Акимбеков С. Казахстан в Российской империи

Между Россией и Китаем

Лучше всего ситуацию, которая сложилась в отношениях казахских ханств и России в середине XVIII века характеризует записка оренбургского губернатора Ивана Неплюева в коллегию иностранных дел в связи с убийством хана Абулхаира. «Ханы бывают у них не по наследству, но по народному избранию. Итако, ежели со стороны е.и.в. в то, чтоб ханы их были наследственные вступить, а их киргис-кайсацкие старшины того не похотят и не примут, то принуждать их к тому неудобно»[186]. Это мнение интересно не только с точки зрения выборности ханов. Хотя это напрямую говорит о слабости ханской власти и одновременно о силе отдельных племён, которые как раз и представляли их старшины. Более важно, что такая оценка ситуации в устах губернатора с репутацией весьма жёсткого политика наглядно демонстрирует, что у России в этот исторический момент пока не было реальных средств воздействия на казахов.

Более того, падение джунгар и установление на их бывшей территории власти империи Цин в целом создавало для России новую ситуацию в её восточной политике. Маньчжурская империя оказывалась в непосредственной близости с теми территориями в центральной степной Евразии, которые в Российской империи уже считали зоной её влияния. Более того, на ряде направлений, где ранее находилось Джунгарское ханство, цинские владения вплотную приблизились к линии российских крепостей, которые обозначали границу империи. С учётом того, что ещё с XVII века у России были значительные противоречия с империей Цин на Дальнем Востоке, в районе реки Амур, то появление маньчжур ещё и в бывшей Джунгарии не могло не беспокоить российские власти.

После 1757 года две крупные континентальные империи оказались в непосредственной близости друг от друга на огромном расстоянии от Иртыша до Амура. Кроме того, быстрый разгром джунгар, и особенно те огромные усилия, которые предприняли для этого маньчжуры, не могли не произвести соответствующего впечатления на власти Российской империи. Так, согласно одному из донесений, поступившему в 1756 году в Петербург от российского представителя на границе с Китаем, против Джунгарии было мобилизовано «мунгальское войско, собранное из манжуров, мунгальцев и салонов, состоит в контайшинской стороне без малого с 400 тыс. под командою 6 генералов, из которых 5 человек из манжуров, а шестой, именем Шадар-ван, мунгальской хотогоец»[187].

Безусловно, что пограничный чиновник явно преувеличил возможную численность армии Цин. Но всё-таки это было донесение, полученное по официальным каналам от российского представителя. И это было не единственное такое тревожное донесение с границы. Так, в июле 1760 года начальник Колывано-Кузнецкой линии полковник Дегаррига доносил командующему сибирскими войсками генерал-майору фон Веймарну, что получил сообщение с границы о «собрании китайского владения мунгальского войска немалого числа, кое де войско стоит вооружено близ российской границы и намерены де учинить на российские жилья нынешним летним временем нападения»[188]. В марте этого же года сибирский губернатор Саймонов писал в сенат империи, что «впредь по утверждении в тамошних местах власти их (империи Цин. — Прим. авт.), приближаясь и к здешним сибирским границами линиям, по известных на оных малолюдству, российской стороне не токмо беспокойными, но и весьма опасными соседями зделатся»[189]. Можно представить, какое неблагоприятное впечатление производили такие донесения на власти в Петербурге.

Дело в том, что даже после переброски в 1740-х годах в связи с джунгарской угрозой в Сибирь нескольких полков регулярной российской армии, военные возможности России на китайской границе заметно уступали возможностям Цин. Кроме того, с 1756 года Россия принимала участие в войне в Европе против Пруссии, которая позднее стала известна, как Семилетняя война. Естественно, что основные военные силы России, включая даже союзную калмыцкую конницу, были направлены на европейский театр военных действий. Но самое сложное, что Россия в отличие от Цин была не в состоянии осуществлять быстрый манёвр своими довольно ограниченными военными силами в Сибири вдоль всей весьма протяжённой линии границы между двумя государствами. Кроме того, для Петербурга вообще было бы затруднительно перебрасывать войска из европейской части страны на границу с Цин.

В то время как маньчжуры помимо собственной весьма значительной армии имели в своём распоряжении также военные формирования всех монгольских племён, как из Халхи, так и из степных районов, прилегающих к китайской границе. Сегодня эти районы называют Внутренней Монголией. И хотя большая часть армии империи Цин находилась в Китае и на его границах с Юго-Восточной Азией, тем не менее Цины располагали на севере многочисленной монгольской конницей, а также собственно маньчжурскими войсками, вооружёнными артиллерией и огнестрельным оружием. Теоретически они могли создать угрозу российским территориям в любом месте протяжённой российско-китайской границы.

Такая возможность не могла не беспокоить российские власти. «Крушение Джунгарского ханства вызвало немало тревог в правящих кругах России, которые вплоть до 90-х годов XVIII века серьёзно опасались вторжения цинской армии в российские пределы»[190]. Довольно многочисленные линии крепостей на границе, предназначенные для сдерживания отрядов степных кочевников, в XVIII веке не смогли бы противостоять армии Цин с её артиллерией. В этой связи очень показательна запись решения военного совещания при оренбургском губернаторе об усилении воинских команд в пограничных крепостях от 28 июля 1759 года. В крепости должны были быть направлены 500 ставропольских крещенных калмыков, 200 оренбургских казаков, 500 башкир из запасного корпуса, 1000 башкир и мещеряков из тех войск, которые были ранее в Пруссии. Яицким казакам и калмыцкому хану было приказано быть в готовности[191].

Хотя данное усиление было связано не с империей Цин, а с казахами, но оно демонстрирует тот весьма незначительный военный потенциал, которым располагали российские власти на восточном направлении. Хорошо заметно, что в данном списке перечисляются практически только нерегулярные части, которые подходили для войны с джунгарами и казахами, но не для противостояния Цин. На востоке, в частности на Иртышской линии и на Амуре, ситуация была немногим лучше, особенно если учесть, что здесь не было формирований калмыков, башкир, мещеряков.

Другое дело, что вероятность такого удара со стороны Цин по России была весьма невысокой. Здесь стоит отметить, что Цинская империя следовала логике всех государств, существовавших на территории Китая, даже если они были основаны завоевателями-кочевниками. В этой логике Китай был главной жемчужиной любой империи, здесь собирались основные налоги, здесь были сосредоточены огромные ресурсы. Поэтому каждая империя стремилась в первую очередь удержать территорию Китая.

Соответственно, вся внешняя политика такой империи по периметру границ Китая была в первую очередь связана с обеспечением его безопасности. В связи с этим любые китайские власти стремились влиять на ситуацию в окружающем Китай пространстве. Но степень влияния везде была разной. В частности, на северном стратегическом направлении главный вопрос исторически заключался в том, чтобы обезопасить Китай от внешней угрозы со стороны кочевников.

В этом смысле Цинам к середине XVII века удалось добиться успеха, невероятного для любого китайского государства, начиная с империй Цинь и Хань. Они взяли под свой контроль территорию Монголии, расположенную к северу за пустыней Гоби. Именно здесь традиционно, за редкими исключениями, включая самих маньчжуров и родственных им чжурчженей XII века, располагался центр кочевой имперской государственности, ориентированной на отношения с Китаем.

Большую часть исторического времени, примерно с III века до н.э., образования империи Цин китайские империи не имели возможности контролировать Монголию. В определённых случаях кочевым объединениям удавалось либо принуждать Китай к выплатам дани на регулярной основе, как это делали древние тюрки, либо завоёвывать его, как это сделали монголы во времена Чингисхана. Только после этого, опираясь на китайские ресурсы, они осуществляли экспансию на запад. Но исключения только подтверждали правило. Например, Тюркский каганат в течение короткого периода времени раскололся на Западный и Восточный, из которых с Китаем был связан только последний. В то время, как история с Монгольской империей ещё более показательна. Уже при правнуке Чингисхана Хубилае основанная им империя Юань контролировала весь Китай и Монголию. При этом Китай был жемчужиной империи Юань, а в Монголии юаньские войска защищали его от нападений со стороны соперничающих чингизидов из семьи Угедея.

Собственно, и для основанной маньчжурами империи Цин контроль над Монголией в первую очередь имел значение с точки зрения защиты своих интересов в Китае. Суть их многолетнего конфликта с джунгарами была связана со стремлением последних занять Монголию и сформировать на границах с Китаем сильное имперское государство кочевников, в которое в том числе вошли бы и монгольские племена.

Соответственно, Цины должны были контролировать Монголию, чтобы, с одной стороны, не дать монголам объединиться с джунгарами в одном государстве и затем попытаться использовать монгольскую территорию за пустыней Гоби для давления на Китай, как это периодически происходило в китайской истории. С другой стороны, это было необходимо, чтобы иметь возможность противопоставить джунгарам монгольскую конницу. В связи с этим разгром джунгар и их физическое уничтожение были прямым следствием данной политики.

Империи Цин необходимо было исключить вероятность появления нового кочевого объединения, которое могло бы стремиться к границам Китая. Критически важным для этого была Халха-Монголия к северу от пустыни Гоби. Соседняя с ней Джунгария воспринималась в Китае как продолжение Монголии, как территория, откуда теоретически могла возникнуть угроза. Цины ликвидировали джунгар, чтобы обезопасить Монголию. То есть контроль над степями Монголии и Джунгарии был напрямую связан с созданием своего рода зоны безопасности для Китая.

То есть, по сути, война Цин за Монголию и Джунгарию отвечала в первую очередь задачам выполнения защитной функции. Маньчжурская империя Цин таким образом оберегала жемчужину своих владений — Китай. Если согласиться с этим предположением, то тогда логично, что у Цин не могло быть мотивации к дальнейшей экспансии, в том числе на российскую территорию. Захват этих малонаселённых территорий со сложным климатом не представлял для маньчжурской династии никакого экономического интереса.

Кроме того, весьма характерно, что в целом империя Цин в XVIII веке начинала проводить политику изоляционизма от внешнего влияния, в основном европейского. В частности, в 1757 году была запрещена внешняя торговля во всех китайских портах, кроме Гуанчжоу. В целом обычный въезд иностранцев был запрещён, контролировалось прибытие купцов и дипломатов, регламентировалась караванная торговля с Россией[192]. Переход маньчжурской династии в середине XVIII века к политике изоляционизма отражал очевидное стремление сохранить Китай и его богатства от внешнего влияния. В этой ситуации для маньчжуров не было никакого смысла начинать войну с крупной европейской державой, такой как Россия.

Можно отметить и ещё одно важное обстоятельство. Во времена и Тюркского каганата и Монгольской империи Чингисхана большое значение имела трансконтинентальная торговля между Китаем и условным Западом, включающим Европу и Ближний Восток. Поэтому экспансия на Запад подразумевала взятие под контроль большей части торговых путей и получение доходов от транзита китайских товаров. В XVIII веке Великий шёлковый путь практически полностью прекратил своё существование, не выдержав конкуренции с европейской морской торговлей. Поэтому империи Цин не было особенного смысла стремиться на Запад. Для неё было достаточно контролировать Восточный Туркестан и тем самым влиять на местную торговлю.

В любом случае для Цин предоставление доступа к торговле с Китаем было важным составляющим внешней политики. Они применяли этот инструмент в отношении и европейских морских торговцев, и России, и казахов. Дело в том, что в XVIII веке все стремились получить доступ к товарам из Китая. В свою очередь империя Цин регулировала допуск иностранных торговцев к своим рынкам, в том числе в зависимости от проводимой их странами политики. В конце концов, это привело в середине XIX века к так называемым опиумным войнам, которые насильно открыли китайский рынок для импорта. Но в середине XVIII века это был очень действенный механизм.

Ещё один важный момент был связан с тем, что хотя большинство жителей империи Цин составляли земледельческое население, оно не было заинтересовано в освоении степей Монголии и Джунгарии. Во-первых, потому что большую часть населения Цин составляли китайцы, а степные территории в целом мало подходили для китайской земледельческой традиции. Поэтому, собственно, и не было переселенцев из Китая на освободившиеся земли. Во-вторых, это было связано с тем, что правящие в Цин маньчжуры стремились не допускать притока китайских переселенцев на территорию собственно Маньчжурии в северо-восточной части своей империи[193]. Они не хотели потерять здесь маньчжурскую идентичность.

Естественно, что такая политика маньчжуров в принципе закрывала любое степное направление для переселения китайцев. Цины проводили только переселение отдельных племенных подразделений своей маньчжурской армии с территории Маньчжурии в Джунгарию для контроля территории и охраны границ. Например, «Из Маньчжурии были переселены отряды солонов и дауров. В 1764 году в долину реки Или переселили несколько тысяч сибо. Тем не менее, этот край так и остался незаселённым»[194]. Все три указанных племени говорили на маньчжурском языке и входили в военную структуру маньчжурской армии. Соответственно, важной особенностью политики империи Цин было отсутствие стремления осваивать степные территории в тех же Монголии и Джунгарии. Характерно, что в указанных степных районах кочевой образ жизни сохранялся вплоть до XX века.

В целом Цинская империя была весьма консервативной по своей организации. Она в полной мере следовала существующей традиции управления Китаем и ничем не отличалась от принципов заложенных ещё во времена империй Цинь и Хань. В XVIII веке это обеспечивало привычную для централизованного Китая военную мощь и материальное богатство по сравнению со всем окружающим его миром. Архаичность китайской модели организации государства и общества начнёт проявляться позже, пока не станет очевидным в ходе тех же опиумных войн в середине следующего XIX века.

В свою очередь Российская империя также начинала свою политику в отношении кочевых соседей с выполнения защитной функции. Особенно наглядно это проявлялось на границах с причерноморскими степями. В то же время эта политика сталкивалась с большими сложностями, которые продолжались вплоть до реформ Петра I. В результате реформ усилилась степень централизации власти и существенно выросли государственные доходы, что позволило России изменить характер её степной политики.

К середине XVIII века уже обозначились очевидные преимущества процесса усиления центральной власти и увеличения доходов государства. Теперь Россия могла переходить к активной наступательной политике на самых разных направлениях. Одним из таких стратегически важных направлений как раз и было Причерноморье. В 1735–1740 году здесь шла война Российской империи с Османской империей и Крымским ханством. Однако, несмотря на прорыв в Крым и взятие ряда стратегически важных крепостей, например, Азова и Очакова, потери русской армии в той войне были чрезмерно большими. «Одна из главных проблем в русско-турецких войнах состояла в преодолении «степного барьера» — обширного пояса девственных маловодных степей, лежавшего между противниками на расстоянии менее 200–300 вёрст и вынуждавшего русские армии прижиматься к рекам и везти с собой всё необходимое, что превращало сами походы в наиболее изнурительную часть военных операций»[195].

Даже такому крупному государству, как Российская империя, всё ещё приходилось прикладывать большие усилия для ведения боевых действий в степных условиях. Особенно при наличии такого сильного противника, каковым было Крымское ханство, располагавшего армией из кочевых племён не только собственно Крыма, но также и Причерноморья и Северного Кавказа. Например, только в 1736 году в результате похода фельдмаршала Миниха в Крым было потеряно 30 тыс. человек из 54-тысячной армии. Причём только 2 тыс. погибло в ходе боевых действий[196]. Годом ранее в 1735 году генерал Леонтьев совершил неудачный поход на Крым с 20 тыс. регулярных войск и 8 тыс. казаков. Этот поход поглотил 9 тыс. человек[197]. Такие потери в степной войне объясняют заинтересованность России в союзниках из числа кочевых племён, в частности, в калмыцкой коннице. И это же обстоятельство объясняет её осторожность в отношениях с кочевыми объединениями на востоке её владений. Это касалось, как подвластных ей калмыков, так и недружественных джунгар, и пока ещё формально зависимых казахов.

Но восточное направление всё же имело второстепенное значение для России. И хотя она уже начинала постепенно продвигать линии крепостей вглубь Казахской степи, но у неё ещё не было возможностей и мотивации к дальнейшему продвижению. По крайней мере, пока не был решён вопрос с причерноморскими степями. Тем более что перед ней стояла задача как минимум освоения всех тех территорий, которые уже находились внутри линий крепостей. В частности, это имело отношение к Башкирии, а также землям на границах с Казахской степью. Например, тем из них, которые остались за Тарской линией, а также за вновь построенной в 1752 году Ново-Ишимской линией с центром в Петропавловске, которая получила название Горькой линии.

Такая задача перед Россией стояла ещё с XVII века, когда стала очевидна проблема ограниченности пахотных земель в Сибири. «Западная Сибирь и междуречье Оби и Иртыша, где имелись земли пригодные для выращивания зерновых, не могли прокормить население Средней и Восточной Сибири. Плодородные черноземные области Юго-Западной Сибири находились сначала в непосредственной близости от кочевых народов, так что в то время было сложно говорить об их заселении»[198]. Передвижение на юг линий крепостей и должно было стать частью решения этой проблемы.

В то же время каждая такая линия отрезала все новые части степной территории, которые становились недоступны для кочевников, в данном случае казахов. Получалось, что строительством таких линий Россия уже не только защищала свои владения, но и оттесняла кочевников вглубь степи. Но в XVIII веке у России пока ещё не было возможности заселять эти территории, они долгое время оставались незанятыми. В основном это было связано с тем, что в собственно Сибири было сравнительно немногочисленное население. Кроме того, крепостное право в России в принципе ограничивало количество крестьян, способных к переселению на пограничные территории. По крайней мере, они были неспособны к принятию по этому поводу самостоятельного решения. Такие решения могли приниматься либо государством, либо их собственниками из числа российских помещиков. Но так как сами помещики не были заинтересованы в переселении собственных крестьян для освоения новых труднодоступных территорий, то оставалось только государство.

Так, осенью 1760 года генерал Веймарн получил распоряжение о переселении в район Семипалатинской крепости 600 крестьян. Кроме того, с 1761 года Иртышская линия усиленно заселялась «колодниками». С 1760 года разрешалось помещикам ссылать на поселение в Сибирь провинившихся крепостных крестьян с семьёй или без семьи. С 1765 года помещики имели право ссылать крестьян в счёт рекрутского набора. К концу 1765 года 1048 таких поселенцев оказалось в ведомстве Усть-Каменогорской крепости[199]. Но этого было недостаточно для заселения обширных территорий. В результате внутри линий крепостей очень часто оставались пустые степные пространства.

Анатолий Ремнев весьма образно охарактеризовал этот сложный процесс: «Власть стремилась «оцентровать» новую территорию путём установления региональных административных центров (на первых порах превалировали военные и фискальные интересы, а затем уже собственно экономические), что сопровождалось хозяйственной колонизацией регионального тыла (часто этот процесс шёл от границ региона вглубь его). Империя как бы проскакивала внутренние районы ради ускоренной внешней экспансии»[200]. Но в XVIII веке освоение территорий, оказавшихся внутри линии крепостей, например, в той же Башкирии, требовало от государства весьма больших усилий.

Ускоренная внешняя экспансия в такой ситуации не имела особенного смысла. Новые линии крепостей оказались бы без прочного тыла, который был бы населён лояльным земледельческим населением. Поэтому в степных условиях на востоке преобладала тактика постепенного продвижения вглубь степи. Причём в основном это было связано с решением защитной функции, чтобы облегчить оборону территории империи. Например, так было с Новой Ишимской линией.

Хотя и последовательное продвижение внутрь новых осваиваемых территорий также имело свою цену. Потому что строительство защитных сооружений — крепостей, редутов, требовало от государства значительных ресурсов. Эти затраты часто оказывались напрасными в случае дальнейшего продвижения вглубь вновь занимаемых территорий. Характерно, например, что затраты на строительство Ново-Закамской линии, за время правления Анны Иоанновны (1730–1740) составили 2 млн. рублей, почти четверть годового бюджета России того времени[201]. При том, что эта сплошная укреплённая линия потеряла своё значение сразу после подавления башкирского восстания 1735–1740 годов и строительства Оренбургской линии на границе с казахами. После неудачи с Ново-Закамской линией было принято решение перейти к строительству не сплошных линий укреплений, а цепочек укреплённых пунктов[202]. Но и в этом случае строительство, а затем и содержание крепостей всё равно стоило значительных средств. Такие затраты могло нести только централизованное государство с высокой степенью концентрации ресурсов и способностью их директивно направить на решение задач общегосударственного масштаба. Ещё раз повторюсь, что до петровских реформ Россия была не способна к таким масштабным затратам.

Собственно, в данном случае для нашего исследования важно, что казахские ханства оказались между двумя централизованными империями с сильной государственной бюрократией и огромным большинством зависимого земледельческого населения — Россией и империей Цин. Другими словами, казахи находились между двумя земледельческими империями. Наличие единой бюрократии и стремление государства контролировать все элементы жизни государства и общества, а также управлять ими, было общим моментом и для Российской империи и для цинского Китая. Это предопределило дальнейшее развитие событий для казахов.

Однако надо отметить, что у обеих империй были разные стратегии развития. Империя Цин в большей степени реализовывала защитную стратегию своей основной территории в Китае против кочевников Евразии, стремясь ликвидировать саму возможность появления претендентов на роль сильного кочевого государства у границ с Китаем. Захват Монголии и Джунгарии позволил решить старую китайскую проблему. И даже физическое уничтожение джунгар было частью данной стратегии. Цины явно хотели решить проблему один раз и навсегда. При этом нельзя сказать, что жестокость была частью их имперской политики. Например, те же восточные монголы в целом сохранили свои кочевья и жизнь, как и та часть джунгаров, которые покорились ранее начала процесса разгрома Джунгарского ханства. Скорее можно сказать, что Цины уничтожили большую часть джунгар потому, что те находились слишком далеко от основной части их империи и в связи с этим их было трудно контролировать.

