства. Затем они превратились в замкнутую военную корпорацию, которая, напротив, оказывала влияние на центральные власти и к тому же имела собственные источники доходов за счёт мелкого бизнеса. В результате они стали проблемой для государственной власти.

Очень схожие у обоих государств были и системы привлечения нерегулярных формирований. У османов это были различные отряды из зависимых государств и отдельных племён, например, крымские татары, молдаване и валахи, курды и бедуины. У Москвы в основном казаки из разных войск, и также отряды зависимых кочевых племён, в частности, калмыки, башкиры и некоторые другие. Использование нерегулярных формирований было выгодно с точки зрения финансовой составляющей. Они не требовали содержания на регулярной основе, во многом рассчитывали на военную добычу. «Не менее важным способом обеспечения служилых людей во время нахождения на вражеской территории являлся захват добычи и полона и «сбор кормов» — зерна и фуража»[48].

Но с учётом того, что оба государства зависели в плане налогообложения от земельной ренты, распределение большей части земельного фонда среди тех, кто нёс военную службу, естественным образом снижало уровень государственных доходов. Поэтому для обоих государств было важно задействовать имевшиеся в их распоряжении немалые военные ресурсы для расширения земельного фонда. Во-первых, для того чтобы увеличить количество участков для предоставления в условное пожалование и тем самым увеличить количество войск. Во-вторых, в том числе и для получения военной добычи. Последнее обстоятельство было важно для многочисленных иррегулярных формирований в составе московской и османской армий.

Такая система обеспечивала необходимую централизацию государственной власти и в Османской империи, и в Московском государстве. Потому что и сипахи, и дворянское ополчение получали условные пожалования напрямую от государства. Их сбор на службу осуществлялся уполномоченными государством людьми, которые время от времени менялись.

Очевидно, что эта система не была похожа на феодальную структуру вассалитета, которая существовала в Западной Европе. В данной системе ключевую роль играл сеньор, которому были обязаны службой его вассалы. В свою очередь, он был вассалом короля. Поэтому в Западной Европе до начала централизации государственной власти каждый крупный сеньор располагал собственными войсками. Например, в Польше, где основу армии составляло дворянское ополчение (посполитое рушение), уровень его самостоятельности был значительно выше, чем в России, благодаря феодальной собственности на землю. Но так как польские дворяне были обязаны вассалитетом крупным феодалам, то именно последние стояли во главе крупных формирований из дворянских ополчений. В бывших западнорусских землях, входивших в состав Польского государства, также были такие феодалы из местной аристократии, например, князья Острожские и Вишневецкие.

В Московском государстве на роль западноевропейского сеньора или польского магната изначально претендовали так называемые удельные князья. Но в процессе борьбы за централизацию власти, такие князья перешли в разряд служилых. И в XVI и XVII веках основная масса земель находилась в условном пожаловании от государства, что повышало уровень зависимости дворян.

Такой формат организации армии обеспечивал военное превосходство Османской империи и Московского государства, в том числе и над их соседями с запада. Москва вела длительные войны сначала с Великим княжеством Литовским, затем после его объединения с Польшей, с новым государством — Речью Посполитой. Эти войны позволяли Москве расширять свои владения, увеличивая таким образом размер земельного фонда и соответственно величину армии. Османская империя вела почти непрерывные завоевательные походы в Европе на Балканском полуострове, где она два раза доходила до Вены. Присоединение Болгарии, Сербии, Венгрии обеспечивало империю новыми тимарами и, соответственно, новыми кавалеристами — сипахи в состав армии. Сложности и для Московского государства и для Османсклй империи начались после перемен, которые произошли в Западной Европе.

