Акимбеков С. Казахстан в Российской империи

Глава 3. Присоединение Казахского ханства к Российской империи: формирование отношений зависимости

В первой трети XVIII века начинается активное взаимодействие между Российской империей и казахами, которое привело к известному событию — подписанию ханом Абулхаиром первого договора зависимости в 1731 году. В советское время именно это событие рассматривалось в качестве формальной даты присоединения Казахстана к России. Хотя сегодня очевидно, что это было только начало длительного и сложного процесса, который занял больше ста лет и окончательно завершился только с завоеванием Российской империей Средней Азии в 1860-х годах. После этого казахские степи стали внутренней провинцией империи и прочно вошли в её состав.

До этого момента отношения империи с казахами осуществлялись через министерство иностранных дел, только затем они перешли в ведомство внутренних дел. Кроме того, вплоть до 1860-х годов торговые отношения России с казахской степью учитывались по графе внешняя торговля со странами Азии наряду с Китаем, Ираном, Турцией и Средней Азией. При этом таможни для учёта этой торговли располагались по границам России со степью в городах Петропавловск, Семипалатинск[66]. Так что формально казахи стали частью Российской империи только во второй половине XIX века. Но с 1730-х годов между ними происходило активное взаимодействие и постепенное оформление отношений зависимости. Но в любом случае дата 1731 года очень удобна с точки зрения рассмотрения всей системы казахско-русских отношений.

Здесь стоит также отметить, что отношения развивались между Российской империей и пусть заметно ослабленным, но всё же Казахским ханством. За несколько десятилетий до начала 1730-х годов Казахское ханство было относительно единым государственным объединением, во главе которого стоял последний общий для всех казахов хан Тауке (1680–1718). Это государство в военном плане доминировало на границах со Средней Азией и напрямую контролировало присырдарьинские города с их земледельческой округой. После длительной войны с Джунгарским ханством, которая началась в 1723 году и сопровождалась рядом тяжёлых поражений и временной потерей присырдарьинских городов, единое ханство распалось. «С того времени как присырдарьинские города с земледельческой округой стали выходить из-под влияния казахских ханов, а войны с Джунгарией обернулись поражениями, стали расшатываться основы единого, но непрочного казахского государственного объединения»[67]. Для любой кочевой государственности имел большое значение контроль над земледельческими территориями, способными предоставить центральной власти необходимые ресурсы.

В данном случае контроль над присырдарьинскими городами не только обеспечивал экономическую базу центральной власти в позднем Казахском ханстве, но и поддерживал её общий авторитет, который позволял осуществлять влияние на остальные казахские племена и жузы. Кроме того, данные города были важными центрами торговли кочевников-казахов с земледельческими районами Средней Азии, откуда они получали большую часть необходимых им товаров. Соответственно, центральная власть получала свою часть доходов от данной торговли.

Немаловажно также, что присырдарьинские «города играли роль не только перевалочных пунктов, передатчиков привозимых из городов Мавераннахра товаров, но и сами непосредственно участвовали в этом торговом обмене и развивались благодаря этому: потребляли продукцию скотоводческих степей, использовали их сырьё — шерсть, кожи для своего ремесленного производства, снабжали их жителей изделиями своего ремесла (керамикой, металлическими предметами и т.д.) и земледельческой продукцией»[68]. Значительная экономическая активность в данном регионе обеспечивала налогооблагаемую базу для Казахского ханства.

Для обеспечения сбора налогов в присырдарьинском регионе существовала развитая административная система. «В числе представителей центральной и местной администрации названы различные должностные лица: вазиры, вакили (наместник), хакимы (правитель области, губернатор), назначавшиеся ханами и удельными правителями в городах и вилайетах, различные чиновники по сбору налогов, арбабы (служащие водного надзора, а также представители низшей администрации — калантары (начальник городской полицейской службы), кедхуда (сельские старосты) и прочее. Все они также или владели крупными земельными участками как на правах условного пожалования, так и на правах собственности (милк), или получали содержание за счёт собранных с населения налогов (как, например, финансовые чиновники — амалдар)»[69]. Данная система ничем не отличалась от аналогичной системы управления в Средней Азии.

В связи с тем, что к этому моменту казахские ханы больше ста лет (с начала XVII века) владели этой территорией, включая Ташкент, очевидно, что для них было привычно использовать существующую администрацию для правильной эксплуатации зависимых оседлых территорий. Соответственно, это подтверждает не только тезис о наличии государственности у казахов, но и о том, что у кочевников необходимая администрация появляется в случае возникновения такой необходимости.