В то время как Российская империя сочетала сразу две стратегии. С одной стороны, она также была ориентирована на защиту своих территорий от внешней угрозы со стороны кочевых сообществ из степей Евразии. Но, с другой стороны, в отличие от Цин она всё же была ориентирована на увеличение земельного фонда империи за счёт вновь присоединённых степных территорий. Размещение на новых территориях земледельческого населения должно было способствовать увеличению количества налогоплательщиков, что увеличивало бы доходы государства и обеспечивало бы усиление его военной и экономической мощи. Кроме того, для Китая северные степи уступали по своему экономическому потенциалу собственно китайским земледельческим районам. В то время как для России, напротив, южные степи, особенно в Причерноморье и на Северном Кавказе, были более плодородными, чем земли в коренной Северной России.

Поэтому в целом у России был гораздо больший интерес к степным землям Евразии, но всё же в XVIII веке этот интерес в большей степени был пока ещё очень теоретическим. К тому же интересы России главным образом были сконцентрированы на степях Причерноморья и Северного Кавказа. Их освоение было гораздо более лёгкой задачей, потому что они находились ближе к основной российской территории. Здесь было проще решить вопрос с людскими ресурсами для освоения новых территорий.

Несомненно, что в той ситуации, которая сложилась ко второй половине XVIII века, казахские ханства имели большое значение и для России, и для Цин. Но этот интерес был в основном связан с политическими вопросами. В этой связи внешнеполитическая ориентация казахов приобретала стратегически важное значение для обеих империй. Причём для России казахи имели существенно большее значение, чем для Цин. И не только потому, что они уже с 1731 года считались российскими подданными.

Более важным было то, что в случае теоретически возможного перехода казахов в подданство Цин перед российской стороной вставал вопрос о безопасности всей линии границы с Казахской степью. Хотя, конечно, смена подданства также стала бы весьма болезненным ударом по престижу России. К тому же надо учесть вопрос об обеспечении безопасности российской границы с Цин ещё и в Монголии и на Амуре. Такой вопрос мог возникнуть в случае глобального ухудшения отношений с Цин, что могло теоретически произойти, если бы казахи в своей основе вдруг перешли в подданство последней.

В то же время для казахских ханств соседство с империей Цин имело неоднозначное значение. С одной стороны, казахи должны были учитывать печальную историю джунгар, только что уничтоженных маньчжурами. Это требовало от них предельной аккуратности в отношениях с Цинами. С другой стороны, империя Цин теоретически могла рассматриваться в качестве либо прямой альтернативы Российской империи, либо возможности балансировать между интересами этих двух империй. Очевидно, что при взаимном недоверии и опасениях относительно политики друг друга Россия и Китай должны были стремиться привлечь на свою сторону находившихся между ними казахов. Джин Нода писал в связи с этим, что «в течение второй половины XVIII века в Цин рассматривали их связи с казахами, как «официальные взаимоотношения». В то время, как русские всё ещё полагали, что отношения Цин с казахами носит формальный характер»[203]. Естественно, что такая двойственная ситуация с пониманием подданства той или иной империи предоставляла очевидные преимущества для казахов.

Собственно, наиболее активно политику маневрирования между двумя империями проводил Аблай. В отличие от Младшего казахского жуза, который на западе соседствовал только с Россией, Аблай в Среднем жузе располагался как раз между ней и Китаем. Он балансировал между интересами двух империй и одновременно предпринимал попытки укрепления своей собственной власти. После гибели Джунгарского ханства он стал наиболее влиятельным политиком в Казахской степи. В этой ситуации он в той или иной степени пытался реализовать идею воссоздания Казахского ханства, разумеется, через укрепление собственной власти. Такая идея теоретически имела шанс на реализацию в ситуации, когда присутствие России и империи Цин в регионе было ещё не столь значительным, а их влияние на процессы в Казахской степи пока не слишком эффективным.

Очень показательно в связи с этим донесение оренбургского губернатора Давыдова в коллегию иностранных дел от 8 июля 1758 года. «1. не упускать никакого случая Средней киргис-кайсацкой орды Аблай-солтана, который к китайской стороне преклонность имел утверждать, дабы он со всею тою ордою пребывал в непоколебимой е.и.в. верности. 2. От времяни до времяни киргис-кайсацкого хана, солтанов и старшин побуждать к военным действиям и к поискам противу китайцов и мунгал, ежели б они вознамерились к неприятельству нападению на сибирские и другие здешние места. 3. им же внушать, чтобы они набегами своими китайцов и мунгал обеспокоивали, препятствуя им в зенгорских местах утверждаться, и чтоб они, китайцы, власть свою в великой Татарии далеко не распространили и соседством бы своим к здешним местам не приближались»[204]. Хорошо заметно, что российского губернатора сильно беспокоит вопрос о лояльности султана Аблая и других казахских лидеров.

В то же время характерно, что губернатор Давыдов делает акцент именно на монголах, как потенциальной угрозе российским владениям в Сибири. После падения джунгар монголы остаются последней крупной группой кочевников к востоку от Алтайских гор. Данное обстоятельство превращало монголов на службе маньчжуров в потенциально опасное орудие империи Цин на российской границе. Это подчёркивает то значение, которое в XVIII веке всё ещё имели крупные объединения кочевников, особенно, если за ними стояло мощное государство. С тактической точки зрения губернатор Давыдов предлагает противопоставить казахов и империю Цин, поддерживать определённое напряжение в их отношениях друг с другом, чтобы исключить их вероятное сближение.

В свою очередь Алексей Левшин писал по поводу ситуации с ханом Аблаем, сложившейся после разгрома джунгар в конце 1750-х годов: «Сам он (Аблай. — Прим. авт.) в сношениях с пограничными начальствами нашими ещё называл себя султаном, но по власти своей и по достоинству китайского князя, полученному им от Цянь Луня, он легко мог переменить внезапно титул свой и назваться повелителем всей Средней Орды без всякого позволения или содействия России. Поступок сей был бы противен достоинству империи, ибо Средняя Орда считалась в русском подданстве, но отвратить это происшествие запрещением было невозможно»[205]. Это вполне адекватное отражение реальной ситуации в степи.

Но здесь надо отметить, что точно так же, как Россия не могла помешать связям Аблая с империей Цин, так и Цины не могли повлиять на отношения Аблая с Россией. Соответственно, несмотря на все свои отношения зависимости и с Россией, и с империей Цин, Аблай де-факто был самостоятельным, независимым правителем. Напротив, российские и китайские власти в определённой степени зависели от него. Например, Джин Нода указывает, что «в ходе переговоров с Цин Аблай избегал затрагивать вопрос о своих отношениях с Россией и просто клялся быть лояльным Цинской династии. Мы можем наблюдать здесь развитие казахской стратегии»[206]. Естественно, что в империи Цин предпочитали не обращать внимания на такие детали политики казахского хана.

Аблай оставался султаном до 1771 года, когда умер хан Среднего жуза Абулмамбет, после чего он был избран новым ханом. Причём избрание произошло в городе Туркестане. Здесь важно отметить, что помимо того, что Туркестан был древней столицей Казахского ханства, для Аблая наверняка имело значение также и то, что город находился довольно далеко от границ и с Россией и с империей Цин. Соответственно, в данном случае он не был обязан своим избранием ни российским, ни китайским властям, несмотря на свои обязательства по отношению к ним. Хотя очевидно, что для Аблая эти обязательства носили весьма формальный характер. Укрепление своих позиций в Туркестане представляло для него теоретическую возможность попытаться восстановить под своей властью Казахское ханство на прежней организационной основе с центром в Туркестане.

В этом вопросе он теоретически мог стремиться рассчитывать на ресурсы присырдарьинских городов. В этот момент у казахов уже не было прямых соперников в борьбе за влияние на эти территории в лице джунгар. При этом у них ещё не появились сильные конкуренты из числа правителей из Средней Азии. Последнее обстоятельство имело большое значение для наиболее влиятельных политиков в степи. Заметим, что и Аблай, а ранее и Абулхаир, который просил у российских властей, чтобы они построили ему крепость на Сыр-Дарье, стремились к региону Средней Азии.

Напомним, что только с этого направления у казахов не было среди соседей сильного имперского земледельческого государства, такого как Россия или Китай. Наоборот, после гибели джунгар сами казахи объективно стали наиболее значительной силой на границах со Средней Азией. По крайней мере, они располагали внушительными по своей мощи ополчениями кочевых племён. В случае объединения их усилий под властью авторитетного лидера они в теории могли в этот момент доминировать над Средней Азией.

Соответственно, именно в расположенном в присырдарьинских городах историческом центре Казахского государства теоретически и было возможно начать новое государственное строительство. Кроме того, Средняя Азия уже не была той опустошённой от войны территорией, как в 1720-х годах, что во многом и стало причиной того, что в 1730 году хан Абулхаир откочевал на север к российской границе. Следовательно, именно на юге можно было попытаться найти и основания и ресурсы для новой казахской государственности. Например, в Туркестане находился важный религиозный центр.

Одновременно Аблай стремился усиливать прямой контроль ханской власти над казахскими племенами. В частности, с этой целью он увеличил свой личный отряд туленгутов, которые должны были обеспечить преимущество над отдельными племенами. В том числе для формирования системы налогообложения казахских племён для последующего финансирования потребностей централизованного государства. Очевидно, что Аблай стремился к восстановлению государственности с сильной центральной властью, которая бы не зависела от России и Китая. Наверняка в этом сыграл свою роль его опыт пребывания в плену в Джунгарском ханстве у Галдан-Церена, а также активное участие в джунгарской политике в последние годы существования этого государства.

Однако при этом он продолжал активно маневрировать между интересами обеих соседних империй. Так, в 1777 году Аблай направил в Петербург своего сына султана Тугума с прошением об утверждении его ханом. В прошении он сообщал, что его избрали в Туркестане общеказахским ханом представители всех трёх казахских жузов[207]. При этом в тексте Аблай указывал, что был избран ханом «в прошлом 1771 году»[208]. С учётом того, что Тугум направился в Россию в 1777 году, а его прошение было представлено императрице Екатерине в феврале 1778 года, это выглядит как явная демонстрация. Вопрос здесь даже не в том, что Аблай 7 лет не информировал российские власти о своём избрании ханом, фактически игнорировал их, являясь формально российским подданным. Вопрос в том, что он явно ожидал, что Россия никак на это не отреагирует. В определённом смысле само прошение также выглядит вызывающим. Аблай наверняка знал о том, что в Младшем жузе ещё в 1749 году Нуралы был признан Россией ханом.

В связи с этим обращением Аблая коллегия иностранных дел подготовила 24 мая 1778 года записку на имя Екатерины II. В ней указывалось, что «он (Аблай. — Прим. авт.), сказывая себя таким образом избранным вообще от всех киргиз-кайсаков, видиться присваивать себе напрасно больше преимущества, нежели сколько на самом деле ему принадлежать может. Большая киргиз-кайсацкая орда особливое и независимое общество представляет от Средней. А в меньшей есть особливый Нурали-хан»[209]. Поэтому коллегия рекомендовала признать его только ханом Среднего жуза.

В мае 1778 года императрица Екатерина утвердила его ханом Среднего жуза. «Мы, великая государыня, наше и.в. надеемся, что он впредь должную к нам, великой государыне верность сохранит и во всём по указам нашим поступать будет»[210]. Тональность текста выглядит таким образом, что Екатерина вроде как сомневается в верности Аблая. Использование слов «императрица надеется» явно не соответствует указу монарха своего подданному. Характерно, что одновременно Россия направила также грамоту об избрании Аблая, которая была адресована казахам в целом.

В ней уже был соответствующий моменту текст: «Мы, великая государыня, снисходя на прошение его Аблай-солтана, в воздаяние должной его верности и в засвидетельствование императорскаго нашего к нему удовольствия за благо и за справедливо почли удостоить его императорской нашей конфирмации в приобретённом им вновь ханском достоинстве»[211]. Главным в этом документе было подчеркнуть, что именно Аблай обратился с прошением, а также то, что до того момента, пока Россия не признала его ханом, он был всего лишь «Аблай-солтан». Очевидно, что это был своего рода ответ за указанные выше слова «прошлый 1771 год» в прошении Аблая о признании его ханом.

Но Аблай не принял направленных ему бумаг и знаков ханского достоинства. По мнению Алексея Левшина, Аблай «полагал, что требования от него наружных знаков покорности имели целью сделать его сомнительным в глазах китайцев, которым он тогда оказывал преимущественную преданность»[212]. Это мнение Левшина в определённой степени отражает позицию губернатора Рейнсдорпа, которую он высказал в августе 1779 года, объясняя коллегии иностранных дел, почему Аблай не приезжает принести присягу. Рейнсдорп высказывал предположение, «не развращён ли он с китайской стороны, которая от давняго времени старается его в своё подданство преклонить»[213]. Сам Аблай писал Рейнсдорпу, что он должен отправиться на юг воевать с киргизами[214]. Понятно, что это была очевидная отговорка. Скорее всего, решение Аблая отказаться от принятия ханских знаков от российских властей, было связано с тем, что он рассматривал себя в качестве общеказахского хана, а не только хана Среднего жуза. Кроме того, в основе его политики продолжало оставаться маневрирование между интересами России и Китая.

Но для Петербурга такая постановка вопроса была неприемлема. И дело не только в том, что в это время в Младшем жузе уже был свой, признанный российской властью хан Нуралы. Очевидно, что для России в целом было невыгодно появление общеказахского хана и создание в Казахской степи сильного степного государства по примеру Джунгарии. Очень показательна в связи с этим точка зрения из указанного выше доклада коллегии иностранных дел Екатерине. «Для безопасности здешних границ, при коих киргиз-кайсаки кочуют, полезнее, чтоб они никогда и не состояли под одним главным управлением»[215]. Особенно невыгодно это было в ситуации неопределённости отношений с империей Цин. Дмитрий Васильев писал в связи с этим, что «важной чертой имперской политики стало препятствование объединению казахских владений в силу, которая была бы реально способна в той или иной степени противостоять России»[216]. Любое государство кочевников с сильной центральной властью, будь-то джунгарское или казахское, стало бы слишком самостоятельным субъектом международных отношений в регионе в ситуации, когда у России был серьёзный соперник в лице империи Цин.

В этом случае Петербургу пришлось бы конкурировать с Пекином за внешнеполитическую ориентацию такого централизованного кочевого государства. А это привнесло бы элемент непредсказуемости для России на весьма протяжённых границах с Казахской степью, которые протянулись от реки Яик до приблизительно реки Иртыш. В сложившейся ситуации более выгодным было поддерживать отношения с различными казахскими правителями и племенами с каждым по отдельности.

Но и внутри казахского общества было мало оснований рассчитывать на восстановление Казахского ханства с сильной центральной властью. В первую очередь стоит отметить, что в степи уже имели место сильные центробежные тенденции, которые начались ещё в первой трети XVIII века. Различные казахские ханы и султаны, а также становившиеся все более самостоятельными племена не были заинтересованы в возникновении в степи сильной центральной власти. К тому же во второй половине XVIII века у многих из них была возможность самостоятельно выстраивать отношения с соседними земледельческими государствами и, в том числе, капитализировать эти отношения. Например, через прямые денежные выплаты, через подарки, через обеспечение безопасности торговых караванов, а также через приграничную и посредническую торговлю.

В этом смысле попытка Аблая снова сделать Туркестан политическим центром Казахского ханства не имела серьёзной основы, в том числе экономической. Россия и её приграничные рынки предоставляли всё больше возможностей для казахских племён, особенно на западе и на севере Казахской степи. В то же время для южных казахских племён по-прежнему играли большую роль восстанавливающие своё значение рынки Средней Азии. К этому можно добавить также и китайские рынки в Восточном Туркестане. В 1759 году казахам разрешили торговать в Урумчи, а в 1765 году в Чугучаке[217]. Только казахам и андижанцам (условное название выходцев из Ферганской долины. — Прим. авт.) было разрешено торговать в Синьцзяне[218]. Данное обстоятельство как раз и давало возможность казахам заниматься посреднической торговлей в первую очередь между Россией и Китаем.

Важно также, что постепенно «казахские степи приобретали транзитное значение. Со второй половины XVIII века все наиболее удобные транзитные пути из Бухары и Ташкента в Сибирь и Оренбург, из Астрахани в Хиву, из Семипалатинска в китайские города Чугучак лежали через казахские кочевья»[219]. По данным Палласа, вожаки караванов получали от 10 до 20 рублей с каждого навьюченного верблюда[220]. В 1789 году цена охраны караванов доходила до 5% от стоимости груза[221]. В любом случае экономические интересы казахских племён на границах с Россией, Китаем и Средней Азией в этот период времени были слишком разными.

В результате во второй половине XVIII века в Казахской степи сформировалось сразу несколько направлений — российское, китайское и среднеазиатское. Каждое из них имело своё тактическое значение для различных казахских племён и предлагало им разные возможности, как политические, так и экономические. Причём практически каждое крупное племя могло быть самостоятельным субъектом не только в отношениях друг с другом, но и с иностранными государствами. Соответственно, Туркестан и присырдарьинские города были только одним из таких возможных направлений, которое было связано со Средней Азией.

При этом присырдарьинские города и прилегающие к ним территории к моменту появления в регионе Аблая были разделены на зоны влияния между отдельными казахскими племенами и правителями. Данные города и территории обеспечивали их потребности и было крайне сложно вынудить их уступить часть полномочий и ресурсов в пользу единого государства. У Аблая не было ресурсов для обеспечения доминирования в этом регионе. Кроме того, он не мог также рассчитывать в полной мере на лояльные ему племена из северной части Среднего жуза.

Их интересы, в том числе и экономические, уже были тесно связаны с местными рынками России и Китая. Средняя Азия не представляла для них серьёзного экономического и политического значения. Следовательно, Аблаю было сложно увлечь северные казахские племена идеей борьбы за восстановление государственности на юге. В связи с этим существует очень интересный документ, написанный в 1778 году.

Со слов некоего старшины по поводу хана Аблая было записано, что «некоторые из верных к российской стороне старшины с подчинёнными им атагайским, караулским, кирейским, кашкалским и каракисяцким родами не захотели ему, Аблаю, последовать, лишась настоящего своего покоя, то вслед за ним, Аблаем, отъехавшим уже на тысячу вёрст, зделали посылку нарочного с тем, чтобы он, Аблай-хан возвратился и в прежнем состоянии находился; а ежели того не учинит, что он над теми киргизцами, кои остались при границах российских, не будет иметь никакой его властью»[222]. Заметим, что речь идёт о ключевых родах племени аргын — атыгай, караул, каракесек, а также племени керей из Среднего жуза. Именно на эти рода в основном опирался Аблай в предшествующие годы, в частности, во время борьбы с джунгарами.

Но также немаловажно, что для казахских племён приобретали всё большое значение ещё и пастбища, многие из которых находились на территориях под контролем России и Китая. На западе их приоритеты были связаны с междуречьем Волги и Яика. Племена Младшего жуза стремились перегонять скот на зимние пастбища за реку Яик. На севере племена Среднего жуза были заинтересованы в доступе к Ишимской и Кулундинской степям, которые были отрезаны вновь построенными линиями русских крепостей. На востоке речь шла о ранее занятых джунгарами территориях, в том числе за рекой Аягуз. «Когда казахи на основании грамоты, выданной богдыханом Аблаю, их не пропустили далее реки Аягуз. Далее Аягуза китайская кордонная стража разрешала казахам ездить только для торга»[223].

Растущая потребность казахов в пастбищах была очень интересной особенностью данного исторического периода. Казалось бы, в предшествующее сложное время, связанное с войной с джунгарами, должен был быть нанесён тяжёлый удар по казахским племенам и их кочевому хозяйству. В 1720-х годах многие казахские племена были вынуждены покинуть свои традиционные кочевья. Некоторые из них бежали в Среднюю Азию, где участвовали в местных войнах, другие к российской границе. В 1740-х годах новое джунгарское наступление также нанесло серьёзный ущерб казахским племенам. При этом за исключением Новой Ишимской линии российские крепости на севере и западе ещё не сильно стеснили казахские племена. Более того, после 1731 года новая граница с Калмыцким ханством проходила по реке Яик, а не по реке Эмба, как это было в 1720-х годах. Однако уже в 1750-х годах нехватка пастбищ становится серьёзной проблемой.

Можно предположить, что рост потребностей казахских племён в пастбищах был в первую очередь связан не только в связи с общей стабилизацией ситуации в степи после разгрома джунгар. Более важно было то, что произошло открытие весьма значительных рынков для скотоводческой продукции в России и в Китае. Естественно, что это обстоятельство создавало новые возможности для расширения размеров казахского скотоводческого хозяйства. Для примера, в 1748 году на ярмарке в Оренбурге было продано 8.5 тыс. лошадей и 41 тыс. овец[224].

В этой ситуации централизация власти не имела для казахских племён особого смысла. В частности, вопрос с доступностью пастбищ за линией российских крепостей можно было решить и без посредничества ханской власти. Напротив, в отдельных случаях было проще договариваться с российскими чиновниками напрямую. К примеру, в Кулундинскую степь российские власти не пропустили людей хана Аблая, разрешили только пропуск скота лояльного им батыра. Это имело отношение и к приобретавшей всё большее значение для казахских племён торговле на приграничных рынках России и Китая. Поэтому племена могли и не откликнуться на те призывы со стороны ханской власти, которые имели политическую мотивацию и при этом затрагивали их экономические интересы.

Важно также, что для централизации власти не существовало соответствующей программы действий. Самое главное, что после гибели джунгар у казахов не было общей внешней угрозы. Напомним, что в XVIII веке наиболее сильные и авторитетные казахские ханы — Абулхаир и Аблай, во многом заработали свою репутацию на организации сопротивления джунгарам. При этом они выделились из ряда других султанов благодаря своим личным качествам. В последней трети XVIII века потребности в организации такого масштабного сопротивления, как против джунгар, у казахов уже не было. Кроме того, появление сильного централизованного государства кочевников в степи традиционно могло быть связано с противостоянием с крупным земледельческим государством. Главным образом для организации на него давления с целью получения от него тем или иным способом ресурсов либо в виде подарков, либо в виде дани.