В Европе в XVII веке происходит развитие сразу двух главных тенденций. С одной стороны, укрепляется централизованная государственность в его абсолютистской форме, которая подчиняет себе феодальную вольницу. Типичный пример Франция при короле-солнце Людовике XIV. С другой стороны, усиливаются государства с преимущественно парламентской формой правления. В первую очередь это Англия, а также Нидерланды. В 1660 году в Англии происходит реставрация монархии при сохранении ведущей роли парламента. В 1648 году Тридцатилетняя война завершается Вестфальским миром, среди главных принципов которого обеспечение баланса сил. В любом случае в политическом и экономическом пространстве Европы растёт количество активных участников происходящих процессов. Горизонтальная система отношений между монархиями, аристократией, церковью и городами, которая всегда существовала в Западной Европе, переходит в принципиально новое качество.

На этом фоне модель централизованного государства с сильной бюрократией и условными земельными пожалованиями в обмен на службу теряет свою прежнюю эффективность. Она ещё может быть таковой в противостоянии с относительно слабыми восточноевропейскими государствами вроде польской Речи Посполитой. При первых Романовых после завершения Смутного времени Москва могла противопоставить разрозненным силам поляков более концентрированную мощь централизованного государства. Этого оказалось достаточно, чтобы победить в проходивших в XVII веке войнах с Польшей и занять целый ряд городов и территорий, включая Полоцк, Смоленск и Киев.

Но на фоне Европы Московское государство второй половины XVII века выглядит все более архаичным. Для Османской империи, которая оказывается в схожем положении, это было не так принципиально. Хотя турки всё чаще терпят поражение на европейском театре военных действий. К примеру, в 1683 году османы после двухмесячной осады были разгромлены под стенами Вены. Характерно, что в этом сражении сыграли большую роль польские войска под командованием короля Яна Собеского.

Это было очень символическое сражение. Турецкая армия, основу которой составляли конница сипахи, янычары и вассальные иррегулярные формирования крымских татар, оказалась не в состоянии противостоять регулярным армиям европейских государств. И хотя в этом сражении большую роль сыграла польская армия, которая также состояла из дворянского (шляхетского) ополчения, но в армиях немецких государств уже были регулярные формирования, состоящие из наёмников.

У Москвы в данной ситуации большое беспокойство вызывала растущее военное превосходство регулярных наёмных формирований европейских государств. При царе Алексее Михайловиче была предпринята попытка усилить русскую армию, снизить зависимость от поместной дворянской конницы и стрельцов. Для этого использовались два способа. Первый — привлечение наёмников из Европы. Второй — формирование так называемых полков нового строя из местного населения часто под иностранным командованием. В любом случае это вело к увеличению затрат на содержание армии, потому что служба в полках нового строя оплачивалась не только местным уроженцам, но и иностранцам.

Полки нового строя в основном были рейтарскими. «Московские рейтары являлись очень дорогим для казны видом конницы, до 35 тыс. рублей в год тратилось только на жалование среднему полку, а ещё оружие, знамёна, лошади»[49]. Все расходы рейтарам возмещали из государственной казны. Фактически это были наёмные формирования, в состав которых переводили беднейших представителей поместного дворянства, а также казаков. «Государству необходимо было, с одной стороны, в целях повышения боеспособности своих ратных людей сформировать из беднейших рейтарские полки, где те будут получать крупное жалование и казённую «рейтарскую службу», а также различные компенсации, и при этом регулярно обучаться новому способу боя и соблюдать более строгую дисциплину. С другой стороны, хорошо обеспеченных дворян и таких же казаков следовало оставить в «сотнях», что экономило бы средства казны»[50].

Для государства полки нового строя были весьма затратным родом войск. Характерно высказывание по поводу ситуации с наёмниками в Польше в XVI веке: «Кризисные явления, связанные с содержанием наёмников, не позволяли превратить наёмную армию в надёжную и эффективную силу»[51]. Для финансирования наёмных армий государству необходимо было иметь постоянные источники доходов.

В то время как в Москве большая часть земель государства были розданы в условное пожалование в обмен на службу и не облагались в связи с этим государственными налогами. В итоге получалось, что поместная система не обеспечивала необходимой военной мощи государства. Кроме того, были ещё и многочисленные служилые люди, которые охраняли границы с внешним миром, особенно на пограничных линиях со степью — от Украинской гетмащины до Сибири. Их услуги также оплачивались за счёт предоставления земель в условное пожалование.