В то же время для её существования необходимы источники, которые могут поступать либо от прямой эксплуатации зависимых территорий, либо от косвенной эксплуатации, вследствие договоров о ненападении с оседлыми государствами. Ещё одним источником являются доходы от налогов с торговли и судебные издержки, которые также связаны с общегосударственными функциями. Можно отметить, что Туркестан с его мавзолеем авторитетного суфийского пира Ходжа Ахмета Яссауи был сакральным центром, что работало на поддержание авторитета ханской власти, плюс к этому экономическое значение имели и паломники.

В целом в начале XVIII века интересы Казахского ханства и большей части входивших в его состав казахских племён были ориентированы преимущественно на Среднюю Азию. Здесь были главные рынки сбыта и основные источники приобретения земледельческой продукции. Естественно, что потеря присырдарьинских городов оказалась очень болезненной для казахской государственности. Кроме того, в результате поражения от джунгар в 1720-х годах для казахов были потеряны среднеазиатские рынки, они фактически были отрезаны от доступа к ним.

В этой ситуации логично, что возврат присырдарьинских городов был среди основных задач борьбы казахов с джунгарами. В результате этой борьбы джунгары понесли ряд поражений от казахов и оставили этот стратегически важный регион. «После поражения от казахов в 1727–1729 годах и начала войны с Цинь Галдан-Церен вынужден был оставить присырдарьинские города»[70]. В то же время, менее логично было то, что сразу после поражения джунгар в 1729 году и возврата городов в районе Сыр-Дарьи, главные казахские ханы Абулхаир и Самеке неожиданно покидают этот регион и переносят свою активность на север, к границам с Российской империей.

Причём, если для Абулхаира это могло быть естественным в связи с тем, что он был ханом Младшего жуза, племена которого кочевали от Урала до низовьев Сыр-Дарьи, то в случае с Самеке, который был одним из ханов в Среднем жузе, ситуация была менее очевидной. В частности, 30 октября 1730 года в справке коллегии иностранных дел о приезде посланцев хана Абулхаира было указано, что «имеются и городы кайсацкие. 1. главный город Ташкент, в нём владетель Чол-барс-хан. 2. Тюркастан, в нём владетель Шемяки-хан. 3. Сайрам, в нём владетель Кучюк-хан…»[71]. Согласно этим российским данным, Самеке-хан фактически контролировал столицу Казахского ханства Туркестан, и даже если город серьёзно пострадал после войны с джунгарами, то его стратегическое положение на границах степи и Средней Азии теоретически никуда не делось.

Но в то же время из этой же справки следует, что крупные присырдарьинские города были разделены между несколькими казахскими ханами — Жолбарс-ханом в Ташкенте и Кучук-ханом в Сайраме. Естественно, что в такой ситуации контроль над бывшей столицей Казахского ханства уже не обеспечивал автоматического преимущества, в том числе для Самеке-хана, хотя он и считался ханом Среднего жуза и теоретически мог опираться на его довольно значительные ресурсы.

Характерно, что, по мнению Мухамеджана Тынышпаева, откочёвка ханов на север была связана с конфликтом интересов между чингизидами после того, как джунгары перестали быть для казахов проблемой[72]. В то же время Ирина Ерофеева высказывала мнение, что перемещение наиболее заметных ханов Младшего и Среднего жузов на север было обусловлено общей военно-политической необходимостью. «В результате резкого обострения взаимоотношений казахов с соседними народами, находящимися в российском подданстве, казахские ханы Абулхаир и Семеке были вынуждены вновь принимать неотложные меры по укреплению общеказахского тыла, и поэтому в начале весны 1730 года откочевали из Южного Казахстана на север, к границам России. С учётом сильно возросшего уровня конфликтности пограничных споров из-за водных источников и пастбищных мест между казахскими племенами и их иноэтническими кочевыми соседями, Абулхаир решил воспользоваться относительным ослаблением военной напряжённости на ойрато-казахской границе, чтобы предотвратить дальнейшую эскалацию вооружённых столкновений кочевого населения Младшего и Среднего жузов с башкирами, яицкими и сибирскими казаками и волжскими калмыками и создать необходимые условия для восполнения огромных материальных и людских потерь, понесённых казахами в многолетней войне с джунгарами»[73].

Оценка Ирины Ерофеевой очень интересна. Она исходит из того, что перемещение обоих ханов к российской границе было связано с решением ими общегосударственных задач. Отсюда тезис об «общеказахском тыле» и идея о том, что Абулхаир планировал воспользоваться передышкой в войне с джунгарами и восполнить потери. При всей лестности таких утверждений для истории казахской государственности этого периода времени, всё же маловероятно, чтобы перекочевка ханов была связана с решением таких масштабных задач. Для этого необходимо было либо наличие общеполитического центра, который мог бы поставить такие задачи, либо, чтобы функции такого центра выполняли ханы Абулхаир и Самеке.