К примеру, такая модель исторически действовала в китайском приграничье, где объединения кочевых племён вынуждали Китай в периоды ослабления его государственности к выплатам в свою пользу. Когда же Китай был сильным, то кочевые государства распадались на отдельные племена. Это было связано с тем, что в объединении не было практического смысла, а выживать в условиях степи было проще в пределах небольших родоплеменных групп, каждая из которых была заинтересована в тех или иных отношениях с сильным земледельческим государством. В периоды слабости Китая племена снова объединялись с целью вынудить его к выплатам в свою пользу. Именно этот механизм обеспечивал существование государственности в приграничных с Китаем степях.

Но для казахских племён в последней трети XVIII века не было смысла в таком объединении. Российская империя и империя Цин уже находились на границах со степью, они были на пике своей политической и экономической мощи. Соответственно, никакое кочевое государство не могло рассчитывать, что сможет в той или иной форме противостоять им, тем более оказывать на них какое-то организованное давление.

А раз такая возможность отсутствовала, то и потребности в организации усилий всех племён для ведения активной внешней политики, собственно, и не было. В этой связи интересно мнение Савелия Фукса: «Упадок ханской власти в XVIII веке связан с тем, что к этому времени внешнеполитическое положение Казахстана уже исключало для казахов возможность активной внешней политики. Прошло время, когда казахи могли рассчитывать на захват и установление своего господства в соседних оседлых районах»[225]. Конечно, это в первую очередь имеет отношение к Средней Азии. Но здесь во времена, когда Аблай стремился укрепить свою власть, отдельные султаны и племена не нуждались в объединении, им было достаточно собственных ресурсов.

В целом племенам было проще самостоятельно вести кочевое хозяйство и выстраивать отношения с сильными соседями. Естественно, что в первую очередь это имело значение на российском и китайском направлениях. Соответственно, под программу противостояния Китаю и России было очень трудно объединить все самостоятельные субъекты внутренней казахской политики. Хотя понятно, что сильное государство более устойчиво даже в условиях мощного внешнего давления. В любой неблагоприятной ситуации предпочтительнее иметь сильное государство, оно способно сдерживать давление со стороны.

Поэтому у хана Аблая не было шансов на строительство централизованного государства, даже если у него были такие планы. В Казахской степи ко второй половине XVIII века стало слишком много отдельных субъектов в лице ханов, султанов и племён, которые строили собственные отношения с Россией и Китаем, а иногда и с обеими империями. При этом в целом казахи оставались самостоятельными. Потому что ни для Российской империи, ни для империи Цин казахские степи хотя и имели стратегически важное значение, но всё же значительно меньшее, чем все остальные направления их политики. У России главные приоритеты были связаны с европейской политикой, в частности в Польше. Кроме того, в 1768 году началась очередная русско-турецкая война, которая открыла дорогу к началу присоединения к России степей Причерноморья и Северного Кавказа. В свою очередь империя Цин проводила активную политику к Юго-Восточной Азии в направлении Вьетнама, Бирмы.

В этом смысле Центральная Евразия для обеих империй была заведомо периферийной территорией, где обе стороны избегали делать какие-либо резкие движения. Очень образно по этому поводу высказался Анатолий Ремнев: «Государственная граница в условиях Азии носила специфические фронтирные черты подвижной зоны закрепления и освоения. Долгое время (как в случае между Российской и Китайской империями) межимперская территория имела характер буферной территории с редким кочевым населением. Это была своего рода «ничейная земля» (tепа nulius), несмотря на её формальную принадлежность к той или иной империи»[226].

В этой ситуации во второй половине XVIII века казахи остались между Китаем и Россией единственным крупным кочевым народом, фактически сохраняющим свою самостоятельность и практически свой прежний статус. Характерно, что в январе 1759 года генерал-майор Тевкелев и советник Рычков писали в коллегию иностранных дел, что «киргис-кайсацкой народ между степными народами издревле за военный народ почитался, он же никогда и никому никаких податей не плачивал»[227]. Понятно, что данное письмо было отражением дискуссии в России о самой возможности налогообложения казахов. Напомним, что ни Абулхаир, ни другие казахские лидеры в XVIII веке не платили российскому государству ясак. Но и внутри казахской степи система какого-либо более или менее регулярного налогообложения в пользу ханов и султанов также отсутствовала.

Естественно, что при отсутствии серьёзной внешней угрозы отдельные племена не видели особенной необходимости в политической консолидации. Самостоятельность постепенно распространялась вплоть до самых небольших субъектов степной политики. Одним из показателей этого был острый кризис ханской власти в Младшем жузе в последней трети XVIII века.

Но накануне этого в истории степной Евразии произошло весьма масштабное событие. В 1771 году с политической сцены сошло ещё одно крупное государство евразийских кочевников — Калмыцкое ханство.

Калмыцкий исход

Уход в 1771 году большей части волжских калмыков во главе с наместником ханом Убаши из России на восток, в бывшую Джунгарию стал весьма значительным событием как для самих калмыков, так в том числе и для казахов. За очень короткий период времени в XVIII веке это был уже третий крупный кочевой народ из числа традиционных соперников, с кем казахи исторически вели конкурентную борьбу за влияние в различных районах степей Евразии, который сошёл с политической сцены. Ранее в конце 1750-х годов джунгары были в своём большинстве уничтожены маньчжурской династией Цин. После неудачного восстания 1755 года башкиры полностью потеряли свою самостоятельность и понесли значительные потери в людях и землях.

Перекочёвка калмыков в Джунгарию привела к прекращению существования пусть зависимого от России, но всё же весьма значительного Калмыцкого ханства. В результате в Нижнем Поволжье не осталось больше крупных кочевых объединений. Те сравнительно весьма немногочисленные калмыки, которые не покинули Россию, после 1771 года окончательно обосновались на правом берегу Волги. Соответственно, перед казахами на западе не просто исчез их многолетний принципиальный противник. Но немаловажно также, что освободились земли, пригодные для кочевого скотоводства. Междуречье Яика и Волги перестало быть степным фронтом, где даже после принятия казахами российского подданства в 1731 году происходили регулярные столкновения между казахами и калмыками с взаимным захватом скота и пленников. Собственно, именно уход калмыков в 1771 году сделал возможным в последующем переселение части казахов Младшего жуза в междуречье Яика и Волги и образование здесь в 1801 году Букеевского ханства.

Поэтому вопрос об откочёвке калмыков из пределов Российской империи остаётся одним из весьма значительных для казахской истории. И это связано не только с вопросом использования земель в междуречье Волги и Яика, которые освободились после ухода большей части калмыков в Джунгарию. Это имеет значение также с той точки зрения, что к 1771 году калмыки имели уже более чем 140-летний опыт взаимодействия с Россией. Хотя за этот период они многократно давали шерть (присягу на верность) России, но большую часть времени оставались практически самостоятельными. «Русской стороне приходилось мириться с раз за разом повторявшимися нарушениями шертных обязательств и довольствоваться заведомо невыполнимыми обязательствами не допускать их впредь»[228]. На стыке XVII и XVIII веков влияние Калмыцкого ханства распространялось от степей Северного Кавказа на западе до примерно реки Эмба на востоке.

Усиление российского влияния на ранее независимых калмыков начинается уже после реформ Петра I, когда возможности российского государства резко увеличиваются. Но даже в этой ситуации калмыки сохраняют свою автономность и периодически вынуждают российские власти договариваться с ними, как это было в случае с признанным ими правителем Калмыцкого ханства Дондук-Даши. При этом калмыки имеют большое значение для России в качестве степной конницы. Они активно участвуют в различных войнах середины XVIII века, особенно в войнах против Османской империи и Крымского ханства в 1736–1740 годах и в начальный период 1768–1774 годов.

По сути, казахи в своём процессе взаимодействия с Российским государством во многом повторяли путь, уже пройденный калмыками — от формальной зависимости через строительство российских крепостей, ограничивавших возможности кочевников к перемещению в пространстве до постепенного подчинения и перехода к прямому управлению.

В этом контексте события 1771 года выглядят как радикальный разрыв калмыками многолетних отношений с Россией. Почему же они решили пойти на такой решительный шаг? Что заставило крупное кочевое объединение рискнуть своим весьма привилегированным статусом в Российской империи и пойти на риск с перекочёвкой зимой через населённые враждебно настроенными к ним казахами степи? При этом направлялись они в опустевшую с конца 1750-х годов Джунгарию, находившуюся под властью империи Цин, которая всего двенадцатью годами ранее практически уничтожила родственных калмыкам джунгар. Помимо того что это был огромный риск, если не авантюра, всё-таки приходилось прорываться с боем через казахские территории, существовала высокая вероятность, что калмыкам придётся просто сменить власть Российской империи на власть империи Цин. Это очень интересный вопрос. Если уж калмыки так рискнули, и сегодня мы знаем, что эта попытка оказалась неудачной, тогда важно понять, что могло настолько их не устроить в России?

Среди причин ухода калмыков в Джунгарию указывались начало переселения русских крестьян в Поволжье, обременительное принуждение к участию в войнах, которые вела Россия, усиление налогового давления со стороны российской администрации, политика пусть ограниченной, но всё же христианизации калмыков. Наместник Калмыцкого ханства Убаши писал в разгар событий 15 апреля 1771 года казахскому хану Нуралы: «от начала торгоутов таких налог как ныне не бывало, от которых весь народ пришёл в колебленность и беспокойствие, почему и не возжелали иметь над собою начальства российского и желая видеть своих единозаконников и прежние нашего пребывания места покочевали»[229].

Владимир Колесник в своей очень интересной книге «Последнее великое кочевье» об исходе калмыков 1771 года показал, что указанные причины не носили критического характера. Масштабное крестьянское переселение в Поволжье началось позднее, уже после ухода калмыков[230]. Процесс христианизации имел место, но он затрагивал сравнительно небольшие группы населения, которые затем удалялись из калмыцкой среды, в частности, в район Ставрополя[231]. Участие в войнах, особенно против тюркоязычных кочевников Северного Кавказа и Причерноморья было естественным для калмыков, начиная с их появления на нижней Волге в первой трети XVII века. Кроме того, эти войны приносили им военную добычу, они не входили в регулярный состав российской армии, действовали под собственным командованием. В 1769 году калмыки разбили на реке Калаус 6-тысячное войско кубанских татар во главе с султаном Арслан-Гиреем, очень немногим татарам удалось спастись. В 1770 году калмыки активно действовали против кубанских татар на Кубани[232]. Что касается налогов, то калмыки были обязаны России военной службой.

Собственно, не было никаких экстраординарных событий, которые заметно ухудшили бы положение калмыков. Существует много предположений. Среди них, что свою роль сыграли те джунгары, которые бежали в Россию после погрома Джунгарского ханства и были поселены на Волге. Они могли влиять на своих калмыцких соплеменников с целью вернуться с их помощью в Джунгарию и восстановить ханство.

Возможно также, что попытки российских властей усилить контроль над организационными структурами их ханства вызвали у калмыков серьёзные опасения. «Калмыцкая элита воспринимала любые действия такого рода со стороны царского правительства как наступление на суверенитет. Поскольку пугающие уже своей новизной преобразования исходили от иноземной власти, они вызывали неприятие и у простолюдинов. Гибель Джунгарского ханства и надежда занять его место подтолкнули торгоутскую элиту к решительным действиям»[233]. Если согласиться, что калмыки в целом опасались растущей мощи Российской империи и возможных её действий против их самостоятельности, то эти опасения были настолько серьёзными, что вынудили их пойти на весьма опасное предприятие.

Здесь стоит отметить интересную деталь. Очевидно, что калмыки, так же как и казахи, а ещё ранее джунгары, оказались между двумя империями — Российской и империей Цин. Но для государственных образований ойратов, калмыки на западе и джунгары на востоке были частью этого народа, последствия этого оказались весьма тяжёлыми. Возможно, что одной из причин было то, что сильное государство кочевников, каким были Джунгарское ханство и в меньшей степени Калмыцкое ханство, обладает определённой структурной жёсткостью. Это обеспечивало им преимущество в степной войне против тех же казахов в Центральной Евразии или против кубанских татар (ногайцев) на Северном Кавказе. Но при столкновении с сильным противником, которым являлись Россия и Китай, жёсткие структуры оказались скорее недостатком. Китай предпринял усилия для уничтожения джунгар, Россия принимала активные действия по подчинению организационной структуры Калмыцкого ханства.

Для Цин Джунгарское ханство было слишком опасным противником. После физического уничтожения большей части джунгар, разделив оставшихся джунгарских ойратов на отдельные группы и расселив их по большой территории, маньчжуры сразу потеряли к ним интерес. Для России калмыки были полезными в военном плане для войн в степях Причерноморья и Северного Кавказа, но вызывали опасения в связи с невозможностью полного контроля над ними. Сложность заключалась в наличии у калмыков государственной структуры управления.

Для сравнения монголы также были полезны для Цин в качестве конного войска, но они были разделены на большое количество небольших подразделений по примеру маньчжурской армии. У монголов под властью маньчжуров не было общей государственной структуры. Поэтому любой вероятный мятеж ограничивался сравнительно небольшими масштабами одного или нескольких подразделений. В то время как вследствие высокой степени политической консолидации у калмыков и наличии у них единого управляющего центра, пусть даже с ограниченными полномочиями, любое проявление нелояльности могло привести к возникновению у империи больших проблем.

Калмыки располагали внушительными военными силами в десятки тысяч всадников, имели огнестрельное оружие, артиллерию, опыт войн в составе российских войск. Выше указывалось, насколько сложным ещё было в XVIII веке для России ведение войн в степных условиях. Естественно, что российские власти рассматривали возможность ограничения самостоятельности Калмыцкого ханства и рано или поздно они должны были предпринять необходимые для этого меры.

Например, это могло произойти, когда закончилась бы начавшаяся в 1768 году война с Османской империей. В 1770 году русские войска одержали решительные победы над турками под Ларгой и Кагулом, разбили их на море под Чесмой. Ранее были заняты Азов, Таганрог, русские войска при помощи калмыков разбили кочевников в степях Северного Кавказа. С учётом опыта походов в Крым во время войны 1735–1740 годов уже в 1770 году можно было предположить, что следующий поход в Крым не за горами. Собственно, этот поход и состоялся весной следующего 1771 года, когда калмыки уже ушли на восток.

Возможно, что калмыки были в курсе, что такой поход был уже запланирован. Они могли получить соответствующие указания. В целом исход этой войны Российской и Османской империй был уже понятен. Очевидно, что Россия получала решающее преимущество в степях Причерноморья и Северного Кавказа, что, собственно, и произошло по итогам мирного договора с Османами в 1774 году. Условно говоря, она преодолела степной барьер, который исторически был препятствием для походов русской армии. В этой ситуации тюркоязычные кочевники Причерноморья и Северного Кавказа должны были признать власть Российской империи.

Такая перспектива развития ситуации для калмыков означала, что снижается их ценность для России в качестве конного войска для ведения степной войны. Соответственно, они могли ожидать, что после завершения войны с Османской империей давление российских властей на структуры Калмыцкого ханства только усилится. Характерно, что в 1764 году коллегия иностранных дел России подготовила доклад о возможности перевода на оседлость всего калмыцкого народа. В тот момент было принято решение, что эта мера будет преждевременной, при этом делался акцент на полезности калмыков в роли лёгкой конницы[234]. Но тенденция была очевидной.

Можно вспомнить приведённое выше мнение о том, что ценность монгольской конницы для империи Цин снизилась после уничтожения джунгар. Кроме того, покорение причерноморских степей должно было привести к увеличению количества в составе России тюркоязычных кочевников, мусульман по вероисповеданию. С учётом наличия в подданстве у России ещё и башкир, казахов, татар это вело к тому, что буддисты-калмыки окажутся в изоляции в недружественной среде. Особенно если учесть, что калмыки больше столетия вели войны против тюркоязычных кочевников с востока и запада.

В этих условиях потеря государства для калмыков была связана не только с политической самостоятельностью. Более важно, что речь шла об идентичности. В недружественной среде и государство и религия были способом сохранения идентичности. Поэтому калмыки так болезненно относились к пусть незначительной, но всё же христианизации части своего населения. Они могли опасаться, что без своего государства этот процесс только ускорится.

Если смотреть на ситуацию с точки зрения идентичности, то очевидно, что разгром Джунгарского ханства маньчжурами и строительство пограничных крепостей российскими властями, окончательно отрезали калмыков от основных центров их народа и религии. Стоит обратить внимание на приведённые выше слова наместника Убаши в письме хану Нуралы «желая видеть своих единозаконников». С учётом того, что джунгары были в большей своей части уже уничтожены, речь могла идти не только о некоторых оставшихся из них, но также и о монголах и о тибетцах. То есть в первую очередь обо всех тех, кто исповедовал буддизм. Связь с духовными центрами буддизма в Тибете и с родственными монголоязычными народами была важна для сохранения калмыцкой идентичности.

Можно предположить, что калмыки решили уйти зимой 1771 года, потому что полагали, что война с Османской империей и предстоящие походы в Крым потребуют от них больших затрат, включая большие потери. При этом они могли полагать, что после её завершения их положение в Российской империи ухудшится, они могут потерять государственность, пусть даже формальную, но всё же связанную с их самостоятельностью. Перед ними был пример башкир, которые перешли в зависимое состояние, потеряв после восстаний 1735–1740 годов и 1755 года свою самостоятельность.

Напомним, что башкиры также попытались откочевать из Российской империи в казахские степи. Следовательно, речь шла не столько о потере земли, сколько о самостоятельном статусе, ради которого башкиры в 1755 году и калмыки в 1771-м готовы были рискнуть по-крупному. Главное противоречие здесь заключалось в разном понимании статуса кочевых обществ в аграрном земледельческом государстве самими кочевниками и представителями этого государства. Для любого аграрного государства, такого как Россия, ценность населения заключалась в его способности платить налоги. Более того, основную ценность имело земледельческое население, которое было главным налогоплательщиком и поставщиком рекрутов для армии.

В то же время кочевники исторически не платили налогов или платили их мало, при этом занимая большие территории для ведения скотоводческого хозяйства. В самом общем смысле они не вписывались в схему управления аграрной империей. Андреас Капеллер писал в связи с этим: «Это резкое разграничение между оседлыми жителями и кочевниками проявилось в приглашениях, разосланных на Законодательную комиссию 1767 года. Кочевые народы были исключены из участников, в то время как оседлые мусульмане и язычники были признаны и допущены к её работе. Тем самым кочевники недвусмысленно рассматривались как граждане второго сорта»[235]. Такая постановка вопроса о гражданах второго сорта связана с более современной оценкой ситуации, отсюда использование в данном тексте слова граждане.

Если же говорить об условиях второй половины XVIII века, то здесь надо учитывать, что кочевники не воспринимались аграрной империей в качестве её настоящих подданных. Главным образом потому, что они не платили налогов и не обрабатывали землю. По крайней мере, в таком виде, в каком это делали оседлые мусульмане. В то время как законодательная комиссия, созванная Екатериной II в 1767 году, была призвана легитимизировать отношения государства с его подданными, в том числе в вопросе их налогообложения.

Ценность кочевников для оседлого государства могла быть связана с военной службой на пограничных территориях, как это было с калмыками в России или монголами в империи Цин. Но по мере завершения войн с другими кочевниками полезность кочевников для аграрного государства заметно снижалась. Поэтому опасения калмыков были вполне оправданны. Они не хотели оказаться в положении зависимых башкир, мещеряков, татар. Слишком долго они были доминирующей силой в Нижнем Поволжье, степях Северного Кавказа и на западе Казахской степи. Собственно, поэтому калмыки и рискнули.

Скорее всего, они рассчитывали, что смогут прорваться через казахские степи с минимальными потерями. В таком случае они могли выйти в бывшую Джунгарию с внушительной военной силой, что позволило бы, как минимум, вынудить империю Цин считаться с их появлением. Они наверняка знали, что у маньчжуров нет значительных сил на опустевшей джунгарской территории, в этом просто не было необходимости.

Поэтому появление большой армии в несколько десятков тысяч всадников могло застать Цинов врасплох. В любом случае маньчжурам потребовалось бы время для мобилизации сил тех же монголов и последующей переброски армии на запад. По крайней мере, пока джунгары были единым государством и у них не начались междоусобицы, империя Цин не имела возможности одержать над ними решительную победу. Если бы калмыки утвердились в Джунгарии до появления цинской армии, у них мог появиться шанс.

Возможно, именно из-за этого калмыки покинули пределы Российской империи зимой, в январе 1771 года, и поэтому они не предприняли попыток договориться с казахами заранее. Скорее всего, они рассчитывали на внезапность. Кроме того, они знали о том, что казахи были разделены, у них не было единой авторитетной власти. Следовательно, они полагали, что им придётся иметь дело с казахскими племенами по отдельности, как это часто происходило во время прежних нападений джунгар. В такой ситуации отдельным казахским племенам теоретически было проще пропустить калмыков, чем рисковать, вступая с ними в сражения. Никто из них не мог бы самостоятельно выстоять против объединённого калмыцкого войска.

В январе 1771 года калмыки переправились через Яик, в феврале оказались на Эмбе. С февраля по апрель находились на Эмбе, с начала апреля по июнь совершили переход к озеру Балхаш. В начале августа они вышли к китайской границе. Начиная примерно с Эмбы, отдельные казахские отряды стали атаковать калмыков. С одной стороны, они откликнулись на призыв российских властей остановить калмыков. С другой — сказывалась долгая история непростых отношений и конкурентной борьбы между казахами и калмыками. «Несмотря на все разногласия, калмыки и казахи были и ощущали себя людьми одного, чуждого европейской цивилизации кочевого мира, которые всегда находили общий язык и для которых непреодолимых расстояний просто не существовало. Но в данном случае договориться им не удалось. Слишком велик был соблазн для казахов с помощью русских легко и с выгодой для себя рассчитаться с калмыками за все прошлые обиды»[236].

В начале июня 1771 года у реки Моинты у озера Балхаш объединённые силы всех трёх жузов во главе с ханами Нуралы, Аблаем и наиболее влиятельными султанами, к ним присоединились ещё и киргизы, окружили калмыков. По сути, это был последний случай в истории, когда казахи собирали такое ополчение, в которое вошли представители всех жузов и основных племён. Калмыки вступили с казахами в переговоры и на время их проведения заключили перемирие на три дня. В ходе перемирия калмыки прорвали окружение и, бросив всех слабых, кто был не способен к быстрым переходам, стали уходить вдоль южного берега Балхаша.