На этом фоне в XVII веке произошло сокращение тех доходов, которые Москва получала от торговли пушниной. «Сибирские меха очень долго питали демонстративное потребление по всей Европе. Серебро из испанских колоний, специи из голландских, чай из английских создали больше богатства и причинили больше страданий, чем меха; но с символической ценностью русского меха мало что могло сравниться. Многовековой доход от торговли пушниной помог создать государство»[52]. Особенно сказалось падение добычи соболя, численность которого сократилась вследствие интенсивной охоты. «В начале XVII века хороший зверолов мог добыть 200 соболей в год, а к концу того же столетия всего 15–20»[53]. Торговля соболем составляла внушительную часть доходов московской казны, её сокращение резко снижало возможности государства, в том числе по оплате наёмной армии.

В этой ситуации положение Московского государства оказывалось крайне уязвимым, как, впрочем, и у других централизованных государств с архаичной системой условного земельного пожалования в обмен на службу. В конце XVII века все такие государства находились на Востоке и раньше или позже, но столкнулись с более эффективными и, что немаловажно, энергичными европейскими государствами. Причём это не всегда были именно государства, а очень часто их отдельные представители. В любом случае централизованная бюрократическая имперская государственность на Востоке не выдержала конкуренции с европейцами.

Однако в ситуации с Московским государством XVII века были существенные отличия. В первую очередь для него было критично любое сокращение доходов. Потому что, с одной стороны, в отличие от южных империй, находилось в неблагоприятных климатических условиях, его доходы от земельной ренты в связи с этим были ограничены. С другой стороны, ему приходилось тратить значительные средства на охрану весьма протяжённой линии границы со степью.

Важно также, что Московское государство находилось в непосредственном взаимодействии с европейскими странами. Оно могло привлекать специалистов, осуществлять торговлю, в целом имело доступ к информации о процессах в Европе. Соответственно, вопрос о конкурентоспособности с Европой постоянно вставал на повестку дня перед московскими властями. Отсюда периодические попытки осуществления заимствований из Европы — от военного нового строя до институтов образования, которые предпринимались ещё до Петра, сначала при Алексее Михайловиче, затем при царевне Софье. Однако практически всегда вставал вопрос о недостатке финансов на фоне неэффективности существующих институтов.

По сути, у Петра было два возможных варианта действий, если, конечно, речь шла о политике заимствований из Европы. Первый был связан с приближением к, условно говоря, голландской модели, если уж московский царь находился под впечатлением от успехов Голландии. То есть к модели городского самоуправления, которая трансформировалась в государственность с высокой степенью самостоятельности составлявших его городов и провинций. Если же голландская модель могла показаться слишком меркантильной, купеческой, то рядом была английская модель, где государственность была пусть в форме парламентской республики, но при этом более имперской.

Второй вариант мог быть ориентирован на условную абсолютистскую модель, которая была характерна для Франции, где ещё правил Людовик XIV, для Испании, некоторых других европейских монархий. Но такая модель всё равно предполагала наличие самоуправляющихся городов, как во Франции, даже провинций, как в Испании. Кроме того, Пётр не мог не отдавать себе отчёта, насколько самостоятельными были аристократы в европейских странах. Помимо прочих моментов, было важно, что они обладали экономической независимостью от короны, основанной на земельной собственности и влиянием в дворянских собраниях.

Но все эти варианты были для России неприемлемы. Московские цари обладали полной властью над своим государством и населением. Это была деспотическая власть восточного типа и Пётр явно не собирался от неё отказываться. Он стремился её использовать для повышения государственной мощи России. Во-первых, для того чтобы решить все стоявшие перед ней задачи. Во-вторых, чтобы её было достаточно для уверенного позиционирования России в Европе.