То есть идея выглядит таким образом, что указанные ханы, вместе или по отдельности, могли сформулировать задачу в государственных интересах и приступить к её исполнению. Причём данная задача должна была исполняться в интересах всех субъектов казахской политики того времени, если говорить об «общеказахском тыле». Но с учётом того, что таких субъектов было очень много, как минимум это были ханы Жолбарс и Кучук, а также представители отдельных племён, то нельзя утверждать ни о наличии единого центра, ни о формулировании общегосударственных задач ни Абулхаиром, ни Самеке. Кроме того, из последующей истории с присоединением Казахстана к России хорошо известно в целом о слабости ханской власти, вынужденной договариваться с главами подчинённых им родов.

Более логично предположить, что перекочёвка Абулхаира и Самеке к российской границе могла быть связана с тем, что после освобождения присырдарьинских городов от джунгар стало очевидным снижение их политико-экономического значения. В первую очередь регион наверняка пострадал от длительной войны казахов с джунгарами. Соответственно, могла сократиться местная налогооблагаемая база. Кроме того, была потеряна прежняя функция получения доходов от посреднической торговли между степью и земледельческими районами Средней Азии. «Абулхаир в своих разговорах с Тевкелевым неоднократно вспоминал об этом (захвате ойратами присырдарьинских городов. — Прим. авт.), когда ссылался на трудности внешнеполитической обстановки, побудившие его искать протектората России. Следствием этой потери было то, что Казахское ханство оказалось оторванным от городских ремесленных центров и восточных рынков»[74].

Но важно также, что казахские племена сильно пострадали в результате войны, многие из них под давлением джунгар были вынуждены покинуть свои территории. Естественно, что в процессе бегства сократилась их экономическая база, они потеряли много скота, который являлся основным ресурсом кочевников и главным товаром для обмена с земледельческими районами. В то же время серьёзно пострадала и собственно Средняя Азия.

Характерно, что война с джунгарами не так сильно сказалась на ситуации в Средней Азии, как внутриполитические противоречия. Регион больше пострадал от борьбы за власть между различными узбекскими племенами в ситуации кризиса государства Аштарханидов. При этом борьба между ними происходила на фоне бегства от джунгар на территорию Средней Азии большого количества казахов, которые приняли в происходящем самое активное участие. В связи с этим есть весьма эмоциональное свидетельство летописца, как Раджаб-хан вместе с ополчениями узбекского племени кенегес и ряда казахских племён захватил и разорил Бухару. «В Мавераннахре наступил такой голод, наступило полное смятение. Повсюду люди, покинув родные места, разбрелись в разные стороны. В Бухаре осталось два квартала жителей. В Самарканде ни одной живой души не осталось»[75]. Возможно, такая оценка была связана с эмоциональностью автора XVIII века и, возможно, чрезмерно негативно описывала ситуацию, но в любом случае потрясения в регионе были весьма значительными и привели к серьёзному снижению здесь хозяйственной активности.

Естественно, что кризис в Средней Азии привёл к сокращению объёмов её торговли со степью. Среднеазиатский регион не мог в прежнем объёме выполнять функции рынка сбыта сырья от скотоводческого хозяйства, а также источника земледельческой продукции и товаров ремесленного производства. Прежний механизм функционирования рынков в регионе был нарушен.

В этой ситуации наиболее важные вопросы, которые стояли перед казахской политической элитой, были связаны с поиском, с одной стороны, новых рынков, с другой — источников обеспечения базовых государственных потребностей. Разорение Средней Азии привело к тому, что в регионе не было для этого ресурсов. Казахские ханы искали также внешние источники для усиления своей власти. Они не могли не понимать, что именно отсутствие централизации власти привело к тяжёлым последствиям поражения от джунгар. А для того, чтобы усилить авторитет своей власти среди казахских племён ханы должны были иметь внешние источники доходов, которые бы обеспечили их влияние и авторитет.

В начале XVIII века на границах с Казахской степью Российская империя была единственно возможным вариантом решения проблемы, которая встала перед казахскими ханами. В России можно было найти рынки сбыта для продукции скотоводческого хозяйства и источники получения земледельческой продукции и товаров ремесленного производства. Помимо этого казахские ханы определённо рассматривали Россию как возможный источник личных доходов.

С одной стороны, они могли рассчитывать получать их в обмен на лояльность, а с другой — в обмен на гарантии безопасности приграничных территорий. Последнее обстоятельство было традиционной тактикой в отношениях кочевников с оседлыми государствами в случае примерного равенства сил сторон, когда ни одна из них не могла надёжно контролировать другую. Но при этом кочевники в силу большей мобильности и привычки к военному делу традиционно представляли большую угрозу для оседлого государства.