Во время перехода по прибалхашским пустынным территориям калмыки подвергались постоянным нападениям со стороны казахов и киргизов. Но всё же, понеся большие потери, смогли добраться до реки Или. Та же группа калмыков, которые остались у Моинты, попыталась пройти вдоль северного берега Балхаша. Но они были разбиты казахами, многие погибли, остальные попали в плен.

В итоге к китайской границе добралась только меньшая часть тех калмыков, которые покинули пределы России в январе 1771 года. Теперь у наместника Убаши не было другого варианта, кроме как попросить подданства Цинской империи, даже если до этого у него были другие планы. Калмыков осталось слишком мало, они не смогли бы разговаривать с Цинами с позиции силы. Маньчжуры разделили калмыков на отдельные подразделения — джасакства, и разбросали их по большой территории. Они могли заниматься кочевым скотоводством, но не имели других возможностей. «Китайцы искусственно закрепляли традиционные связи кочевников на низших уровнях общин и племён и разрушали их на макроуровне союзов племён»[237]. И хотя в пределах империи Цин ойратов, особенно после прихода части калмыков с Волги, было всё ещё довольно много, но их развитие как отдельного народа явно замедлилось. Даже сегодня в китайском Синьцзяне казахов на бывших джунгарских землях существенно больше, чем ойратов.

Одним из последствий ухода наместника Убаши и его людей из России стала окончательная потеря калмыками междуречья Волги и Яика. Российские власти запретили калмыкам кочевать на левом берегу. В октябре 1771 года по распоряжению Екатерины II они перешли в прямое управление российской администрации в лице Астраханского губернатора. В Астрахани же разместился суд для разбирательства калмыцких дел из представителей трёх племён — торгоутов, дербетов и хошоутов[238].

История, безусловно, не знает сослагательного наклонения. Но калмыки до 1771 года были наиболее крупным кочевым народом в составе Российской империи. При этом у них была более высокая степень политической консолидации, чем у других кочевников в степной Евразии. На протяжении XVII и большей части XVIII века это обеспечивало калмыкам, как и родственным им джунгарам, превосходство в конкурентной борьбе в степи, а также общую устойчивость системы. Но в критический момент истории именно жёсткость организационной структуры калмыков сыграла свою роль в исходе 1771 года. Они рискнули и в итоге проиграли.

В то же время для России уход калмыков фактически совпал по времени с завоеванием обширных степных территорий от Днестра до Терека. По итогам Кучук-Кайнарджийского мирного договора 1774 года с Османской империей Крымское ханство получило формальную независимость. Но большая часть степных пространств Причерноморья и Северного Кавказа напрямую вошла в состав России. Таким образом, Россия выиграла многолетнюю войну за эти степи. Собственно, теперь калмыцкая конница потеряла свою ценность для российской армии. Вернее, конница сама по себе вполне могла быть ещё востребована, как, к примеру, башкиры, которые служили в нерегулярных российских войсках, в том числе и на казахском направлении. Но только без самостоятельной военно-политической организации.

Очевидно, что Российская империя не была заинтересована в сохранении любой автономии, и это касалось не только кочевых народов. Особенно если речь шла об автономии, располагавшей вооружённой силой. К примеру, ещё при Петре I была ликвидирована автономия донского казачества. С 1718 года войсковых атаманов назначал царь, были ликвидированы войсковые круги, как форма самоуправления, проведена бюрократизация системы управления[239].

Аналогичные меры государство предпринимало и в отношении самоуправления яицких казаков, что вызвало их восстание 1772 года. Характерно, что яицкие казаки пытались апеллировать к своей функции по защите границ империи. В их челобитной Екатерине II от 15 января 1772 года указывалось, что «на нас, нижайших, имеют намерение нападении учинить киргиз-кайсаки и, разоряя все здешние границы, соединитца с турецкою областию»[240]. В этой записке казаки несколько наивно рассчитывают на то, что в условиях продолжающейся войны с Османской империей информация о казахах, которые якобы планируют присоединиться к туркам, убедит Петербург в их значении в качестве пограничной силы.

Но для империи была нежелательна любая излишняя автономность и самостоятельность внутри её границ, особенно если речь шла о вооружённых формированиях. Поэтому Калмыцкое ханство в любом случае должно было завершить свою историю в составе Российской империи. Но калмыки вполне могли остаться в качестве крупного народа, занимавшего обширные степные пространства, в том числе в Нижнем Поволжье и междуречье Яика и Волги. Например, как это произошло с башкирами после серии их восстаний и даже попытки в 1755 году откочевать из пределов России. Однако события 1771 года привели к существенному сокращению числа калмыков в Нижнем Поволжье и изменили дальнейшую судьбу этого народа.

Кризис ханской власти в Младшем жузе

Если на востоке Казахской степи и в её центральной части после разгрома джунгар племена Среднего жуза, сохраняя при этом фактическую самостоятельность, активно маневрировали между Россией и империей Цин, то на западе племена Младшего жуза строили свои отношения практически исключительно с Россией. Хотя, безусловно, надо учитывать ещё и хивинское направление. Хива традиционно была местом притяжения для элиты казахского Младшего жуза.

Например, ханом Хивы был Ильбарс, двоюродный брат Абулхаира, который был казнён после поражения от правителя Ирана Надир-шаха. В 1741 году несколько дней ханский трон занимал Абулхаир, затем ханом был его сын Нуралы. Представители казахской элиты были для местной узбекской знати весьма удобны в качестве правителей. С одной стороны, они имели чингизидское происхождение, что повышало легитимность власти в связи с известной традицией, когда власть могла принадлежать только потомкам Чингисхана. С другой стороны, они возглавляли довольно многочисленные племена, что позволяло хивинцам рассчитывать на поддержку со стороны казахских племенных ополчений.

Собственно, земледельческие районы Хивы находились на территории исторического Хорезма и традиционно располагались между несколькими группами кочевых племён с севера и с юга. Правители Хорезма всегда опирались на армию из союзных или зависимых кочевников. В XVIII веке это были казахи, туркмены и каракалпаки, между ними шла конкурентная борьба не только за пастбища, но и за место правителя Хивинского ханства.

После убийства султаном Бараком хана Абулхаира в 1748 году сын последнего Нуралы стал ханом Младшего жуза. Но в том же году ряд племён Младшего жуза избрали ханом Батыра. Таким образом, в Младшем жузе оказалось сразу два хана. При этом после инцидента с убийством Абулхаира отношения Нуралы и Батыра были весьма напряжёнными. Батыр поддерживал Барака, поэтому последний отправился именно на юг, чтобы избежать преследований со стороны родственников убитого хана.

Здесь стоит отметить, что избрание Батыра ханом наверняка было связано не только с его влиятельностью, но и с тем, что его сын Каип с конца 1740-х годов был ханом Хивы. Естественно, что Каип поддерживал своего отца и в связи с этим Батыр имел значительные возможности, с которыми не мог сравниться никто из его конкурентов. Речь шла не только о материальных ресурсах, что всегда имеет значение в восточных обществах, когда речь идёт о завоевании симпатий той или иной общины. Хотя это может объяснить, почему отдельные представители некоторых племён Младшего жуза голосовали сначала за Нуралы, а затем за Батыра. Для казахских племён имело значение также, что Батыр мог обеспечить доступ к рынкам Хивы.

В результате избрания Батыра ханом, а также в связи с тем, что его сын Каип был ханом в Хиве, образовалась влиятельная коалиция из двух ханств, связанных одной династией, которые могли оказывать взаимную поддержку друг другу. Это автоматически ставило Нуралы в трудное положение. Враждебные отношения с ханством Батыра и Хивой отрезали его от южного направления. Соответственно, не оставляли ему другого выбора, кроме как выстраивать отношения с Россией.

В 1749 году Нуралы обратился в Петербург с просьбой признать его ханом Младшего и Среднего жузов. При том, что «на самом деле он являлся одним, не самым крупным, из казахских владельцев Младшего жуза. Русское правительство было осведомлено о фактическом положении дел в Младшем жузе, но, не желая обижать нового хана, в утвердительной грамоте решило именовать его просто ханом»[241]. Хотя было очевидно, что возможности и влияние Нуралы уступали тем возможностям, которые были у его отца Абулхаира, но российским властям, безусловно, был необходим в степи контрагент, который хотя бы формально, но мог бы обеспечивать российские интересы.

Данные интересы в первую очередь были связаны если не с полным прекращением, то хотя бы с сокращением числа взаимных набегов вдоль границы со степью с участием башкир, казахов, калмыков, яицких казаков. Пограничная линия между Младшим жузом и Российской империей в середине XVIII века была настоящим фронтиром, где всё время происходило много мелких столкновений и нападений со всех сторон. Кроме того, Россия была заинтересована в защите торговых караванов в Среднюю Азию и расширении торговли в пограничных городах. В ситуации, когда у России не было возможности напрямую контролировать процессы в Казахской степи, необходимо было договариваться. В результате ей были необходимы партнёры для ведения дипломатических переговоров, таковым партнёром и стал хан Нуралы.

Однако положение Нуралы было весьма сложным. В частности, продолжавшийся конфликт с Батыром на юге Младшего жуза создавал сложности для караванной торговли между Хивой и Россией. Этот конфликт сокращал доходы и самого хана и лояльных ему племён от транзита товаров через их кочевья. Фактически личные доходы хана от Российской империи ограничивались только выплатами ему ежегодного содержания и подарков. К тому же Нуралы не имел возможности контролировать казахские племена ни в вопросах их налогообложения, ни в деталях проводимой ими политики, в том числе и на границе с Россией.

Очевидно, что Нуралы не мог в полной мере проводить политику своего отца. С одной стороны, оказывать прямое давление на российскую администрацию, а с другой — решительно действовать во внутренней казахской политике. Хотя именно его решительность и привела Абулхаира к гибели от рук султана Барака. В результате Нуралы оказался между племенами Младшего жуза и Россией. При этом каждая из сторон время от времени выдвигала хану претензии для решения важных для них вопросов.

Для казахских племён одной из актуальнейших была проблема с доступом к пастбищам на правом берегу Яика. По мнению Михаила Вяткина, «во времена Абулхаира зимние стоянки подвластных ему аулов располагались в районе Сыр-Дарьи. Политические отношения с ханством Батыра и Хивой всё больше затрудняли пользование прежними кстау для аулов, подвластных Нуралы»[242]. Однако всё же такое развитие событий маловероятно. Выше по тексту высказывалось мнение, что потребность в пастбищах у казахов возникла в связи с возникновением спроса в приграничных русских крепостях на скотоводческую продукцию. Естественно, что в связи с этим логично было размещать скот в непосредственной близости от рынков сбыта.

Напомним, что ещё раньше высказывалось другое предположение, что именно доступ к российским рынкам был частью мотивации Абулхаира к перекочёвке к границам России в 1730 году. В целом маловероятно, что племена, в основном алимулы, которые были лояльны Батыру, из политических причин закрыли бы зимние кочёвки по Сыр-Дарье для племён, лояльных Нуралы, главным образом байулы. К примеру, тот же Вяткин в своей книге «Батыр Срым» применительно к ситуации в Младшем жузе в 1760-х годах пишет, что «южные кочевья не оставались пустыми, поэтому массовую перекочёвку совершить было невозможно. Несмотря на это, часть общин всё же перекочевала в пограничные с Хивой районы»[243]. То есть всё-таки это оказалось возможным. Ещё раз стоит отметить, что власть казахских ханов, будь-то Нуралы или Батыр, не была похожа на власть в государствах тех же джунгар или калмыков.

Вопрос пастбищ — это был вопрос племён, и далеко не всегда вражда между ханами автоматически означала вражду между племенами. Достаточно вспомнить историю с убийством Абулхаира. Несмотря на все усилия семьи убитого хана, их проблемы с Бараком не превратились в конфликт между племенами Младшего и Среднего жуза. В частности, между близкими к Бараку найманами из Среднего жуза и лояльными семье Абулхаира племенами байулы из Младшего жуза. А без ополчений племён любые действия потомков Абулхаира были исключительно их собственной инициативой.

Между тем, по Яику проходила линия крепостей, изначально целью которой было отделить друг от друга казахов и калмыков, снизить уровень противостояния между ними. Соответственно, вопрос о том, пропускать или нет казахов через Яик, полностью зависел от позиции России. Со своей стороны российские власти выступали против этого и периодически запрещали на самом высоком уровне перекочёвки казахов Младшего жуза за Яик. В частности, в 1756 году по инициативе губернатора Неплюева был принят указ о запрете казахам кочевать за Яиком[244]. В 1757 году императрица Елизавета Петровна направила Нуралы по этому поводу грамоту[245]. В 1763 году император Пётр III издал именной указ, который не разрешал казахам перегонять скот на внутреннюю по отношению к Российской империи сторону Яика[246]. Очевидно, что для России было очень важно удержать границу по Яику и не пропустить казахов на другую сторону реки.

В первую очередь потому, что перемещение казахов на западную сторону реки неизбежно вело к конфликту с калмыками. В то время как калмыки были крайне необходимы России на случай ведения степной войны в Причерноморье и Северном Кавказе. Кроме того, казахи, несмотря на принятие подданства, в этот исторический момент воспринимались в России как внешняя, и что немаловажно, неподконтрольная российским властям сила. Поэтому передвижение казахов на территории, которые Россия считала внутренней частью империи, означало бы уступить им.

И это при том, что казахи в целом были довольно внушительной силой, которую Россия пока ещё не контролировала. Логика здесь заключалась в том, что если пропустить казахов за Яик, то тогда нужно было бы принимать меры по защите Волги, даже если бы отношения с казахами оставались достаточно ровными. Но с учётом сначала джунгарского фактора, а потом и опасений относительно планов империи Цин, в Петербурге явно стремились сохранить границу со степью по Яику. По крайней мере, на тот случай, что казахи перейдут на сторону Китая. В середине XVIII века линия российских крепостей по Яику, а также Оренбургская, Ново-Ишимская, Иртышская и все остальные линии воспринимались в России, как внешняя граница империи, которую необходимо защищать. Поэтому Россия так упорно выступала против допуска казахов на правую сторону Яика.

Очевидно, что Нуралы было сложно решить все встававшие перед ним проблемы. Он не мог добиться разрешения от российских властей пропускать казахов с их скотом на зимние пастбища за Яик. Его конфликт с ханом Батыром и хивинским ханом Каипом препятствовал весьма выгодной в этот момент торговле России с Хивой и способствовал снижению доходов казахских племён от транзитной торговли. И он был не в состоянии предотвратить столкновения и взаимные нападения на границе, а также ограбления караванов.

В этой ситуации Нуралы старался поддерживать хорошие отношения с Россией, в том числе пытался быть ей полезным. Так, в 1755 году он откликнулся на призыв царской администрации и принял участие в разгроме башкирских беженцев, откочевавших на территорию Младшего жуза. Выше указывалось, что это вызвало ответные нападения башкир на казахские кочевья. Но в сложившейся ситуации для Нуралы российская поддержка была практически единственным способом укрепить свою власть в Младшем жузе.

Тем временем на юге произошли изменения в политической ситуации. В 1756 году в результате мятежа части узбекских эмиров хан Каип покинул Хиву, оставив вместо себя своего брата Карабая, который через несколько месяцев также бежал к отцу, хану Батыру, и брату. Одновременно Бай-Бори-хан, другой сын Батыра, который был ханом у каракалпаков, был выдан хивинцам и казнён. Таким образом, семья Батыра потеряла власть одновременно в Хиве и у каракалпаков. Это, безусловно, ослабило её позиции. В 1762 году фактическая власть в Хиве при очередном подставном казахском чингизиде Тимур-Гази-хане переходит к лидеру узбекского племени кунграт Мухаммад-Амину, который занимает должность инака.

Помимо очевидных претензий хивинской элиты к Каипу в связи с его стремлением укрепить свою власть, свою роль в его свержении в том числе могли сыграть также в целом напряжённые отношения в Младшем жузе между семьями Батыра и Нуралы. Потому что они препятствовали развитию торговых отношений Хивы с Россией, в том числе транзитной торговле между Россией и Ираном. Хивинская элита традиционно рассматривала казахских чингизидов в качестве именно подставных ханов. Но 10 лет правления Каипа были достаточно долгим сроком. Он наверняка стремился играть более самостоятельную роль.

В то же время ослабление Батыра создало возможности для постепенной активизации Нуралы и его семьи на южном направлении. Тем более что, как указывалось выше, одним из последствий гибели Джунгарского ханства стало повышение уровня самостоятельности казахов, которые оказались и между двумя империями — Россией и Китаем, и в то же время на периферии их внимания. Российские и китайские власти проводили по отношению к казахам весьма сдержанную политику. Соответственно, казахи во многом оказались предоставленными сами себе. В этой ситуации им было необходимо искать новые возможности.

Во второй половине 1760-х семья Нуралы возглавляет наступление казахов Младшего жуза на туркмен, населявших полуостров Мангышлак. Под давлением со стороны казахов многие туркмены покидают Мангышлак. В 1769 году начинается война туркмен с Хивой. Хивинский правитель Мухаммад-Амин просит помощи у Нуралы. В Хиву поддержать хивинцев против туркмен отправляется его брат султан Ералы с казахским отрядом. Однако союзникам не удаётся удержаться против туркмен и в 1769 году они захватывают Хиву. Туркмены ставят своего подставного хана, на этот раз это Джахангир, сын Каипа.

Поражение Мухаммад-Амина и Ералы от туркмен в борьбе за Хиву напрямую затрагивает интересы Нуралы и Младшего жуза. С одной стороны, в связи с войной казахов против туркмен на Мангышлаке. С другой — в связи с неизбежными трудностями в торговых отношениях с Хивой. Это имело значение в ситуации, когда торговля между Хивой и Россией приобретала всё больший характер. И, наконец, туркмены поставили хивинским ханом сына хана Каипа. По мнению Радика Темиргалиева, «это решение, очевидно, было продиктовано стремлением туркменских вождей заручиться поддержкой сильного казахского клана, способного противостоять потомкам Абулхаира»[247].

Однако уже в 1770 году Мухаммад-Амин вернул власть в Хиве. Очевидно, что не обошлось без помощи Нуралы, потому что его сын Булекай стал новым хивинским ханом. Одновременно туркмены Мангышлака признали своим ханом другого сына Нуралы — Пирали-султана. Правда, уже через месяц Булекай был отстранён кунгратами от власти. Но практически сразу он стал ханом каракалпаков, что всё же отчасти демонстрирует влияние Нуралы.

Заметим, что действия казахов против туркмен на Мангышлаке и в Хиве связаны с именем Нуралы и его ближайших родственников. То есть налицо реализация внешнеполитической программы Младшего жуза под руководством ханской власти. Причём события происходят сразу на двух направлениях — Мангышлаке и Хиве, хотя и отдалённых друг от друга, но логически связанных. И там и здесь противниками хана Младшего жуза выступают туркменские племена.

При всей формальности власти чингизидов, тем не менее они в той или иной мере, но всё же связаны с государственным началом. Поэтому в конкретной ситуации конца 1760-х годов разрозненным туркменским племенам всё же противостояло государство Младшего жуза во главе с ханом Нуралы. С 1770-х годов туркмены начинают вынужденно покидать территорию Мангышлака. В то же время, хотя сын Нуралы и теряет место хана в Хиве, но он остаётся ханом у каракалпаков. При этом завершение войны в Хиве означает начало движения торговых караванов через кочевья Младшего жуза. Так что Нуралы удалось добиться довольно внушительных результатов. Его сыновья правят каркалпаками и машгышлакскими туркменами, казахи постепенно начинают переселяться на Мангышлак.

В 1771 году Нуралы-хан возглавляет казахские ополчения Младшего жуза в разгроме калмыков Убаши во время их отчаянного перехода с Волги в Джунгарию. Здесь он выступал как несомненный лидер. Можно предположить, что его положение в ханстве после войны на Мангышлаке и событий в Хиве заметно укрепилось. Кроме того, во время сбора казахских ополчений всех трёх жузов у реки Моинты около озера Балхаш для племён Младшего жуза наверняка было важно, чтобы их на этом сборе представлял хан, способный на равных взаимодействовать с тем же ханом Аблаем и другими знатными султанами из Среднего и Старшего жузов. По крайней мере, в этот период Нуралы является самой влиятельной фигурой в Младшем жузе.

В 1773 году на Яике начинается восстание Емельяна Пугачёва. Для Российской империи в связи с этим возникла довольно трудная ситуация. Проблема усугублялась тем, что восстание произошло на окраинах империи и в нём приняли участие практически все недовольные группы населения — от яицких казаков и крепостных русских крестьян до национальных меньшинств, особенно башкир. При этом внешняя граница империи практически перестала охраняться. Яицкая линия перешла под контроль повстанцев. В частности, в результате этого казахи во главе с самим Нуралы беспрепятственно перешли на западную сторону Яика. Кроме того, отдельные группы казахов стали нападать на русские владения, в том числе и за Волгой.

Важно также, что восстание Пугачёва началось в ситуации, когда продолжалась война России с Османской империей. Все эти процессы в совокупности вызывали беспокойство у российских властей на местах. В марте 1774 года астраханский губернатор Кречетников писал в коллегию иностранных дел, что «Каковы в нынешней зиме злодейские нападения на здешние Астраханской губернии места от киргиз-кайсаков причинены, об оном государственной коллегии иностранных дел по сообщениям моим довольно известно… Представился ныне другой страх со стороны Кубани, где союзные нам едишкульские и другие тамошние татары, соединясь с новым прибывшим туда от Порты и до сего уже известным крымским ханом, точно восприняли злодейские свои мысли напасть в самое нынешнее время на российские границы, разделяясь на три партии, на Кизляр, на Царицынскую линию и на донские станицы»[248].