Поэтому реформы Петра были ориентированы на кардинальную перестройку всей системы с целью улучшения её управляемости. В конечном итоге это вело к ещё большему усилению государственного контроля над обществом. То есть в результате реформ деспотическая власть в России только усилилась. В этой связи показательно отношение Петра к шведской модели государственной организации. Его наверняка впечатлили военная мощь шведов, власть его короля и эффективность государственного устройства. Поэтому многие государственные институты были заимствованы из Швеции, но при этом в них были внесены существенные изменения.

Евгений Анисимов писал в связи с этим, что «в целом Пётр I стремился сохранить такие основополагающие принципы шведской системы: отраслевую специализацию, бюрократическую организацию с её штатами, процедурной и делопроизводственной частью. Всё это отчётливо отразилось в разработанных под его руководством регламентах коллегий и других учреждений. Однако воспроизвести всю шведскую систему Пётр не смог, да и не стремился к этому. Русские коллегии отличались от шведских не столько номенклатурой должностей, численностью чиновников или тем, что коллегиальное управление не охватило всего центрального управления, сколько тем, что взятые образцы были вырваны реформатором из шведского государственного «контекста», в котором они являлись органичным элементом всего устройства шведского государства с характерной для него разветвлённой системой сословно-представительных органов, самоуправляющихся городов и сельских общин, с неотменяемыми сословными привилегиями, личной свободой всего населения и, наконец, с традиционными королевскими обязательствами перед обществом, что ставило известные пределы шведскому абсолютизму»[54].

Вполне естественно, что Пётр взял из шведской модели в частности и из европейского опыта в целом те моменты, которые не препятствовали его идее усиления государства. В этой связи понятно, что ему не нужны были все те элементы самоуправления, которые были в разном виде, но всё же широко представлены в Европе безотносительно существующей в разных странах государственной модели. Александр Каменский отмечал, что «отныне все процессы в социальной, политической, экономической и духовной сферах несли на себе отпечаток крепостничества, даже если внешне напоминали аналогичные процессы в Западной Европе. С этой точки зрения модернизация оказалась в значительной степени мнимой, внешней. Собственно, важнейший парадокс петровской модернизации и состоял в том, что результатом её было превращение страны в регулярное государство, полицейскую империю, в которой отсутствовала основа для формирования гражданского общества»[55]. Конечно, в Европе начала XVIII века ещё не было речи о гражданском обществе, но очевидно, что позднее оно возникло из различных форм самоуправления.

В целом для Петра ключевыми вопросами было увеличение доходов и подчинение всей страны задаче усиления военно-политической мощи государства. В связи этим ему необходимо было в первую очередь изменить систему сбора налогов и тесно с ней связанную практику формирования армии, основу которой составляла поместная конница. До Петра Московское государство активно использовало оплату необходимых ему услуг за счёт условных пожалований. Это в первую очередь имело отношение к различным формам организации военной и пограничной службы. Соответственно, в оплату за услуги передавалась значительная часть земельного фонда страны.

Пётр вывел весь земельный фонд из условного пожалования за службу. Частично он оказался во владениях казны (государственные крестьяне) и большей частью дворянского сословия. Государство перешло к прямому налогообложению крестьянства. Это сразу значительно увеличило его доходы.

Рэндалл Коллинз называл тип общества, основанный на сельскохозяйственном производстве и военизированном государстве — аграрно-принудительным обменом, который включает два основных подтипа: рентное принуждение и налоговое принуждение[56]. Разница между ними заключается в роли государства. В первом случае главную роль играют крупные землевладельцы, которые осуществляют принуждение к ренте земледельцев, государство играет вспомогательную роль. Во втором случае, напротив, доминирует централизованное государство в лице чиновников, которое становится главным распорядителем земельной ренты.