Понятно, что губернатор Кречетников в данной ситуации перестраховывался. Он чувствовал себя неуверенно, когда вокруг была настолько неопределённая ситуация в связи с восстанием Пугачёва, войной с Османами и появлением казахов на берегах Волги. Кроме того, теперь в Нижнем Поволжье больше не было внушительных по своему количеству войск Калмыцкого ханства, которые можно было бы использовать и против кубанских татар, и против казахов, и против повстанцев. Оставшихся в России калмыков было для этого уже недостаточно.

Тот же губернатор Кречетников в своём письме высказывал мнение, что «естли киргиз-кайсацкой Нурали-хан и вся их орда, льстясь на кражу, останутся на нынешнее лето или и наивсегда на сей стороне (на западном берегу Яика. — Прим. авт.) кочевать, в таком случае, конечно, принуждены мы будем претерпевать от них великое беспокойство и опасность от набегов и грабежа ездящих нет только по луговой стороне людей, но и плывущих по Волге-реке судов»[249]. В данном тексте российского пограничного чиновника чётко продемонстрировано несколько важных моментов. Во-первых, что Яик в России оценивали в первую очередь как внешнюю границу. Во-вторых, что главная задача заключалась в обеспечении безопасности Волги и российские власти видели эту угрозу именно в казахах. И, наконец, в-третьих, во внутренней переписке российские чиновники вполне отдавали себе отчёт, что не могут контролировать казахов.

В ходе самого восстания Нуралы с самого начала занимает острожную позицию. С одной стороны, он видел, что система охраны границы России с Младшим жузом фактически рухнула, что дало ему самому и его людям спокойно переправиться на правый берег Яика. С другой стороны, он не мог не отдавать себе отчёта, что подобное восстание яицких казаков, крестьян и башкир не может завершиться их победой. Поэтому Нуралы не стал поддерживать Пугачёва напрямую, хотя и вступил с ним в переписку. Но при этом закрыл глаза на участие в восстании своего родственника султана Досалы. Но самое главное, Нуралы не предпринял никаких мер против Пугачёва в самом начале его восстания, когда он был ещё весьма уязвим.

По этому поводу 15 мая 1774 года Нуралы написал Екатерине II обстоятельное письмо, в котором давал объяснения в связи с пугачёвским восстанием. В этом письме есть два любопытных момента. В первом случае Нуралы сообщает, что получил требование от коменданта Яицкого городка подполковника Симонова выступить против Пугачёва и помочь ему. В связи с этим он вроде бы отправил в Яицкий городок своих сыновей и других родственников с приказом «поймать злодея» и помочь Симонову. «Но упавшей по дороге великой снег и бывшая тогда вьюга и непогода принудили из войска обратно возвратиться»[250].

Далее по тексту он пишет уже о той причине, которая помешала ему самому принять участие в боевых действиях против Пугачёва. «Я, собрав войско, до четырёх тысяч, имел намерение вступить с злодеями в сраженье, но по несщастию переломил ногу, и потому сам не мог при войске быть, а отправил брата своего Айчувак-солтана и детей Мухамедалия и Джиналия, но и они, не доходя Яицкого городка, принуждены возвратиться, ибо от великой непогоды много лошадей попадало»[251]. С любой точки зрения это выглядит как явная отговорка. Очень похоже на письмо Аблая губернатору Рейнсдорпу, где он пишет, что не может приехать принять документ о признании его ханом Среднего жуза, потому что отправляется на войну с киргизами.

Но даже на этом фоне текст письма Нуралы императрице Екатерине II выглядит довольно двусмысленно. Создаётся впечатление, что его не особенно заботит, что об этом подумает правительница огромной империи. Собственно, в России это тоже понимали. В ответной грамоте Екатерины II на имя Нуралы с благодарностью за помощь в борьбе с Пугачёвым одновременно упоминалось о нападениях казахов на русские поселения на Волге и Яике и указывалось, что «надобно, чтоб мы, великая государыня, весьма уже удостоверены были о собственной своей к нам, великой государыне, верности, когда и ещё не только не восприемлем на тебя, нашего подданного, подозрения в единомыслии с протчими продерзкими киргиз-кайсаками, но не оставляем ещё тебя и похвалять за прошедшие твои благоразумные и с должностью подданства сходственные поступки»[252]. В данном тексте ключевыми являются слова, которые в современном переводе звучат как «поступки, соответствующие статусу подданного».

Очевидно, что Екатерина выражала сомнение, что поступки Нуралы соответствуют этому статусу. Но это всё ещё были только увещевания, пока у Российской империи не было реальных возможностей контролировать поведение казахов как своих подданных. Хотя во внутренней инструкции, которая была направлена Екатериной губернатору Рейнсдорпу одновременно с грамотой на имя Нуралы, указывалось, что «если он (Нуралы-хан. — Прим. авт.) по-прежнему будет терять время в пустых обнадеживаниях, в таком случае даётся Вам совершенная воля поступить с злодействующими киргиз-кайсаками со всею строгостью, направляя на ближния их улусы для поисков достаточные команды»[253].

Но тем же летом 1774 года к Нуралы был отправлен из Астрахани майор Ваганов. Весьма характерно, как майор ставил вопрос об освобождении русских пленных, захваченных во время набегов на Волге. В своём отчёте он писал «я ж ещё объявил ему (Нуралы-хану. — Прим. авт.) о взятых с Волги российских людях, естли ж его великопочтенство всех тех взятых с Волги российских людей собрать невозможно, то хотя малое число, на что он мне в ответ ничего не сказал»[254]. Понятно, что чиновники на местах лучше представляли себе реальную картину, чем российские власти из Петербурга. Военные походы в степь были, конечно, возможны, но требовали слишком больших усилий и наверняка были бы не слишком результативны.

Нуралы сам был свидетелем, с какими трудностями российские власти тремя годами ранее пытались организовать преследование бежавших калмыков в 1771 году. В тяжёлых степных условиях отряды казаков, башкир и немногих российских регулярных войск были вскоре вынуждены вернуться в места дислокации, так и не добравшись до калмыков, которые перекочёвывали на восток со своими семьями и скотом. И это при том, что калмыки почти полтора месяца находились на Эмбе, отдыхая перед предстоящим переходом к китайской границе. Теперь же после масштабного восстания Пугачёва власти России некоторое время не могли в полной мере рассчитывать на яицких казаков и башкир, многие из которых приняли участие в мятеже под флагом самозванца. Возможно, что именно с этим было связано принятое 7 ноября 1775 года решение коллегии иностранных дел разрешить казахам переход на внутреннюю сторону Яика в зимнее время[255]. Потому что российским властям требовалось некоторое время, чтобы разобраться с Яицким казачьим войском, восстановить его боеспособность, которая была подорвана участием в восстании Пугачёва. Степи Причерноморья и Северного Кавказа после заключения Кучук-Кайнарджийского мира 1774 года также требовали большого внимания.

Хотя очевидно, что такая ситуация не могла продолжаться долго. Россия в скором времени должна была оправиться от последствий восстания Пугачёва. Кроме того, она в принципе уже могла не опасаться нападений кочевников с Северного Кавказа и из Причерноморья, у неё не было теперь необходимости вести с ними степную войну. Следовательно, ей больше не были нужны для этого конные войска из числа кочевников, например, тех же калмыков. Поэтому политика в отношении кочевников в целом должна была неизбежно измениться.

В этом смысле после уничтожения самостоятельности башкир в 1755 году и Яицкого казачьего войска в 1772–1774 годах Россия получила в своё распоряжение вместо условно зависимых, но при этом фактически самостоятельных образований послушные казачьи и башкирские формирования. В результате российская администрация приобретала эффективный инструмент для ведения степной политики. Понятно, что со второй трети XVIII века главной целью такой политики было установление контроля над казахами. После поражения Османской империи и Крымского ханства, ухода калмыков в бывшую Джунгарию, казахи оставались единственным неподконтрольным России крупным кочевым народом у её границ.

Выше указывалось, что для земледельческой империи кочевники в целом были крайне неудобными подданными. Помимо того, что они создавали проблемы на границе, они были ещё слишком независимы. В то время как для империи было важно контролировать по возможности всех её подданных, в том числе потенциально неудобных соседей. Поэтому после ликвидации последствий мятежа Пугачёва было естественным определённое ужесточение политики в отношении казахов.

В это время в России появлялись самые разные варианты политики в отношении зависимых кочевых народов. Теперь это уже не политика внешних отношений, это уже вопрос управления ими. К примеру, «в 1775 году Вяземский, Остерман, Безбородко предложили перевести ряд тюркских народов из кочевого состояния в оседлое с помощью переселения их в район, ограниченный со всех сторон земледельческими поселениями. Цель — освобождение территории для иностранных колонистов. Оседающим предлагалось 8 десятин земли, за год планировалось охватить 250 тыс. кочевников. Помешало этому восстание Срыма Датова»[256]. В данном проекте интересны не столько планы перевода кочевников на оседлость. Более интересно, что власти России, по крайней мере, в административном центре империи, уже чувствовали себя настолько уверенно в степной политике, чтобы рассматривать саму возможность переселять такое количество кочевников и принуждать их при этом к оседлости.

Это говорило о том, что ситуация меняется и постепенно заканчивается то время, когда казахские ханства при всей их организационной слабости и формальной зависимости в некоторых случаях сразу от двух империй, тем не менее пользовались реальной самостоятельностью. Но всё же с 1775 по начало 1782 года ситуация оставалась сравнительно стабильной. Собственно, Россия начинает постепенно менять свою тактику по отношению к казахам только с начала 1780-х годов. Это в конечном итоге приводит к конфликту интересов, как при взаимодействии казахов с Россией, так и внутри Младшего жуза.

В декабре 1782 года был выпущен указ о том, что перегон скота за Урал разрешается только при условии «найма казахами земли. Отсюда открывалась возможность запрещать перегон скота в случае, если не найдётся владельцев земли, которые соглашались бы сдать её в наём казахам, так как хотя указ и не запрещал перегона скота на пустующие земли «внутренней стороны», но и не содержал прямого разрешения такого перегона»[257].

Известно, что против разрешения перегонять скот за Урал выступало бывшее Яицкое, а теперь Уральское казачье войско, в связи с тем, что скот казахов травит заготовленное им сено. Этот факт говорит о восстановлении значения уральских казаков на бывшем Яике, а теперь Урале. Но на этот раз местные казаки выступают в новом для себя формате полностью зависимого от государства образования, обязанного ему военной службой в обмен на предоставленную в пользование землю. Соответственно, вопрос о потраве казачьих сенокосов это уже не проблема отношений между двумя хоть и зависимыми, но всё же самостоятельными образованиями — яицкими казаками и казахами Младшего жуза. На этот раз это конфликт между, условно говоря, государственными служащими или государственными людьми и неподконтрольными этому государству кочевниками. Даже если при этом уральские казаки действуют исходя из собственных хозяйственных интересов.

В следующем 1783 году по всей линии границы начались нападения со стороны казахов Младшего жуза на российские укреплённые пункты. 3 июля 1783 года Екатерина II в связи с этим направила письмо симбирскому и уфимскому наместнику генералу Апухтину. Письмо очень интересное. С одной стороны, императрица говорит о «пресечении всех подобных шалостей с их (нападений на крепости со стороны казахов. — Прим. авт.) стороны». С другой — продолжая это предложение, она пишет: «не могу, однако ж, оставить без примечания, что как таковые нападения их не могут быть без какого-либо поводу, и особливо, не подаст ли к тому причины проведение каких-либо на границе начальников»[258]. Из этого внутреннего документа становится очевидным, что в политическом центре власти России в этот момент не было какой-либо чёткой программы действий в отношении казахов Младшего жуза. Поэтому Екатерина и стремится выяснить причину казахских нападений, полагая, что они могут быть, в том числе вызваны и действиями пограничных чиновников.

Здесь стоит отметить, что в 1780-х годах у России не было особого интереса к казахским степям. Российские власти в целом были удовлетворены сложившейся на границе ситуацией. Казахи получили доступ к пастбищам на правом берегу Урала, они зарабатывали на транзите грузов, а также торговали на российских рынках. По крайней мере, в период с 1775 по 1782 год особенной активности на границе не происходило, включая нападения на русские опорные пункты. Иначе зачем вдруг самой Екатерине интересоваться причиной казахских нападений 1783 года. Значит, это было экстраординарное событие.

Скорее всего, дело здесь в том, что для России с 1774 года казахское направление имело заведомо второстепенное значение. Главный её приоритет был связан с так называемой Новороссией, с политикой освоения степных территорий Причерноморья. Так, в апреле того же 1783 года, за несколько месяцев до письма генералу Апухтину, Екатерина издала манифест, по которому Крым, Кубань и Таманский полуостров становились частью России. Естественно, что в этой ситуации властям в Петербурге было не до казахских дел. Но нападения на крепости, безусловно, заставили их забеспокоиться, а это, в свою очередь, привело к активизации местной российской администрации.

В том же письме Екатерина говорит о том, что «ежели бы ханы и султаны, получа извещение от вас или оренбургского коменданта, отклоняли или упорствовали доставить удовлетворение потерпевшим, в таком случае можно прибегнуть к репрессалиям над киргисцами»[259]. Для местной администрации такое указание было сигналом к активизации. Особенно это касалось Уральского казачьего войска, которое к началу 1780-х годов вполне восстановило свою боеспособность. Таким образом, ограничение на перегон скота через Урал привело к росту числа казахских нападений на русские крепости, что, в свою очередь, вызвало встречные нападения пограничных войск на казахские аулы. Вдоль границы произошло резкое обострение ситуации.

Активные столкновения продолжались в 1783 и 1784 годах. В конце 1783 года произошёл примечательный инцидент, в декабре у Тополинского форпоста уральские казаки захватывают в плен батыра Срыма из рода байбакты. Ранее Срым, в свою очередь, захватил в плен старшину Чаганова из Уральского казачьего войска и продал его в рабство в Хиву. Весной 1784 года Нуралы-хан выкупил Срыма из плена, после возвращения он снова вступил в борьбу с Уральским войском[260]. Батыр Срым стал одним из главных лиц в событиях последующих лет в Младшем жузе, в том числе в свержении хана Нуралы.

Надо отметить, что в связи с резким обострением ситуации в 1783 году на российско-казахской границе хан Нуралы оказался в весьма сложном положении. С одной стороны, ему приходилось иметь дело с российской администрацией, которая требовала прекратить нападения и обеспечить возмещение ущерба. С другой — входившие в состав его ханства казахские племена, которые участвовали в нападениях, затем подвергались ответным ударам со стороны российских пограничных формирований, в первую очередь уральских казаков и башкир. После таких ударов казахские отряды отправлялись в новые нападения.

В этой ситуации Нуралы не мог выполнить требования российской администрации остановить набеги, что вызывало её очевидное неудовольствие. Собственно, и выкуп Срыма можно расценивать как попытку Нуралы продемонстрировать свои возможности и попытаться таким образом сделать батыра обязанным хану своей свободой. Но если такой план у Нуралы и был, то возвращение Срыма к активным действиям на границе означало, что он не удался. И это наверняка сказалось на авторитете хана и в российской администрации и среди казахской родоплеменной элиты.

Но очевидно, что у Нуралы не было возможностей для того, чтобы повлиять на элиту казахских племён. Он, скорее всего, полагал, что российская администрация окажет ему необходимую поддержку для укрепления его власти. В то время как в России считали, что это хан, напротив, должен контролировать своих подданных. Соответственно, со всех сторон он выглядел как слабый правитель. Казахская племенная элита полагала, что Нуралы действовал как представитель России. Так, Михаил Вяткин считал, что главной причиной конфликта внутри Младшего жуза было то, что «он (Нуралы-хан. — Прим. авт.) окончательно превращается в царского чиновника, носящего титул хана, становится представителем не казахской государственности, а русской государственности в казахской степи»[261]. В то время как в России думали, что он не только не решает проблему, но и, более того, способствует её дальнейшему обострению.

Именно в связи с этим, скорее всего, и был связан инцидент в марте 1785 года, когда у Сахарной крепости отряд уральских казаков под командованием майора Назарова разбил атаковавший её казахский отряд. В этом отряде был султан Апак, племенник хана Нуралы, сын его брата Айшуака. Апак в столкновении был убит. Сам Айшуак также оказался недалеко от места событий и был захвачен Назаровым в плен[262]. Естественно, что участие племянника хана, а возможно, что и его брата, в нападении на русскую крепость вызвало подозрения у российских властей относительно его позиции.

Хотя остаётся открытым вопрос о том, участвовали ли на самом деле родственники Нуралы в этом нападении или они оказались вблизи пограничной линии вследствие внутренних противоречий с элитой казахских племён. К примеру, в ноябре 1785 года хан направил письмо князю Потёмкину, где объяснял, что нападение на Антоновский форпост совершили люди Срыма, а в ответ уральские казаки напали на Айшуак-султана, который просто кочевал у Сахарной крепости, убили его сына, захватили табун и самого взяли в плен[263]. Данная ситуация наглядно демонстрирует стратегический тупик, в котором оказался хан Младшего жуза. Он и его родственники были вынуждены кочевать недалеко от русских крепостей, потому что опасались своих противников в степи. В то же время инцидент с Айшуаком показал, что для российских властей они теряют своё прежнее значение.

Собственно, захват Айшуака говорит о том, что российская администрация больше не делала ставку на хана Нуралы и его семью. Иначе уральские казаки не стали бы захватывать брата хана, а если бы захватили, то власти ближайшей российской крепости его сразу бы отпустили. Следовательно, у российской администрации уже должен был быть альтернативный план по управлению Младшим жузом. Сам Нуралы в письме Потёмкину утверждал, что контакты российской администрации с враждебными ему старшинами, включая батыра Срыма, произошли ещё в августе 1783 года в Оренбурге. По его словам, они якобы говорили, что «особно будут преданы России и мимо меня»[264]. Понятно, что Нуралы был заинтересованным лицом и к его словам надо относиться соответственно. Но в то же время вполне возможно, что логика развития событий могла привести к ситуации, когда обе противоборствующие стороны пришли к мнению, что хан Нуралы не нужен им в качестве посредника в отношениях между ними.

Российские власти полагали, что о прекращении нападений и о других вопросах им надо договариваться напрямую с теми, кто, собственно, и располагает реальной властью в степи, то есть с главами племён. Соответственно, в связи с этим именно они, в отличие от хана, будут в состоянии выполнять распоряжения российской власти, брать на себя обязательства и гарантировать их исполнение.

В свою очередь главы казахских племён рассчитывали избавиться от обременительной для них ханской власти. Потому что любые ханы стремятся усилить центральную государственную власть, в том числе собирать для этого налоги. А в ситуации, когда главным контрагентом для казахов Младшего жуза выступала Россия, то естественно, что хан пытался использовать своё положение между ней и казахскими племенами для укрепления собственных позиций, в том числе для обеспечения тем или иным способом различных сборов в свою пользу. Именно это и не устраивало родоплеменную элиту Младшего жуза. Она стремилась напрямую договариваться с российской администрацией, ей не нужен был посредник в лице ханской власти и не нужны были дополнительные выплаты в её адрес.

Здесь стоит отметить, что в этот период речь уже шла о серьёзных экономических интересах, имевших значение для всех участников процесса. Например, в том же 1785 году, когда происходили бурные события на российско-казахской границе, в период проведения ярмарки в Оренбурге с июля по октябрь, русскими купцами было приобретено у казахов 1800 лошадей и около 190 тыс. овец. Всего от торговли на этой ярмарке скотом и другими азиатскими товарами, в том числе прибывшими из Средней Азии, в российскую казну было заплачено пошлин и других доходов 210 тыс. рублей[265]. Даже для огромной Российской империи такая сумма, собранная к тому же в одном периферийном пограничном городе, имела определённое значение. В середине 1780-х годов её доходы составляли 50 млн. рублей при расходах 62 млн. рублей с дефицитом в 12 млн. рублей. Такой большой дефицит был обусловлен затратами на освоение только что присоединённой к России Новороссии[266]. То есть одна ярмарка в Оренбурге дала около 0.4% годового дохода всей империи.

Данная торговля представляла большой экономический интерес не только для российской казны, но и для казахов. В России у них был крупнейший рынок сбыта продукции скотоводческого хозяйства, кроме того, они могли удовлетворять также свои потребности в ремесленной и земледельческой продукции. Речь шла о доходах от транзита тех самых прочих азиатских товаров из Средней Азии. Но помимо Оренбургской, на границе действовала ещё и Троицкая ярмарка и некоторые другие. В этой ситуации казахская родоплеменная элита явно негативно воспринимала любые попытки Нуралы вводить какие-либо сборы в свою пользу. Они воспринимали Нуралы и его семью не просто как ненужного посредника в отношениях с Россией, но и как препятствие для развития таких контактов. Соответственно, было логично ожидать, что российская администрация и родоплеменная элита постараются найти общий язык.

Летом 1785 года губернатор Игельстром отправил в степь доверенного человека некоего мусульманского религиозного деятеля ахуна Мухамеджана Хусаинова для переговоров с казахской родоплеменной элитой. В июле Игельстром доносил Екатерине, что в Оренбург приехала делегация от старшин, которые привезли письмо с требованием об устранении детей хана Абулхаира от ханства. Письмо подписали представители практически всех основных родов Младшего жуза. Своей печатью его скрепил батыр Срым[267]. В сентябре 1785 года прошло собрание представителей родоплеменной знати. Российской делегации, участвовавшей в этом собрании, были даны инструкции, в секретной части которых указывалось, что «соответственно их желанию полезнее и выгоднее для киргизцов было бы не иметь никакого хана, а зависеть без посредства от учреждённого в Оренбурге Пограничного суда и главного пограничного начальника»[268]. Очевидно, что речь шла о ликвидации ханства, то есть ликвидации остатков казахской государственности.

Размещение Пограничного суда в Оренбурге в качестве главного судебного органа означало бы, что центр управления Младшим жузом должен был теперь перейти в непосредственное подчинение российской администрации. Михаил Вяткин полагал, что с точки зрения российских властей Пограничный суд должен был приблизить управление казахами к общей системе управления Россией, которая была принята в 1775 году в виде Учреждения по управлению губерниями. Но в тот момент это предложение было отвергнуто Нуралы-ханом[269]. Родоплеменная элита в целом согласилась с созданием Пограничного суда, но предложила отложить этот вопрос.

Однако она не готова была отказаться от ханства, хотя и просили отрешить от власти Нуралы. В данном случае большой вопрос хотела ли родоплеменная элита ликвидации ханства в целом или только убрать Нуралы и его семью? Исходя из привычной для центральной Евразии примерно с XIV века традиции, влиятельные племена, субъекты местной политики, обычно стремились иметь подставного хана из числа чингизидов, как это, к примеру, было в том же Хивинском ханстве в XVIII веке. Поэтому предложение ликвидировать ханство было для них слишком радикальным. Они не хотели менять обременительную с их точки зрения власть Нуралы-хана на ещё более обременительную власть Российской империи.

В результате по повестке дня возникла кандидатура султана Каипа, бывшего хивинского хана, сына хана Батыра, который проживал в южных районах Младшего жуза, в районе Сыр-Дарьи. Местные казахские племена, в основном шекты и торткара, выбрали Каипа ханом, но он не был признан в таком качестве Россией. В целом для племён Младшего жуза новый хан Каип был удобен во-первых, потому, что он не имел связей с российской администрацией. В связи с этим он пусть даже временно, но не мог выступать в роли посредника между казахскими племенами и Россией. Во-вторых, Каип уже имел опыт нахождения у власти в Хиве, где он должен был учитывать мнение местных узбекских племён, которым принадлежала реальная власть в государстве.

Но для России Каип был неприемлем, в первую очередь потому, что в её планы в этот момент входила ликвидации ханской власти. В начале 1786 года Нуралы покинул территорию Младшего жуза. Губернатор Игельстром предложил в связи с этим реформировать систему управления. Помимо Пограничного суда в каждой группе казахских племён Младшего жуза — байулы, алимулы и жетiру, предлагалось создать суды по образу российских расправ. Каждая расправа должна была включать начальника рода, двух старшин в качестве заседателей и муллу для ведения дел[270]. Включение мулл в качестве делопроизводителей в систему управления казахскими племенами было связано с весьма популярной, особенно при Екатерине II, идеей, что распространение исламского знания среди казахов будет способствовать установлению в степи порядка, подобного тому, который существовал в мусульманских государствах.

Однако в августе 1786 года сын Нуралы султан Есим захватывает батыра Срыма. С учётом влияния Срыма на политические процессы в Младшем жузе его захват родственниками Нуралы и последующая изоляция в аулах султана Ералы, брата Нуралы, нанёс достаточно серьёзный удар по планам российской администрации. Хотя в сентябре 1786 года на съезде родоплеменной знати, который прошёл без участия Срыма, приняли решение об образовании Пограничного суда. Но создание расправ было отложено до его возвращения, кроме одной в подразделении жетыру. При этом в Пограничный суд был выбран султан Ишмухамед, племянник Каипа. Но в окончательном списке этого султана из конкурирующего с семьёй Нуралы чингизидского клана Каипа не оказалось. Михаил Вяткин считает, что его кандидатура была отведена российскими властями[271]. Это было естественно с учётом того, что казахская элита хотела выбрать нового хана, а российская администрация была намерена ликвидировать ханство в принципе.

Но с тактической точки зрения родоплеменная элита добилась от России решения некоторых своих проблем. Главным из них было то, что как раз после осеннего съезда 1786 года казахские племена получили разрешение на перекочёвку на зимние пастбища за реку Урал. На запад направились десятки тысяч кибиток из разных племён Младшего жуза. Это была уступка российской администрации казахской элите в благодарность за поддержку с созданием Пограничного суда. Игельстром должен был предложить что-то старшинам племён, чтобы удержать их в зоне своего влияния и не допустить провала предлагаемой им реформы. Тем более что оренбургский губернатор понимал, что для него представляют проблему, с одной стороны, активизация чингизидской оппозиции, а с другой — желание казахской элиты выбрать себе нового хана в лице Каипа.

Помимо пропуска казахов на правый берег Урала и запрета на нападения на казахские аулы вдоль пограничной линии Игельстром предпринимает усилия для освобождения Срыма. Ему это было необходимо, для того чтобы вернуть старшинам их признанного лидера и, что немаловажно, партнёра в реализации планов российской администрации. Он отправляет султану Ералы письмо, в котором пишет, что не может отпустить хана Нуралы и султана Айшуака в связи с той опасностью, которая существует в связи с враждебностью к ним со стороны большей части племён. Одновременно он требует отпустить батыра Срыма. «Я уверен, что вы, конечно, не будете упорствовать в задержании его более у себя и воздержитесь причинить ему какое-либо прискорбие»[272]. В другом письме Игельстром пишет тому же Ералы, что «ежели вам, высокопочтенный султан, противным кажется, что большая часть из народа вопреки прежнему их порочному состоянию, ныне по собственным советам действует, то могу сказать Вам, что государю не начальники, но народ и верность его нужна»[273]. Здесь мы можем наблюдать парадокс, когда высокопоставленный чиновник Российской империи с её абсолютистской властью говорит представителю семьи хана Нуралы о важности самостоятельности народа, который «по собственным советам действует».

Хотя логика рассуждений Игельстрома здесь вполне очевидна. Для централизованной империи проще иметь дело с множеством субъектов внутри того или иного сообщества или государства, чем с другой централизованной властью. Объективно так проще манипулировать внутриполитическим процессом в такой стране в своих интересах. В связи с этим очень показательно высказывание французского императора Наполеона Бонапарта, сделанное им тридцатью годами позже описываемых событий в 1820-х годах на острове Святой Елены. «Я побился бы об заклад, что ни император России, ни император Австрии, ни король Пруссии не пожелали бы стать конституционными монархами, но они поощряют к тому мелких государей, ибо хотят, чтобы те оставались ни на что не годными. Цезарю легко удавалось покорить галлов только потому, что последние всегда были разобщены под властью представительного правления»[274]. Очевидно примерно из подобных соображений губернатор Игельстром писал султану Ералы такое довольно нравоучительное письмо о природе власти.

Собственно, установление прямого управления над казахскими племенами Младшего жуза и было главной целью предлагаемых российской администрацией реформ. В свою очередь, прямое правление России означало бы ликвидацию остатков казахской государственности и окончательную потерю самостоятельности. Для Российской империи это было вполне естественное решение возникшей для неё проблемы неподконтрольности казахов. Тем более что уже существовал подходящий к данной ситуации прецедент. О нём говорилось выше в этой главе в разделе «Калмыцкий исход». В октябре 1771 года одновременно с ликвидацией Калмыцкого ханства оставшиеся племена калмыков были разделены на три группы по основным племенам — дербетам, торгоутам и хошоутам. При этом суд был размещён в Астрахани. Размещение суда в российском городе перевело калмыцкие племена в подчинённое положение.

Очевидно, что идея создания так называемых расправ по трём казахским группам племён — алимулы, байулы и жетiру, а также размещение Пограничного суда в Оренбурге напоминало недавнюю историю калмыков. Несомненно, что данные меры были в первую очередь связаны с ликвидацией структур Казахского ханства, точно так же как и Калмыцкого. Но калмыки после исхода 1771 года не имели никаких возможностей для выражения своего несогласия, даже откочёвка из пределов России для них стала больше невозможной. У казахов же Младшего жуза ситуация была другой. Российские власти ещё не имели очевидного военного преимущества над казахами, у них не было в степи опорных пунктов и они ещё не могли имеющимися у них силами вести степную войну на всю глубину казахских степей. Тем более они не могли добраться до территорий, расположенных на юге Младшего жуза, в районе Сыр-Дарьи.

К тому же, российские власти не имели возможности предотвращать нападения на торговые караваны, впрочем, как и откочёвку от границ с Россией тех казахов, которые были недовольны российской политикой. К примеру, в сентябре 1787 года султан Есим написал письмо губернатору Игельстрому, где сообщалось, что племена байулы, в том числе батыр Срым, которого к этому моменту уже отпустили из плена, принуждают его и его родственников откочевать к Сыр-Дарье[275]. В ответ Игельстром в тот же день, 27 сентября, когда получил перевод письма, написал Есиму ответ: «Вы, удаляясь от здешних мест и оставя фамилию отца вашего без призрения, предприняли такие дела, которая ясно обличают Вас в неблагодарности и нарушении и нарушения подданнической верности»[276]. Далее он перечисляет нарушения, среди них захват в плен батыра Срыма, нападения на торговые караваны вместе с султаном Ералы.

Хорошо заметно выраженное в письме беспокойство Игельстрома. Он наверняка отдаёт себе отчёт, что откочёвка ханской фамилии и её сторонников на юг, к Сыр-Дарье, может сделать этот район, включая весь юг Младшего жуза, не только неподконтрольным России, но и враждебным её интересам. А это может закрыть российскую торговлю со Средней Азией, что вызовет неудовольствие уже в Петербурге. Поэтому он делает попытку удержать Есима. «Я готов преподать Вам моё пособие в доставлении Вам от е.и.в. всемилостивейшего прощения, когда я буду точно уверен, что раскаяние ваше искренно»[277].

Для Российской империи традиционно весьма болезненными были откочёвки зависимого населения. Можно вспомнить случаи с башкирами в 1755 году и калмыками в 1771-м. В обоих случаях Россия предпринимала значительные усилия, чтобы либо вернуть откочевавших, либо наказать их. В любом случае откочёвка родственников Нуралы от границ России явно не входила в планы российской администрации в Оренбурге. Ей пришлось бы затем объясняться в Петербурге, почему это произошло. Поэтому Игельстром пытался убедить Есима не делать этого.

Тем более что его планы по переустройству Младшего жуза столкнулись с определёнными трудностями. В августе 1787 года Ерали-султан отпустил из плена батыра Срыма. Это дало возможность Игельстрому организовать в сентябре на реке Хобде съезд родоплеменной знати, где были сформированы расправы и принесена присяга на верность России. Но батыр Срым и часть влиятельных старшин не подписали присягу. Однако 16 октября они приняли участие в выборах главных родовых старшин, а также членов расправ. Михаил Вяткин объяснял это тем, что «старшины отказывались признать новую систему управления жузом и соглашались войти в расправы потому, что они рассматривали новые органы как дополняющие ханскую власть. От мысли от избрания нового хана они не отказывались, поэтому не присягали и отказались посылать депутацию ко двору»[278].

Характерно, что в 1787 году Россия вернула в степь султана Айшуака. Это тоже можно рассматривать как способ постараться наладить отношения с семьёй хана Нуралы в Младшем жузе. Для российских властей, столкнувшихся с очевидными трудностями в отношениях с казахской родовой элитой, было вполне логично рассмотреть возможность противопоставить ей группировку чингизидов.

В декабре 1788 года полковник Гранкин написал записку на имя Григория Потёмкина о ситуации в Младшем жузе. В этом документе очень показательна фраза: «ныне же оные расправы почти не существуют, ибо в оных посажены судьи имеющие мало доверенности в знатных киргизских людях, да и существовать расправы невозможно, потому что остаётся один секретарь, а судьи при своих кочевьях в нескольких стах верст от расправ, как им по воле их рассудится. Одним словом, в тех расправах течения дел никаких нет»[279]. По сути, казахская родоплеменная элита только сделала вид, что готова согласиться с предложенной российской администрацией идеей устройства Младшего жуза. Со стороны казахских старшин это был тактический ход, который позволил ей добиться решения своих задач — пропуска казахских кочевий за реку Урал, а также фактического изгнания из степи хана Нуралы. Но при этом она фактически саботировала работу созданных Россией учреждений.

Естественно, что это не могло не вызвать недовольства в Петербурге. Собственно, упомянутый выше полковник Гранкин должен был прояснить ситуацию для центральных властей. Тем временем во Франции началась революция. Это вызвало беспокойство во всех европейских монархиях, включая Российскую империю. Понятно, что на этом фоне действия российской власти в Младшем жузе выглядели несколько нелогично. Михаил Вяткин в связи с этим писал: «В то время, как самодержавное правительство выступало охранителем монархических основ в Европе, здесь, у себя дома, генерал-губернатор ликвидирует власть хана, которого в Петербурге рассматривали как мелкого монарха»[280]. В результате в политике России в отношении Младшего жуза наметились перемены в сторону большей поддержки местных чингизидов. Весной 1790 года Игельстром был отозван со своего поста, а вместо него назначен генерал Пеутлинг. Собственно, это было признание общей неудачи реформ, инициатором и проводником которых был Игельстром.

Интересно, что по поводу данных реформ любопытное мнение высказал российский историк Роман Почекаев. По его мнению, «нельзя не провести параллель между предложенной Игельстромом структурой судебных органов для Казахстана с аналогичными судебными институтами (верхние и нижние расправы), созданными в самой Российской империи в соответствии с «Учреждениями для управления губерний Всероссийской империи». Тем самым демонстрировалось продолжение политики, направленной на модернизацию Казахстана, то есть на сближение его с населением основных регионов Российской империи»[281]. Вряд ли можно согласиться с таким мнением современного российского историка, согласно которому присоединение казахов к Российской империи означало их модернизацию.

Распространение принципов управления на зависимые народы не означает их модернизации. Тем более было бы странно говорить о том, что сближение принципов управления русским и казахским населением империи означало модернизацию последнего. Естественно, что любая централизованная империя стремится к унификации управления зависимым населением. И так же логично, что она пытается распространить на окраины, в том числе заново завоёванные, ту систему, согласно которой управляется собственное население. Таким образом империя стремится по возможности перевести население окраин в статус, который сделает его полезным для империи, в основном в вопросах налогообложения и управления. Поэтому это не было модернизацией, это было расширением границ распространения податного сословия и управления им.

В то же время в современных условиях данная точка зрения автора из России отражает стремление лишний раз подчеркнуть континентальный характер российской государственности. Соответственно, отсюда можно сделать вывод, что её расширение на окраины не носило колониального характера, подобно европейским государствам, раз управление зависимым населением стремилось к унификации с русским населением. А так как Российская империя была более модернизированным государством в сравнении с более архаичным с данной точки зрения Казахским ханством, то получается, что включение его в состав России являлось прогрессивным шагом.

Вряд ли можно согласиться с такой оценкой реформ губернатора Игельстрома именно как процесса модернизации. Идея унифицировать управление всеми подвластными территориями вполне естественна для любой централизованной бюрократической империи аграрного типа. Но при этом для неё имела значение практическая ценность тех или иных зависимых территорий и народов. Естественно, что ценность определялась тем, что та или иная группа, русское население или кочевники с окраин могли предоставить империи. Отсюда была иерархия разных групп и разное управление ими. Зависимые крестьяне обладали большей ценностью в качестве податного населения. Система управления была только средством реализации политики государства и её никак нельзя назвать способом модернизации. Вернее можно сказать, что в идеале для аграрной империи было бы логичнее перевести большую часть населения в крестьянское податное состояние или, по крайней мере, попытаться сделать это.

По сути, Российская империя в XVIII веке также была довольно архаичным государством в сравнении с Европой. Централизованные бюрократические империи аграрного типа были типичны для Востока. Для Европы в целом и для неё в XVIII веке в частности такая модель была несомненной архаикой. И эта архаичность только усилилась после петровских реформ. Поэтому Российская империя фактически вбирала в себя территории и народы на своих окраинах, делая их частью единого организма, управляемого бюрократией, которая, естественно, стремилась к унификации управления. Тем самым российские бюрократы дали возможность будущим российским историкам говорить о том, что политика территориального расширения России не была связана с колониальными захватами, как у европейских стран.

В этой связи очень показательна оценка Российской империи, сделанная в масштабном труде «Новая имперская история Северной Евразии», вышедшем в Казани в 2017 году. Так, коллектив авторов пишет «как бы то ни было, фундаментальной особенностью возобладавшего курса стал принципиальный модернизм проекта Российской империи (которую после Французской революции 1789 года станет принято причислять к «старому режиму»). Какие бы жестокие, несправедливые, реакционные меры ни принимались правителями Российской империи, само осознанное стремление воплотить в политическом режиме механизм «общего знаменателя» для разнородного подвластного пространства превращало империю в футуристический проект реализации лучшего будущего»[282]. Заметим, что и в данном случае унификация управления рассматривается в качестве средства модернизации всех входящих в её состав народов. Фактически же речь идёт о распространении власти бюрократии на новые территории, то есть о бюрократизации. Вряд ли это можно назвать модернизацией, особенно если учесть архаический характер организации и управления Российской империей.

Присоединение сообществ в Азии осуществлялось согласно правилам, которые изначально существовали в этой части мира. Фактически похожее объединялось с похожим. Бюрократическая централизованная империя включала в свой состав такие государства кочевников, как Калмыцкое или Казахское ханства в случае с Россией, или монгольские ханства в случае с империей Цин, точно так же, как ранее другие государства кочевников включали в свой состав русские княжества. Со стороны России это была всё ещё азиатская политика, которая стала более эффективной в практическом смысле благодаря заимствованиям из Европы.

Здесь стоит отметить также, что в советское время внимание к реформам Игельстрома и одновременно к личности Срыма Датова было связано с тем, что они выступали против власти хана Нуралы и местной чингизидской аристократии. Во времена СССР с их пиететом к народным движениям это, несомненно, воспринималось как прогрессивный шаг. Хотя сегодня очевидно, что борьба против ханской власти в Младшем жузе в первую очередь была связана с ослаблением остатков казахской государственной системы. Собственно, вся эта история показывает, что старая идея хана Абулхаира найти в партнёрстве с Российской империей основания для создания сильного централизованного казахского государства окончательно завершилась неудачей после изгнания его сына из Младшего жуза.

В 1791 году Нуралы умер. Немногим ранее умер хан Каип основной претендент на место хана Младшего жуза. С ними закончилась целая эпоха, когда казахские ханы вели активную самостоятельную политику не только в Казахской степи и во взаимодействии с Российской империей, но и в международных отношениях на других стратегических направлениях. Каип десять лет был ханом Хивы, потом правил на юге Младшего жуза. Нуралы также был хивинским ханом, пусть и довольно короткое время. При Нуралы казахи вытеснили туркмен с Мангышлака, его сын Пиралы был туркменским ханом. Другой его сын правил каракалпаками. Оба хана и Нуралы, и Каип вели активную самостоятельную внешнюю политику.

Все указанные моменты были характерными чертами кочевой государственности. Младший жуз при Нуралы всё же был классическим кочевым государством, одним из казахских ханств этого периода, пусть даже с невысокой степенью контроля над входившими в его состав племенами. Этим он отличался от другого соседнего с ним кочевого государства того времени — Калмыцкого ханства. Собственно, именно высокая степень самостоятельности племён стала главной причиной слабости Младшего жуза. Племена видели в сильной ханской власти препятствие на пути к их собственной самостоятельности.

В ситуации, когда основной силой на границе с Младшим жузом становилась Российская империя и с ней же были связаны главные экономические интересы казахских племён, сильная ханская власть воспринималась ими как препятствие, как обуза. Поэтому именно потомки Нуралы, пытавшиеся продолжать политику отца и деда хана Абулхаира, стали главным раздражителем для племён Младшего жуза. Племена предпочитали иметь слабое ханство, рассчитывая самостоятельно, каждое по отдельности получать преимущества от взаимодействия с Россией. Именно поэтому российская администрация поддержала родоплеменную элиту против ханской власти.

Когда же стало очевидно, что казахская родовая элита не хочет в полной мере соглашаться с российскими предложениями, даже саботирует их, как это было с представительством в расправах и пограничном суде в Оренбурге, российские власти вернулись к идее восстановления ханской власти с целью противопоставить её родовой элите. Противостояние двух этих конкурирующих сил обеспечивало России возможность противопоставлять их друг другу. Причём каждая из них должна была обращаться к российским властям за поддержкой. Это была классическая ситуация имперского управления в ситуации, когда прямой контроль был ещё невозможен.

В августе 1791 года новым ханом Младшего жуза был выбран султан Ералы, брат хана Нуралы. Выборы в степи прошли недалеко от Орской крепости в присутствии российских войск. Понятно, что российской администрации надо было продемонстрировать своё влияние на процесс, отсюда и войска. Этот выбор России был критически воспринят частью родоплеменной элиты. В мае 1792 года произошло альтернативное собрание между реками Хобда и Илек, на котором собравшиеся выступали против хана Ералы и его племянника султана Есима. Они направили письмо российской администрации с заявлением, что выступают против выбора ханом Ералы и просят разрешить выбирать им хана самостоятельно. В этом письме показательно, что старшины ссылаются на «контракт или договор с Игельстромом»[283]. Здесь интересно понимание казахами своих отношений с российской администрацией как равных партнёров, а не как подданных. В июле 1792 года из администрации на это был получен отрицательный ответ, а в августе батыр Срым и ряд старшин избрали ханом султана Есенали, сына хана Нуралы[284]. Со стороны части родоплеменной элиты это был демонстративный акт, подразумевавший разрыв отношений с Россией.

В результате ситуация в Младшем жузе поменялась. На этот раз чингизиды из семьи Нуралы во главе с новым ханом Ералы кочевали ближе к российской границе и пользовались поддержкой России. В то время как внушительная часть родоплеменной элиты во главе со Срымом выступила против решения России и в связи с этим старалась держаться подальше от российских границ, вне пределов досягаемости российских войск. Более того, несогласные с выбором Ералы старшины ставили вопрос об откочёвке от границ России.

Между прочим, очень показательно письмо Срыма и его сторонников российскому губернатору Пеутлингу, в котором были приведены весьма предметные претензии к российской политике в целом. «Точный ваш обман и ухищрения видны, что вы нас оными хотите довести так же, как ногайцев и Башкирцев, поспешить обуздать и наложить службу, а детей наших сделать солдатами и употреблять в походы и разные тягости хотите на нас возложить. Каковые все ваши намерения, мы поняли, ибо и пред сим вы, россияне, скольких, обласкивая серебром и прочим, довели в своё рабство»[285]. Собственно, в этом тексте отражается ключевой тезис относительно противоречий между Россией и различными кочевыми народами.