При этом «рентно-принудительная форма является более децентрализованной… Децентрализованные рентно-принудительные структуры, хоть и примитивные, вовлекают большой объём обмена товаров внешнего престижа… что ведёт к росту затрат рентного принуждения и приводит к расширению рынков… Напротив, централизованное государство обычно пытается принудительно обложить налогами непосредственных производителей сельскохозяйственной продукции. Соответственно, своему могуществу, государство в той или иной мере преодолевает децентрализацию, оно может ликвидировать рынок или завести его в тупик»[57]. Собственно, если следовать этой модели, то петровские реформы являются переходом от рентного принуждения (выраженного в системе поместного землевладения) к налоговому принуждению (происходящему в рамках централизованного бюрократического государства).

До петровских реформ центральное государство было слабым, но имела место конкуренция между землевладельцами и в определённой степени оставалось место для частной инициативы, например, для рынка. После реформ всем управляло государство, которое стремилось к общему контролю, что в том числе вело к сужению возможностей для частной инициативы рынка. Бюрократический аппарат управлял всеми аспектами жизни общества, контролировал основные ресурсы, включая передвижение людей.

К примеру, «безусловно, царь (Пётр) всячески поощрял поездки своих подданных на учёбу, по торговым делам, но при этом русский человек, как и раньше, мог оказаться за границей только по воле государя. Иной, то есть несанкционированный верховной властью выезд за границу по-прежнему рассматривался как измена. Пожалуй, исключение делалось только для приграничной торговли, но и в этом случае временный отъезд купца за границу России по делам коммерции без разрешения властей карался кнутом. Прочим же нарушителям границы грозила смертная казнь. Оставаться за границей без особого указа государя также запрещалось»[58].

Другой пример был связан с положением дворянства. Александр Каменский писал, что «между тем и в XVII веке дворянин был отнюдь не свободен, а его служба также была обязательной. Однако при том, что он служил в нерегулярной армии, он был, конечно, гораздо свободнее, а вся его жизнь менее регламентирована, менее подвержена неусыпному контролю государства. В результате реформ Петра степень несвободы русского дворянства, как и других социальных слоёв русского общества, резко возросла. Дворянин или недворянин, вне наличия или отсутствия каких-либо привилегий, каждый житель империи должен был исполнять свою строго определённую функцию, состоящую в служении государству, вносить свой вклад в приумножение его богатства и могущества. Понятие «благо государства» совместилось с понятием «общего блага» и стало высшей ценностью, перед которой отдельная человеческая жизнь не стоила ничего»[59].

Очень показательна ситуация с городами. Напомним, что в Европе именно городское самоуправление было важным элементом общественного устройства даже в абсолютистских государствах. В России же при Петре «в совокупности все положения Регламента Главного магистрата говорят, что целью создания этого учреждения и подчинённых ему городских магистратов было не намерение дать русским городам европейскую систему самоуправления, а желание усилить полицейский контроль над жителями городов и обеспечить исправное несение повинностей и выплату податей посадским населением. Это было возможно путём создания централизованного, жёсткого механизма управления, в основу которого был положен принцип подчинения всех городов Главному магистрату, который работал по принципам бюрократического органа — коллегию»[60]. Естественно, что ни о каком реальном городском самоуправлении речи не шло.

Управление городами было частью государственной бюрократической системы. «Возьмём городовое положение с его думами и магистратами, оно дано было как право, почти как привилегия, но в такой степени прилажено к жизни, что одаренные им граждане, отлично понимавшие практический ход этого дела, откупались от своей привилегии, как от рекрутского набора. Это городовое положение было совершенно тем же в гражданском строе русской жизни, чем фридриховская школа, например, в военном»[61].

Сбор налогов с государственных и крепостных крестьян обеспечивал государство значительными доходами. В новой системе налоги со всего земельного фонда поступали в доход государства. Пётр распустил дворянское ополчение и создал регулярную армию на основе рекрутских наборов, где дворяне служили в качестве офицеров. Рекрутский набор предоставлял практически неограниченное количество солдат для профессиональной армии на срок 25 лет, которым при этом не надо было платить за службу. Для сравнения, в Европе в это время армии были наёмными.