Последние полагали себя свободными людьми. В то время как подданство такого государства, как Российская империя, в их представлении было связано с потерей свободы, переходом, по словам авторов письма, условно говоря, в «рабское» состояние. Хотя в случае с российскими крепостными крестьянами и рекрутами речь шла уже не об условном, а вполне реальном несвободном состоянии. В то же время ни башкиры, ни даже поволжские народы не попадали в крепостное состояние. Большая их часть из числа тех, кто занимался земледелием, находилась в статусе государственных крестьян. Но в любом случае они теряли своё прежнее свободное положение, которое было типично для них ранее. В определённом смысле это объясняет, почему башкиры в 1755 году и калмыки в 1771-м стремились покинуть пределы России, несмотря на все риски и неопределённость этого предприятия.

Однако в 1792 году старшинам Младшего жуза было уже поздно делать такие заявления. И дело здесь не только в том, что у России выросли военные возможности и она была в состоянии наносить достаточно жёсткие удары по казахским кочевьям, включая те, которые находились достаточно далеко от линии крепостей. Дело в другом, Младший жуз после десятилетий междоусобиц был явно не в состоянии сформулировать общую позицию. Соответственно, в 1792 году против России выступила только некоторая часть родоплеменной элиты. При том, что большая часть чингизидов из семьи Нуралы и некоторые казахские племена на этот раз были на стороне России. Остальные предпочитали избежать столкновений одновременно и со сторонниками семьи Нуралы и с российскими войсками. В результате Срым и его сторонники смогли поддерживать некоторое напряжение на пограничной линии, но оно не было слишком значительным, чтобы вынудить Россию пойти на уступки.

В 1792–1793 годах на границе происходили взаимные нападения. Приверженцы Срыма нападали на русские крепости, уральские казаки и башкиры на российской службе атаковали казахские аулы. В столкновениях участвовали также и сторонники хана Ералы, которые атаковали аулы тех, кто поддерживал Срыма. В результате граница стала зоной активных боевых действий. Естественно, в первую очередь страдало мирное население и те, кто старался избегать участия в конфликте.

В 1794 году умер хан Ералы. Осенью 1794 года российские власти нанесли серьёзный удар по экономике Младшего жуза, был запрещён перегон скота на правый берег Урала. Для казахов это было очень болезненное решение. Если учесть ещё, что почти два года вдоль границы шли довольно активные военные действия, то хозяйство казахов оказалось в трудном положении. Однако и для России постоянное напряжение на границе также не отвечало её интересам. Военные удары по кочевьям несогласных старшин не могли решить проблему, только вызывали новый виток роста напряжённости.

В конце 1794 года вместо Пеутлинга был назначен новый губернатор Вязмитинов, который предпринял некоторые шаги для снижения напряжённости. В частности, он снова разрешил перегонять скот за Урал, но разрешил это делать только в определённых местах. Это ограничивало возможности для перекочёвки, но всё же было явным смягчением прежней позиции. В 1795 году новый губернатор фактически назначил нового хана. Им стал султан Есим, сын Нуралы, тот самый, который захватывал батыра Срыма в плен в 1786 году. Это назначение выглядит очень символическим, оно фактически показывает, что российские власти не хотели договариваться со сторонниками Срыма. Но и игнорировать их они также не хотели или не могли.

Враждебные отношения с частью казахских племён Младшего жуза невозможно было решить только насильственными действиями. Степь была большая и у сторонников Срыма всегда была возможность откочевать. У России же по-прежнему не было опорных пунктов внутри степи, в то время как действия против мобильных кочевников-казахов только с линии крепостей были не слишком эффективными. Кроме того, у российских властей в Младшем жузе был довольно слабый и неавторитетный партнёр в лице хана Есима, который полагался только на поддержку со стороны России. Даже сам факт быстрой отмены в 1794 году только что введённого запрещения на перегон скота за Урал говорит о том, что в России стремились к поиску компромисса, военные методы не могли разрешить ситуацию. Показательно, что в декабре 1796 года в Оренбург снова назначают Игельстрома. С учётом обширных связей последнего именно с родоплеменной элитой Младшего жуза, это уже признак стремления всё-таки попытаться договориться, если не со всей, то хотя с какой-то её частью.

Однако в марте 1797 года группа сторонников Срыма сделала неожиданный ход, убив хана Есима. Самого Срыма при этом нападении не было, но он якобы находился неподалёку. В любом случае произошедшее связали с его именем. Причём убийство происходит всего в нескольких километрах от российской Красноярской крепости. Родственники хана бегут из степи под защиту российских укреплений. Убийство Есима резко ослабляет позиции семьи Нуралы. Даже убийство его отца хана Абулхаира было всё-таки совершено другим чингизидом султаном Бараком, а не представителями родоплеменной знати.

В данном же случае речь идёт о дискредитации ханской власти в целом. Тем более что губернатор Игельстром выступает против немедленного избрания нового хана. Это было неудивительно с учётом его прежней позиции в середине 1780-х годов по вопросу организации власти в Младшем жузе. Тогда он поддерживал родоплеменную элиту против хана Нуралы. На этот раз Игельстром предложил создать Ханский совет, который был организован в августе 1797 года. В него вошли представители трёх подразделений Младшего жуза — байулы, алимулы и жетыру. Возглавил совет султан Айшуак, брат хана Нуралы. Но в это же самое время другие представители семьи Нуралы провозгласили ханом султана Каратая[286]. С их стороны это выглядело как несогласие с политикой России. Таким образом, они выразили протест против создания Ханского совета вместо избрания хана. Но Каратай так и не был признан ханом ни Россией, ни, естественно, представителями родоплеменной элиты.

Более того, в конце августа 1797 года в работе Ханского совета принял участие батыр Срым и его сторонники. В результате Срым был избран старшим в подразделении байулы, для того чтобы следить за порядком и предоставлять информацию ханскому совету. Таким образом, он через решение официально созванного Россией Ханского совета, приобретал значительное влияние не только среди байулы, но и во всём Младшем жузе. Михаил Вяткин писал по этому поводу, что «батыр Срым чрезвычайно умело воспользовался организацией Ханского совета, чтобы отстоять основное в своих политических устремлениях — передать полноту власти старшинской группировке»[287].

Но для российской администрации это означало, что её план по достижению договорённостей с родоплеменной элитой через создание Ханского совета привёл не просто к укреплению влияния Срыма, сторонники которого только что убили хана Есима. Большей проблемой стал рост самостоятельности старшин, принятие ими собственных решений без учёта мнения российских представителей. В такой ситуации логичнее было вернуться к идее выборов хана. Тем более что семейный клан Нуралы так и не смог в 1797 году проявить такую самостоятельность, какую проявляли ранее в кризисные моменты в отношениях с Россией сам хан Нуралы и его брат султан Ералы.

Слабая ханская власть в этот момент могла устроить многих, и российские власти и родоплеменную элиту. Очевидно, что все устали от продолжавшейся несколько лет напряжённости в отношениях на границе. В результате в октябре 1797 года губернатор Игельстром назначил новым ханом возрастного султана Айшуака. Его кандидатура устроила всех участников процесса, включая значительную часть родоплеменной элиты. Естественно, что в этом случае главный раздражитель спокойствия батыр Срым становился не нужен. Он вынужден был откочевать на юг подальше от российских границ.

Хотя в Младшем жузе снова был хан, но всё же главным итогом длительного противостояния внутри жуза между чингизидами и родоплеменной элитой стало ослабление остатков казахской государственности. В выигрыше от внутриполитических казахских противоречий оказались российские власти. Хотя они всё ещё не имели возможность контролировать внутреннюю ситуацию в степи, для этого им необходимы были опорные пункты, которые были построены позже. Но они уже были способны самым серьёзным образом оказывать влияние на казахов Младшего жуза, главным образом задевая экономические интересы казахских племён.

Данные интересы были связаны с пограничной торговлей, транзитной торговлей, допуском к пастбищам за Уралом и ущербом от карательных акций. Кроме того, отсутствие центральной власти и разрозненность племён, у каждого из которых были свои интересы и свои каналы взаимодействия с Россией, резко усиливало военные возможности российской администрации оказывать на них давление. Соответственно, в случае возникновения у российской администрации такой необходимости она получила способность сравнительно небольшими силами наносить серьёзный ущерб разрозненным казахским племенам по отдельности.

В этом смысле деятельность батыра Срыма Датова носит двойственный характер. Во времена СССР, безусловно, она оценивалась исключительно положительно. Во-первых, потому, что Срым выступал против ханской власти, а значит, согласно классическому советскому канону против казахской монархии и тесно с ней связанной аристократии. Следовательно, в истории Казахской ССР его движение оценивалось как народное, антимонархическое. Во-вторых, батыр Срым, пусть и не на каждом этапе своей деятельности, но выступал против российских властей. Отсюда делался вывод об антиколониальном характере его движения. Особенно этот тезис активно использовался сразу после революции и примерно до 1950-х годов, когда в СССР в целом было популярно критически относиться к колониальной политике царизма. До этого момента появляются классические книги по казахской истории — работы Михаила Вяткина («Батыр Срым» в 1947 году), Апполовой («Присоединение Казахстана к России в 30-х гг. XVIII в.» в 1948 году), История Казахской ССР 1943 года выпуска.

Однако сегодня очевидно, что, являясь, безусловно, яркой личностью, батыр Срым в значительной степени способствовал ослаблению одного из существовавших в его время казахских ханств. Его целью был переход власти в Младшем жузе к казахским племенам. Здесь не стоит проводить линию раздела между родоплеменной элитой и собственно племенами, как это часто делали в советское время. Племенная организационная структура предполагала тесную взаимосвязь внутри рода или племени. Соответственно, родовая элита в первую очередь действовала в интересах своего племени или рода. По крайней мере, данная схема особенно эффективно действовала в ситуации нестабильности и наличия серьёзных вызовов. Несомненно, что весь XVIII век был наполнен такими вызовами.

Срым явно рассматривал ханскую семью как лишний элемент всей политической конструкции казахского общества. В этом смысле он следовал логике всех тех харизматичных лидеров в кочевом племенном мире, кто в разное время пытался либо отказаться от сильной ханской власти, либо заменить её марионетками на троне. Для чингизидских государств это была типичная история. В XIV веке такую политику проводили Мамай в улусе Джучи, Тимур в улусе Чагатая, эмиры племён сулдузов и джелаиров в улусе Хулагу в Иране. В XV веке можно выделить эмира Едигея в том же улусе Джучи. Его потомки долгое время назначали марионеточных ханов, пока не пришли к созданию самостоятельного государства Ногайская Орда под своим собственным управлением.

Последний пример очень показателен. Ранее в своей книге «История степей» мной была высказана гипотеза, что образование казахских жузов было связано не с разъединением по тем или иным причинам казахских племён, а с их объединением в сложных политических условиях XVII века. Примерно в первой трети этого века Ногайская Орда была побеждена калмыками, которые заняли Нижнее Поволжье. Несколько позднее, ближе к концу этого века, джунгары с востока взяли под свой контроль Могулистан, в это время расположенный на территории Восточного Туркестана.

В связи с этим ногайцы с запада, а моголы с востока оказались прижаты к Казахскому ханству, единственному политическому объединению, которое сохранило свою самостоятельность и при этом контролировало присырдарьинские города на границах со Средней Азией. Гипотеза заключалась в том, что трём родственным группам племён нужно было найти формулу взаимодействия в ситуации существования серьёзной внешней угрозы со стороны родственных друг другу калмыков и джунгар, тем более иноверцев по вероисповеданию. Такой формулой и стала система казахских жузов.

Если допустить, что гипотеза верна, тогда Младший казахский жуз по своему происхождению был тесно связан с бывшей Ногайской Ордой. Это может объяснить, почему подобного накала борьбы между чингизидской элитой и племенами не было, к примеру, в Среднем жузе. Хотя здесь родоплеменная элита также имела экономический интерес в торговле на российской границе. Кроме того, здесь существовала такая же потребность к пастбищам за линией российских крепостей. И у местных племён также были непростые отношения с чингизидской элитой.

Выше приводился пример с племенами Среднего жуза, которые не поддержали хана Аблая в момент, когда он решил перенести центр своей активности от российской границы на севере на юг, к присырдарьинским городам. Несколько позднее, уже после смерти хана Аблая в 1781 году, командир Сибирского корпуса генерал Штрандман в феврале 1795-го докладывал, что к нему поступило прошение от двух султанов и 19 старшин Среднего жуза, которые жаловались на несправедливость хана Вали, сына и преемника хана Аблая. Характерно, что Штрандман видел в этом возможность «склонить Средней Орды киргиз-кайсаков под настоящее российское правление, дабы через то самое усовершенствовать их верноподданичество, которого они до сих пор одно только название носили»[288].

Возможно, что племена Младшего жуза тяготились властью чингизидской элиты в связи с тем, что такой традиции не было в Ногайской Орде. С начала XVI века ногайцы не управлялись чингизидскими правителями. Их лидерами были бии из семьи Едигея. Однако после падения Ногайской Орды её осколки оказались разбросаны, с одной стороны, в степях Северного Кавказа и Причерноморья, а с другой — в казахских степях. В обоих случаях они вошли в состав государств во главе с чингизидскими династиями. На востоке — в состав Казахского ханства, на западе — в состав Крымского ханства.

Стоит обратить внимание, что хан Абулхаир принадлежал к чингизидской семье, происходившей от первых казахских ханов. Собственно, правящая династия Казахского ханства происходила от Джадика, сына хана Джанибека. В то время как Абулхаир был потомком некоего Усяка, брата Джадика[289]. Кроме того, главный конкурент семьи Абулхаира хан Батыр, несомненно, принадлежал к потомкам Джадика. В связи с этим между ними возникала проблема происхождения и связанного с ним старшинства, а также большей легитимности власти.

Если в контексте этой информации допустить, что гипотеза о происхождении Младшего жуза от Ногайской Орды верна, тогда получается, что и семья Абулхаира и семья Батыра появились в этом жузе только в связи со сближением с Казахским ханством. В принципе это логично. Появление новых племён в структуре государства предполагает распространение господствующей политической традиции. В связи с тем что в Ногайской Орде как минимум 150 лет не было чингизидов, то было естественно, что в Младшем жузе оказались представители из главных чингизидских семей Казахского ханства. Конечно, это только гипотеза, но она позволяет объяснить острый конфликт между чингизидами и родоплеменной элитой в Младшем жузе, а также упорство ряда представителей последней в вопросе ликвидации здесь ханской власти.

Последние аккорды казахской самостоятельности

В любом случае к концу XVIII века стало очевидно, что все попытки восстановить в Казахстане сильную ханскую власть, а значит, и государственную структуру завершились неудачей. Причём это касалось как стремления использовать для этого поддержку со стороны России, что было характерно для хана Абулхаира и его преемника хана Нуралы, так и вполне самостоятельных усилий, которые предпринимал хан Аблай. Основная причина была связана с явным нежеланием казахских племён поддержать такую программу.

В конкретных политических условиях второй половины XVIII века племена не видели в этом особого смысла. Тем более что присутствие России в степи было ещё малозаметно, а формальное признание зависимости от неё было совсем необременительным. Кроме того, торговля с Россией и обеспечение безопасности торговых караванов через Казахскую степь предоставляли значительные экономические возможности. В связи с этим потребности племён в центральной ханской власти были минимальными.

Кроме того, со своей стороны российские власти были готовы вступать в отношения со всеми возможными субъектами степной политики. В этой связи интересно, что от имени императора Павла 23 июля 1798 года было написано письмо по поводу прошения некоего Айходжи-муллы Кочина из Среднего жуза разрешить ему перейти на правую сторону Иртыша и кочевать между Семипалатинской и Омской крепостями. В этом письме очень показательны слова российского императора, что «Кочин уверяет, что и другие многие той орды (Средний жуз. — Прим. авт.) султаны и старшины со своими кибитками в российское подданство вступить желают, то таковым убежище в наших пределах давать я дозволяю с надлежащими к тому осторожностями и донося всякий раз мне»[290]. Михаил Левшин указывал, что годом ранее в 1797 году указом от 30 сентября был разрешён переход в пределы России до 12.000 кибиток из Среднего жуза[291]. Характерно, во-первых, что верховная российская власть понимает подданство России, когда кочевники казахи оказываются на территории внутри русских крепостей. И это написано в самом конце XVIII века, после того как ханы, султаны и старшины Среднего жуза уже неоднократно принимали подданство России.

То есть в России отдавали себе отчёт в разнице между реальной и формальной зависимостью и, соответственно, характере подданства. Внутри линии крепостей такая зависимость имела место и подданство было реальным. В открытой Казахской степи в Среднем жузе оно, соответственно, носило формальный характер. Во-вторых, внутри линии крепостей степные территории оставались незанятыми. Это подтверждало тезис о том, что в крепостной России в XVIII веке ещё не было условий для организации массового переселения крестьян для освоения новых территорий. В-третьих, письмо лишний раз подтверждает уровень централизации власти в Российской империи, где каждый частный случай с переселением того или иного казахского старшины внутрь империи должен был рассматриваться в центре политической власти.

Но данный пример интересен ещё и тем, что российская администрация в конце XVIII века стремилась привлечь наиболее лояльные казахские рода на свободные степные территории внутри линий российских крепостей, которые и в это время, собственно, и рассматривались в качестве границы Российской империи. Российский полковник Броневский, служивший на казахской границе со Средним жузом, оставил образное описание ситуации на начало XIX века. «Станичные киргизы[292] занимают кочевьями своими места, как удобные для скотоводства, между линиею и крестьянскими селениями. Степь между рек Иртыша и Оби, на расстоянии 300–400 вёрст в ширину, и около 600 вёрст в длину, будучи пустая, не населённая, ими наполнена»[293]. Отсюда и приведённый выше случай с Айходжой Кочином в 1798 году и более крупный пример создания Букеевского ханства в междуречье Урала и Волги в 1801 году.

Создание целого нового ханства на базе племён Младшего жуза с ханом из семьи Абулхаира само по себе очень интересно, если учесть происходившее здесь в последней четверти XVIII века масштабное противостояние между чингизидами и родоплеменной элитой. Причём инициатором идеи выступили именно российские власти. Во-первых, об этом писал в своём письме на имя командующего Кавказской линией генерала Кнорринга тогда ещё султан Букей, председатель Ханского совета. «Советы его (полковника Астраханского казачьего войска Попова. — Прим. авт.) мне о кочевании между реками Волгой и Уралом нашёл я благополежнейшими»[294]. Во-вторых, письмо Букея было датировано 11 февраля 1801 года, скорее всего, речь идёт о его получении в Петербурге. Через два дня Кнорринг сообщает о письме императору Павлу. Характерно, что в этом письме указывается, что Букей объясняет своё желание переселиться тем, что хочет быть «вечно подданным»[295]. Это лишний раз подтверждает, что проживающие за линиями российских крепостей казахи таковыми подданными не считались, хотя и приносили регулярно присяги.

Показательно, что указ Павла был издан 11 марта 1801 года, всего через месяц после письма Букея. А если учесть, что полковник Попов говорил об этом с Букеем раньше, то очевидна не только заинтересованность российской стороны, но и явная спешка с этим решением. Вполне может быть, что в этом сыграла свою роль необходимость обеспечения тактического вопроса, который стоял перед Петербургом в это время. В январе того же 1801 года император Павел отдал приказ Донскому казачьему войску отправиться в поход в Индию. 28 февраля донские казаки выступили в поход и в начале марта оказались у Волги. Этот поход был связан с антибританской политикой Павла и имел отношение к сложным моментам европейской политики России.

Вполне возможно, что создание отдельного казахского ханства было частью мер по обеспечению тыла русских войск, которые должны были участвовать в этом походе. В том числе потому, что переселение в междуречье Волги и Урала существенной части населения Младшего жуза ослабляло оставшихся в степи казахов. Понятно, что российские власти не ожидали сопротивления от казахских племён на пути в Среднюю Азию, а затем в Индию. Но перед ними должен был встать вопрос обеспечения коммуникаций для российских войск. А для этого было очень важно было иметь лояльных казахов на всём пути следования. По мнению Дмитрия Васильева, «представляется, что именно желанием заселить Нижнее Поволжье лояльным населением и было вызвано столь оперативное согласие Петербурга на размещение здесь букеевских казахов»[296]. Очевидно, что этот поход был авантюрой. После убийства Павла 12 марта 1801 года он был прекращён, но отдельное казахское ханство в междуречье Волги и Урала осталось.

В целом, хотя именно создание ханства носило экстраординарный характер, но политика привлечения казахов на внутренние территории России носила весьма последовательный характер. Можно предположить, что такая политика была прямым следствием понимания российскими властями общей невозможности установления надёжного контроля над Казахской степью за линией крепостей. Очень показательно, что ещё в 1829 году в рапорте в адрес Оренбургской пограничной комиссии указывалось, что «довольно ныне и того, что букеевские киргизы более находятся в зависимости, нежели зауральские, которые быв рассеяны по степи, не хотят ещё знать над собой законной власти»[297]. Кроме того, в связи с необходимостью освоения степных территорий Причерноморья, куда направлялись основные людские и материальные ресурсы, не было также ресурсов осваивать ещё и степные пространства в Казахской степи, даже те, которые уже были отрезаны от степи линией российских крепостей и де-факто находились в составе России.

Между тем привлекая отдельные казахские племена на надёжно контролируемые империей территории, российские власти тем самым ослабляли оставшихся в степи. Помимо этого они могли противопоставлять их друг другу, чтобы между ними возникала конкуренция. Например, в случае с организацией Букеевского ханства снимался ежегодно возникавший вопрос о допуске казахов с левой, восточной или степной стороны Урала на зимние пастбища на его правую, западную сторону.

Такие действия Петербурга фактически были следствием признания неудачи политики постепенного оттеснения кочевого казахского населения от российских границ. Россия в XVIII веке не могла освоить освободившиеся территории, заселив их собственным земледельческим населением. Поэтому из прагматических соображений российские власти стали использовать свободные земли внутри линий крепостей для реализации практических целей своей политики в отношении Казахской степи, которую они фактически ещё не могли контролировать. Внутри своей территории они размещали полностью зависимое, управляемое, лояльное России казахское население.