В результате государство в Российской империи получило в своё распоряжение регулярную армию, содержание которой ограничивалось её обеспечением оружием, питанием и обмундированием, что кардинально отличалось от прежней системы, когда основу армии составляли дворянское ополчение и наёмные полки нового строя. Данное обстоятельство на длительное время составило основу военного могущества России. Кроме того, в связи с тем что его доходы от земельной ренты значительно выросли, это предоставило государству средства для реализации масштабных проектов.

Среди многих вариантов Россия получила возможность направлять значительные ресурсы на строительство линий крепостей на границе, в том числе на границе с Казахской степью. В прежнем формате ей необходимо было поселять на пограничной линии большое количество служилых людей, как, к примеру, на Белгородской линии против крымских татар. Их оплата шла от предоставления земли в условное пользование. Теперь линии крепостей с гарнизонами регулярных войск, дополненные формированиями казаков, позволяли более эффективно контролировать ситуацию на границах. Казачьи войска при этом остались единственными формированиями, которые получали землю за службу. Но при этом их самостоятельность, которая наглядно проявилась во время кризисов в России XVII века, была ограничена мощью регулярной армии.

Очевидно, что произошедшие при Петре I изменения превратили Россию в доминирующую силу в Центральной Евразии. В результате этого, собственно, и началась её внешняя экспансия, которая в конце концов привела Российскую империю в том числе и в Казахскую степь. Здесь имело значение сочетание сразу двух факторов. С одной стороны, расширение территории и её освоение для ведения земледельческого хозяйства автоматически увеличивало доходы государства и обеспечивало людские ресурсы для армии. С другой стороны, увеличившаяся военная мощь создавала условия для такого расширения.

Александр Эткинд писал по этому поводу «не прибыль, а порядок были главной задачей крепостной колонизации; не производство товаров, а воспроизводство населения и колонизация территории были её целью; не развитие, а принуждение были её методом»[62]. Соответственно, для государства в таком формате было выгодно расширение территории для земледельческого производства. Это способствовало увеличению мощи государства, как военной, так и экономической.

В этом смысле степные территории по соседству с Россией были наиболее подходящими для такой централизованной колонизации. В первую очередь речь могла идти о Причерноморье и Северном Кавказе, они были более удобны в плане доступности от основных территорий России и стратегической важности. Потому что их освоение совпадало со стратегически важным для Российской империи доступом к Чёрному морю. Восточная часть степей Евразии, примерно к востоку от Волги и Яика, где располагалась Казахская степь, в начале XVIII века не имела такой стратегической ценности, как то же Причерноморье. Но в связи с тем, насколько большое значение для Российской империи имело увеличение обрабатываемых земельных площадей с податным населением, её распространение, в том числе и на казахские степи, как, впрочем, и на любые другие удобные территории, было лишь вопросом времени.

Так что масштабные реформы Петра привели к усилению военно-политической мощи российского государства. То есть с практической точки зрения задача была вполне реализована. Но в то же время Россия по своей организации по-прежнему выглядела архаичной для Европы, как и в XVII веке. Однако при этом она стала сильным централизованным государством с огромными возможностями, в том числе и по привлечению ресурсов из Европы.

Безусловно, что её архаичность стала важным преимуществом при взаимодействии с многочисленными и весьма разрозненными европейскими государствами. Российская империя теперь обладала военной мощью, с которой в Европе не могли не считаться. В то же время огромные финансовые возможности централизованного государства позволяли России импортировать из Европы всё то, чего у неё не было, в том числе в связи с сокращением пространства для частной инициативы и рынков, — от предметов престижного потребления до специалистов в разных областях. Без системы горизонтальных отношений в экономике и обществе экономическая система в частности и общественно-политическая система России в целом не могли обновляться. Со временем страна становилась все более архаичной, но при этом она сохраняла военную мощь и стремление к расширению территорий.