Однако характерно, что вследствие таких изменений в политике России отдельные группы казахов смогли постепенно заселить весьма значительные территории. Причём это касалось как тех из них, которые были ранее потеряны в процессе строительства новых российских линий крепостей, например, в результате появления Ново-Ишимской линии, так и тех земель, которые освободились после ухода калмыков. В последнем случае речь идёт о междуречье Урала и Волги, где возникло Букеевское ханство. Одновременно, казахское население постепенно продвигалось и на территории, которые ранее занимало Джунгарское ханство.

Хотелось бы напомнить, что выше по тексту указывалось, что в XVIII веке кочевое государство с сильной центральной властью, например, такое как Джунгарское или даже Калмыцкое ханства, было более самостоятельным в своей политике. Они могли лучше отстаивать свои интересы во взаимодействии с империей Цин и Россией, даже были в состоянии открыто противостоять им, как это делали джунгары. В случае с Калмыцким ханством его внутренняя сплочённость и централизация внутренней власти вызывали беспокойство у российских властей. К этому списку я добавил бы ещё и Крымское ханство. Хотя оно и являлось вассалом Османской империи, но по отношению к кочевым племенам Причерноморья и Северного Кавказа оно являлось доминирующей силой.

В то время как в Казахской степи, напротив, преобладали центробежные тенденции. Различные субъекты внутренней казахской политики — ханы, султаны, отдельные племена — предпочитали самостоятельно выстраивать отношения с соседями, без посредничества сильной государственной власти. Поэтому не удались попытки Абулхаира, Аблая и в какой-то мере Нуралы попытаться восстановить сильную ханскую власть.

Но парадокс в данном случае заключается в том, что сильные государства кочевников — Джунгарское, Калмыцкое и Крымское ханства имели значительный запас прочности и устойчивости. Джунгарам и крымским ханам это давало возможность вести длительные весьма ожесточённые войны соответственно с империей Цин и Российской империей. Но в ситуации, когда эти централизованные аграрные империи вышли внутрь степных пространств, жёсткость политической конструкции степных ханств оказалась недостатком.

Степные кочевники на востоке — монголы и джунгары, после установления империей Цин контроля над Монголией (внешняя Монголия, Халха), потеряли защитный барьер — пустыню Гоби, которая почти два тысячелетия отделяла их от различных империй Китая. Соответственно, кочевники Причерноморья после русско-турецкой войны 1768–1774 годов потеряли степной барьер, который столетиями отделял их от России. В результате и Крымское и Джунгарское ханства потерпели поражение. В то же время их долгие войны с аграрными империями и сильная политическая организация привели их не просто к поражениям, но также к политическому, а в ряде случаев и физическому исчезновению с занимаемых ранее территорий. Характерно, что у калмыков имевшее для них катастрофические последствия решение об уходе из России в бывшую Джунгарию также было консолидированным, оно принималось в рамках их центральной власти.

На этом фоне разрозненные казахские ханства и отдельные племена во второй половине XVIII века не только сохраняли свою самостоятельность, но и осуществляли постепенную инфильтрацию на те степные пространства, которые ранее были заняты аграрными империями Россией и империей Цин, но которые те пока не могли или не хотели освоить. Жёсткая конструкция при столкновении с чем-то мощным просто ломается, более гибкая гнётся, но не ломается. Конечно, это действует не для любых случаев. Для малых народов всё же предпочтительнее иметь концентрированную государственную власть, чтобы более сильные соседи не могли использовать внутренние противоречия в своих интересах. Как, собственно, это происходило в отношениях казахских племён во второй половине XVIII века с Россией и империей Цин.

В течение первой четверти XIX века казахские ханства в пограничных районах с Россией медленно, но верно теряли своё прежнее значение. Последние ханы становились все более декоративными фигурами. Они оказались между российским государством и другими влиятельными субъектами в степи, различными самостоятельными султанами и племенами, в этой ситуации их влияние на положение дел в степи всё больше сокращалось. Соответственно, отмена Россией ханства не встретила в степи какого-либо сопротивления.

В Младшем жузе с 1797 года ханом был Айшуак. Однако он столкнулся с оппозицией со стороны детей его брата Нуралы. В самом начале XIX века кроме султанов Каратая и Букея в степях Младшего жуза появляется ещё и другой их брат Пиралы, который ранее был ханом у туркмен. В 1805 году Айшуак попросил российские власти в связи с возрастом назначить его сына Жанторе вместо него новым ханом. В знак протеста против этого решения сыновья Нуралы в 1806 году избрали ханом Каратая. В южной части Младшего жуза до 1815 года ханом был Абулгазы, сын Каипа. Так что в Младшем жузе было уже три хана, а если считать ещё и Букея, который с 1801 года был фактически самостоятельным правителем в междуречье Волги и Урала, то и все четыре.

Но Россия признавала ханом только Жанторе. Это привело к конфликту между семьями Айшуака и Нуралы. Представитель последней Каратай организовывал нападения на российскую границу. По сути повторилась ситуация с действиями султана Ералы в момент, когда хан Нуралы вынужденно находился в российской территории, а власти России поддерживали родоплеменную элиту. Каратай, как и его дядя Ералы, добивался возвращения ханского титула в семью Нуралы. В этот раз противниками потомков Нуралы были не старшины, а их собственные двоюродные братья из семьи Айшуака. В 1809 году Каратай убил хана Жанторе. Близость к российской власти, Жанторе кочевал непосредственно у границы, не смогла защитить этого хана.

В 1811 году ханом Младшего жуза стал Ширгазы, брат убитого хана Жанторе. Таким образом сохранилась преемственность ханской власти в семье Айшуака. Одновременно ханом так называемой Внутренней Орды, расположенной между Уралом и Волгой был утверждён хан Букей. В связи с тем что последний принадлежал к семье Нуралы, налицо была демонстрация равного подхода к двум враждующим семьям чингизидов. В то же время это было официальное закрепление раскола Младшего жуза, что вело к ослаблению пусть даже формальной, но всё же ещё существующей казахской государственности.

Характерно, что в том же 1811 году началось строительство укреплённой линии по реке Илек, она была закончена в 1821 году. Это привело к потере для казахов Младшего жуза земель между Илеком и Уралом. Заметим, что это происходило на фоне указанной выше практики приглашения казахов за линию крепостей. В частности, в Младшем жузе образование Внутренней Орды, или Букеевского ханства, было частью этой практики. То есть речь шла о переводе отдельных групп казахского населения под непосредственное российское управление и отделение их от степных родственников.

Тем самым шло ослабление оставшихся в степи казахов, которые оставались неподконтрольными российской администрации. Потеря территорий для кочевания также способствовала их ослаблению. При этом продолжавшиеся внутренние конфликты интересов между семьями чингизидов и отдельными племенами не позволяли консолидировать силы. С одной стороны, это не давало возможности оказывать эффективное давление на российские власти. С другой — это делало отдельные племена уязвимыми для экспедиций российских формирований вглубь степи. Особенно в ситуации беспорядочных нападений на российскую границу отдельных казахских отрядов.

В начале XIX века обозначилась другая проблема для Младшего жуза, на этот раз на юге, в районе Сыр-Дарьи. Проживавшие здесь казахские племена, ханом которых до 1815 года был Абулгазы, столкнулись с экспансией со стороны Хивинского и Кокандского ханств. Сам по себе факт появления такого сильного противника со стороны Средней Азии говорил о радикальном изменении ситуации в регионе. Это означало, что казахские племена уже не имеют прежнего военного преимущества над среднеазиатскими владениями. Напомним, что практически весь XVIII век казахи были главной военной силой на границах со Средней Азией. Преимущество казахских кочевых ополчений было настолько значительным, что отдельные племена не видели необходимости в объединении своих сил.

В частности, оседлые территории вокруг присырдарьинских городов были разделены на владения отдельных родов, племён и связанных с ними султанов. В частности, Ташкент и его округу делили между собой роды ысты, жаныс (племени дулат), ошакты, сиргели из Старшего жуза, конрат из Среднего и некоторые другие[298]. Естественно, в данном случае речь шла о получении доходов с какой-то части территории города и его округи. Аналогичная ситуация была в других районах — в Шымкенте, Сайраме и прочих.

Военное доминирование над Средней Азией было характерно и для низовий Сыр-Дарьи, где кочевала часть казахов Младшего жуза, и для присырдарьинских городов, где после всех потрясений первой половины XVIII века было много представителей различных казахских племён практически из всех жузов. Во многом поэтому казахских чингизидов периодически приглашали править в Хиве и Фергане. Соперничающие друг с другом в Средней Азии узбекские племена, с одной стороны, нуждались в формально легитимной власти в лице чингизидов, а также поддержке казахских ополчений. С другой стороны, в случае с Хивой приглашение казахских правителей позволяло обеспечить безопасность границы с Казахской степью.

Но ключевым фактором того, что казахские племена могли позволить себе не иметь политически консолидированное государство на границе со Средней Азией, было отсутствие сильной государственности в этом регионе. Поэтому разные казахские племена и группы чингизидов полагали, что они со своей стороны могут обойтись без сильной государственности. Усилий каждой из этих сравнительно небольших казахских групп было вполне достаточно для обеспечения собственных потребностей.

Подобная ситуация была достаточно типичной для кочевой государственности. В качестве примера можно вспомнить историю с распадом Чагатайского улуса в той же Средней Азии в XIV веке. Тогда племена западной части этого государства — каучины, барласы и другие, разделили между собой контроль над среднеазиатскими оазисами. Впоследствии они стали известны как чагатаи. Затем им пришлось вступить в ожесточённую борьбу с племенами восточной части Чагатайского улуса, которые позднее стали известны как моголы. В данном случае среднеазиатским племенам — чагатаям, в этот исторический момент не нужно было сильное государство Чагатайского улуса. Потому что это государство перераспределяло часть доходов со Средней Азии в свою пользу и для обеспечения потребностей восточных племён. Соответственно, племена из Средней Азии рассматривали Чагатайское государство и его восточные племена в качестве конкурентов на ресурсы оседлых оазисов.

Казахские племена на Сыр-Дарье в конце XVIII — начале XIX века находились в похожей ситуации. Часть из них контролировала богатый земледельческий и торговый регион в районе присырдарьинских городов. Другие, в низовьях Сыр-Дарьи имели тесные связи с Хивой, из числа местных чингизидов выбирали хивинских ханов. Кроме того, они частично контролировали торговлю Средней Азии с Россией.

Однако в целом комфортное положение закончилось, когда в Средней Азии стали снова возникать сильные государства. В Хиве в 1804 году был провозглашён ханом Эльтузар из узбекского племени кунграт. Соответственно, казахские чингизиды местным узбекским племенам больше были не нужны. В конце XVIII века в Коканде укрепилось другое узбекское племя минг, выходец из него Алим-хан стал первым кокандским ханом.

Новые ханства стали доминировать над ближайшими соседями. Централизация власти привела к концентрации ресурсов. В связи с тем, что внутри Средней Азии было много кочевых племён, как собственно узбекских, так и киргизских и казахских, концентрация ресурсов обеспечила усиление их военной мощи. Кокандские власти также использовали отряды из горных таджиков. Хивинские власти использовали не только узбеков, но и туркмен и оседлых сартов.

В результате перед разрозненными казахскими племенами вдоль границы со Средней Азией возник серьёзный противник. Наличие в составе хивинской и кокандской армий большого числа формирований из среднеазиатских кочевников обеспечивала им возможность действовать в степных условиях. Естественно, что по отдельности казахские племена не могли противостоять мощи централизованных государств. Повторилась ситуация с джунгарским нашествием, каждое отдельное племя не могло выстоять против консолидированной военной силы. Поражение присырдарьинских казахов было предопределено. Все вместе они, возможно, имели шанс, но по отдельности таких шансов у них не было.

Кроме того, в начале XIX века большое значение имело огнестрельное оружие, включая артиллерию. Среднеазиатские государства располагали жителями горных и оседлых районов, способными к службе в пехоте и артиллерии. Конница из кочевников ещё сохраняла преимущество манёвра, но уже не обладала ударной мощью, которая могла бы обеспечить превосходство на поле боя над войсками с огнестрельным оружием и артиллерией.

В этой ситуации было естественно, что присырдарьинские казахские племена искали новые возможности. В это время среди них выдвигается Арынгазы, ставший ханом в 1815 году после своего отца Абулгазы. Новый хан предпринял попытку усилить центральную власть. В частности, он предложил заменить шариатом обычное казахское право адат[299]. Адат был связан с казахской традицией, его толкование находилось в руках наиболее авторитетных лиц в степи, главным образом биев разных родов. Шариат давал возможность, хану сделать суд в степи прерогативой шариатского суда, который был бы тесно связан с ханской властью. В том числе потому, что именно хан должен был обеспечивать выполнение решений суда. Среди прочих вопросов шариат обеспечивал большую защиту собственности. В то время как адат снисходительно относился, к примеру, к барымте и нападениям на торговые караваны. Наведение относительного порядка в степи сделало Арынгазы весьма популярным.

Одновременно он попытался укрепить своё влияние на те племена Младшего жуза, которые находились у российской границы. С одной стороны, этому способствовало то, что хан Ширгазы был крайне непопулярен. С другой — наведение порядка в степи должно было в целом устроить российские власти. Они могли рассчитывать на прекращение нападений одновременно и на границу и на караваны. По сути, идея Арынгазы заключалась в том, чтобы в Младшем жузе было авторитетное правительство, способное гарантировать России выполнение обязательств.

Однако интересам России не отвечало наличие в степи сильной центральной власти, которую она не могла бы полностью контролировать. Более того, переход казахов к управлению на основе шариата под руководством авторитетного лидера означал, что вместо разрозненных племён с нечётко сформулированными интересами на её границах может появиться ещё одно мусульманское ханство, например такое, как Крымское или Хивинское.

Поэтому, несмотря на то что местные российские власти назначили Арынгазы председателем Ханского совета, в 1821 году его вызвали в Россию по надуманному предлогу и затем изолировали в Калуге. Несмотря на периодические обращения из степи и от представителей местной российской администрации вернуть Арынгазы, он оставался в Калуге до смерти в 1833 году.

Тем временем в Младшем жузе в 1824 году хан Ширгазы, который не пользовался в степи особым авторитетом, был вызван в Оренбург и оставлен там на постоянное местожительство. Таким образом, ханство в Младшем жузе было ликвидировано. Вместо этого в жузе было образовано три отдельные части, Западная, Средняя и Восточная, во главе с султанами-правителями. Причём, что характерно, султаны были из семьи Нуралы. В частности, Каратай возглавил Западную часть, его племянник, султан Темир, сын Ералы-хана — Среднюю часть, а Восточную — султан Жума, сын Кудайменде-султана. Таким образом, российские власти пошли навстречу потомкам Нуралы, отправив соперничавшего с ними потомка Айшуака в отставку.

Но всё это уже не имело значения, ханство было потеряно. Возможно, что потомки Нуралы, особенно Каратай, отдавали себе отчёт, что после активизации Хивы в низовьях Сыр-Дарьи, у них больше нет стратегического тыла для манёвра в противостоянии с Российской империей. Кроме того, откочёвка значительной части казахов Младшего жуза в междуречье Урала и Волги к хану Букею ослабила оставшихся. Помимо этого заметно выросла эффективность ударов российских войск по казахским аулам. Военные экспедиции доходили уже до Эмбы, сравнительно небольшим отрядам разрозненных казахских племён было уже очень сложно противостоять им. В этой ситуации приобретение статуса лояльного России султана-правителя для чингизидов из семьи Нуралы выглядело как лучшая альтернатива.

В Среднем жузе после хана Аблая с 1781 по 1819 год ханом был его сын Уали. Естественно, что у хана Уали не было возможностей и авторитета своего отца и при нём ханская власть в Среднем жузе постепенно теряла своё значение. На юге многочисленные казахские самостоятельные владения в районе присырдарьинских городов лишь формально признавали власть хана. На севере увеличивалось влияние России. Выше указывалось, что отдельные группы казахов Среднего жуза обращались с просьбой переселиться на внутренние российские территории за линией русских крепостей. Очевидным признаком слабости власти Уали было то, что российские власти кроме него в 1816 году признали ханом в Среднем жузе ещё и султана Букея, сына султана Барака. «Теперь оно (правительство России. — Прим. авт.) делало ставку на слабых её представителей, способных дискредитировать самую идею ханской власти. В Среднем жузе царское правительство решило утвердить кроме Вали ещё одного хана, из султанов, не принадлежащих к потомкам Аблая. Выбор пал на престарелого султана Букея»[300]. Кроме этого, отдельные племена Среднего жуза выбирали своих ханов. Так, кипчаки из района Тобола выбрали ханом Жанторе, потомка хана Каипа, аргыны Тургая его родственника Жумажана[301]. Это была местная инициатива, которая не имела особого значения в ситуации общего ослабления ханской власти.

Букей умер в 1817 году, Уали-хан умер в 1819-м. Именно в этом году в Сибирь был назначен новый губернатор Михаил Сперанский, с именем которого связана административная реформа, которая будет рассмотрена в следующей главе. Характерно, что в рамках этой реформы сын и наследник Уали, султан Губайдулла, в 1822 году был назначен старшим султаном вновь созданного Кокчетавского округа. Таким образом, российские власти приняли решение ликвидировать ханство в Среднем жузе. В августе 1819 года в главном управлении Западной Сибири после смерти хана Уали было проведено совещание, на котором было рекомендовано упразднить ханское звание. На совещании указывалось, что «ни в коем случае не должно допускать, чтобы султан и старшины сами собою без дозволения и без руководства нашего приступили к выбору хана»[302].

Однако в 1824 году к Губайдулле прибыла делегация из империи Цин с утверждением его ханом в качестве преемника Уали. Российская администрация стремилась избежать конфликта с Цин, поэтому оказала давление на Губайдуллу, который в итоге отказался от титула хана, а китайская делегация вынуждена была покинуть казахские степи. По мнению Джин Нода, «хотя поведение Губайдуллы выглядело как предательство, но российское правительство игнорировало этот факт с тем, чтобы не провоцировать правительство Цин»[303]. Но после отъезда цинского посольства Губайдулла был задержан российскими властями.

В связи с этим есть любопытное письмо Касыма Аблайханова генерал-губернатору Западной Сибири Капцевичу. В связи с задержанием Губайдуллы он пишет, «по какой причине сие сделано и почему волость его с кочевок уведена. Если он, Губайдулла, учинил для России какие-либо злодейственные поступки, то о сём меня известить; ежели он сделал что-либо вредное для киргизского народа, то должно бы было предоставить сие в разбирательство наше. Если вы о проступке того родственника моего меня не известите, то мы найдём случай о сем просить и тогда на нас уже не гневайтесь»[304]. Этот документ интересен не только тем, что султан Касым не согласен с действиями российских властей. Более важно, что он ведёт беседу, как с равным партнёром, с которым у него не отношения подданства, а скорее договорные отношения.

Собственно, это был финальный аккорд казахской государственности. Хотя Российская империя к 1820-м годам всё ещё не контролировала обширные степные территории, но она уже смогла ликвидировать ханскую власть в двух казахских жузах. Но к этому времени это была уже только формальность. Ханская власть была настолько ослаблена к моменту её отмены, что сам факт её ликвидации вызвал беспокойство только у членов ханской фамилии. Характерно, что Губайдулла, наследник Уали, так и не воспользовался шансом и не принял признания его ханом от делегации из империи Цин.

Причём это происходило в открытой степи в ситуации, когда российская администрация не могла ещё обеспечить надёжный военный контроль территории за линиями своих крепостей. Хотя в 1822 году было построено укрепление Актауское в горах Актау и Жаркаинское на реке Ишим. В 1824 году основываются Каркаралинский и Кокчетавский приказы с небольшими казачьими гарнизонами[305]. Естественно, что они были ещё очень уязвимы, по крайней мере, с точки зрения коммуникаций. Это наглядно продемонстрировали в дальнейшем действия султана Кенесары.

Но Губайдулла и другие представители местной аристократии наверняка трезво оценивали ситуацию. Они отдавали себе отчёт, что влияние России значительно выросло, а экономические интересы казахских племён были в большой степени связаны с российскими рынками. Кроме того, к 1820-м годам политическая ситуация в Казахской степи в целом резко изменилась, присырдарьинские города перешли под контроль Кокандского ханства. Причём для казахов и Младшего жуза и Среднего жуза также была потеряна ещё и стратегическая глубина для манёвра на южном направлении. Теперь уже нельзя было откочевать на юг в случае возникновения проблем с российскими властями. Соответственно, если до этого не было условий для усиления ханской власти, то в ситуации появления в степи российских укреплений, пусть даже ещё сравнительно слабых, на это вообще было мало шансов.

В общем, в начале XIX века для казахов завершился сравнительно благоприятный период, когда они находились между двумя аграрными империями, которые не могли и не стремились к выходу в казахские степи. «На протяжении трёх четвертей века политическая картина региона оставалась неизменной. В это время Россия не хотела предпринимать никаких новых действий в степях и пустынях Казахстана»[306]. Вследствие чего казахи пользовались фактической самостоятельностью. Однако благоприятный период привёл к постепенному ослаблению государственности, в степи образовалось много самостоятельных субъектов, в основе которых находились отдельные племена и группы племён. Каждый из этих субъектов выстраивал собственную линию отношений с внешними силами. В результате раздробленность привела к тому, что при немалом военно-политическом потенциале племена Казахской степи оказались не в состоянии противостоять мощи соседних государств. В первую очередь Кокандского ханства на юге и Российской империи на севере. В то же время изоляция Китая привела к усилению его архаичности, до неудачных для империи Цин опиумных войн оставалось всего несколько десятилетий. В результате казахи потеряли возможность для политического манёвра, а в случае со Средней Азией ещё и самостоятельного ведения внешней политики. Разрозненные казахские племена начали по отдельности последовательно попадать в состояние реальной, а не формальной зависимости от Российской империи на севере и Кокандского и Хивинского ханств на юге.