Здесь стоит отметить, что тесные связи Российской империи с Европой сдерживали развитие её архаичности. Это было связано, во-первых, с постоянными заимствованиями из Европы, во-вторых, с тесными связями российской элиты с европейской, в-третьих, с её территориальным расширением в западном направлении. Последнее обстоятельство приводило к увеличению территории Российской империи в Восточной Европе. Европейское влияние в его разных формах проявления обеспечивало значительное смягчение первоначальной жёсткости восточных принципов организации.

Но что, возможно, является самым важным, у сильной централизации управления в России оказались побочные эффекты. Они были связаны с резким ограничением частной инициативы. Напротив, в Европе, по мнению Коллинза, «черта европейского абсолютизма, которая отличала его от других исторических вариантов аграрного, принудительно изымавшего налоги, государства состоит в том, что он был уже в значительной мере пронизан рыночными структурами»[63]. Заметим, что в предшествующие столетия именно частная инициатива всех тех, кто стремился получить доступ к ценной пушнине и позволила России в кратчайшие сроки взять под свой контроль огромные пространства в Сибири. Теперь официальное предоставление территорий и даже государственных функций, особенно на окраинах, в кормление (в качестве оплаты взамен за службу государству) заменилось прямым административным управлением.

Здесь стоит отметить, что, несмотря на всю эффективность централизованной управленческой модели Российской империи, у неё были естественные ограничения. Российская модель позволяла концентрировать ресурсы для достижения поставленных целей, добиваться больших успехов, особенно в военной области. Но она была чрезмерно консервативной и в силу отсутствия частной инициативы не имела внутренних источников для изменений.

Вполне возможно, что другого варианта у Петра и у России, собственно, и не было. Данный вариант реформ был предопределён общественным и государственным строем России, который изначально отличался от европейского. Понятно, что эти отличия возникли не в XVI–XVII веках. Это произошло во время нахождения русских княжеств в составе государства Джучидов. Евгений Анисимов писал в связи с этим, что «и процессу бюрократизации и процессу аристократизации препятствовала главная политическая сила в России — самодержавие. Его деспотическая природа, уходящая корнями более к власти монгольских ханов, чем к власти древнерусских князей, вплоть до XX века не допускала возникновения ни «палаты пэров», ни тех бюрократических институтов, которые можно назвать «ответственным министерством» — советом министров»[64]. Если согласиться, что традиции государственного деспотизма в России связаны с периодом её зависимости от Монгольской империи и её наследника — государства Джучидов, тогда различия с Европой вполне естественны.

В этом смысле Пётр использовал все имевшиеся возможности, у него не было других вариантов. Очень показательно, что из весьма могущественных соседей России XVII века две модели государственного устройства, весьма близкие к организации Московского государства, в разное время, но столкнулись с большими сложностями во взаимодействии с внешним миром. Это были Польша и Османская империя. В Польше была сильная земельная аристократия, что стало причиной слабости государства и привело в итоге к его исчезновению. Османская империя проиграла все войны из-за архаичности своей военно-политической структуры. В этом смысле петровские реформы обеспечили России как государству максимально возможный результат. Но ценой вопроса стало подчинение государству и заявленным им целям всего общества.

Александр Каменский писал про петровские реформы, что «модернизация была осуществлена с опорой на русскую традицию государственного насилия и принуждения. Сама модернизация оказалась средством сохранения или даже усиления государства, которое только одно и могло удержать в повиновении эту огромную страну с расколотым обществом. Крепостное право было этому государству необходимо, ибо оно укрепляло его власть над подданными, но оно же, крепостничество, становилось постепенно и главным врагом государства, поскольку истощало его силы, тормозило дальнейшую модернизацию»[65]. Понятно, что в обстановке «казарменной дисциплины» трудно поддерживать конкурентоспособность, даже если не обращать внимания на ожидания самого общества.

По сути, реформы Петра I придали России колоссальную мощь, но они же предопределили её отличия от Европы. Со временем эти отличия стали накапливаться и перешли в отставание, которое, в конце концов, привело к ослаблению и военно-политической мощи Российской империи.