К тому же, казахская элита наверняка была хорошо информирована об отношениях России с Калмыцким ханством на Волге. Калмыки были их давними противниками на западных границах казахской степи. Поддержка со стороны России обеспечивала калмыкам не только дополнительную устойчивость в борьбе с теми же казахами, но и предоставляла доступ к российским рынкам и различным видам материальной и финансовой помощи.

При этом степень зависимости калмыков от России не была чрезмерной. К примеру, в июле 1697 года было подписано соглашение между калмыцким ханом Аюкой и российским представителем князем Борисом Голицыным. По мнению Владимира Колесника, в этом договоре отразилась «логика развития русско-калмыцких отношений как отношений двух политических партнёров, в которых калмыцкая сторона лишь на словах была подчинённой, а по существу оставалась независимой, получила формальное признание в «Договорных статьях». — О пособии ему (Аюке-хану. — Прим. авт.) с российской стороны огнестрельными орудиями в случае похода его против бухарцев, каркалпаков и киргисцев, о свободном ему при всех российских селениях кочевании, о вспоможении ему в случае нападения на него крымцов, о штрафе за крещение калмыков без особеннаго указа и о защищении хана от донцов и башкирцов»[76]. В сентябре 1708 года были подписаны новые «Договорные статьи» между Аюкой-ханом и казанским и астраханским губернатором Петром Апраксиным. Колесник пишет по этому поводу: «Заинтересованность России в Калмыцком ханстве была настолько велика, что она мирилась с весьма серьёзными неприятностями, которые причиняло русским подданным соседство калмыков»[77].

Однако с 1723 года в Калмыцком ханстве началась острая борьба за власть между наследниками Аюки-хана, в которой принял участие и сам калмыцкий хан. Эта борьба не закончилась с его смертью в 1724 году. В результате значительная часть калмыцких улусов откочевала с Волги на Северный Кавказ. Соответственно, в самый разгар войн казахов с джунгарами калмыки были заметно ослаблены и не могли принять активного участия в этих событиях.

Во время войны с джунгарами именно это обстоятельство объективно обеспечивало казахам стратегический тыл на западном направлении и предоставило возможность тому же Абулхаиру и племенам Младшего жуза участвовать в военных действиях в центре и на юге Казахстана. В то же время, и после поражения джунгар внутренние неурядицы в Калмыцком ханстве, которые продолжались до 1735 года, создавали условия для более активной политики казахов в русском приграничье. Характерно, что только в 1735 году России удалось договориться с внуком Аюки-хана Дондук-Омбо, который до этого находился на Кубани, и назначить его главным управителем калмыков. Соответственно, в 1730 году и несколько позднее, до момента заключения договора с Дондук-Омбо, казахские ханы могли рассчитывать на то, что их присутствие на степных границах России позволит им заключить выгодные соглашения с Россией, подобные тем, которые были у Калмыцкого ханства.

В этой ситуации весьма характерно, что российские власти шли на значительные затраты, для того чтобы привлечь на свою сторону Дондук-Омбо. В частности, «главному управителю калмыцкого народа в 1735–1741 годах Дондук-Омбо было назначено жалование до 3 тыс. рублей и 2000 четвертей хлебного жалования. До этого для призыва «непокорного нойона» в Россию (он откочевал на Кубань в 1731 году) к нему неоднократно отправляли донского атамана Данилу Ефремова для переговоров, которому на подарки была выделена огромная сумма — 8800 рублей»[78]. Данный интерес России к этому калмыцкому лидеру был вполне объясним. С 1735 по 1740 годы Россия вела войну с Османской империей. Один из важных театров военных действий этой войны как раз и находился на Северном Кавказе. Соответственно, России было выгоднее иметь Дондук-Омбо и калмыков на своей стороне, чем на стороне противника. Российским властям была нужна калмыцкая конница, незаменимая в условиях степной войны с тюркоязычными кочевниками северокавказских и причерноморских степей.

Для казахских ханов также имело значение, что у волжских калмыков в этот момент были весьма напряжённые отношения с новым правителем Джунгарского ханства Галдан-Цереном. В 1727 году после смерти своего предшественника Цэван-Рабдана он обвинил в этом послов из Калмыцкого ханства, они как раз прибыли с дипломатической миссией с Волги. Галдан-Церен заявил также, что в смерти Цэван-Рабдана виновна мать последнего, которая была дочерью калмыцкого Аюки-хана, а также её родственники и казнил их всех. Во время этих событий на Волгу к калмыкам бежал Лоузан-Шоно, сводный брат Галдан-Церена.[79] Естественно, что эти события на долгое время испортили отношения волжских калмыков и Джунгарского ханства.

Характерно, что в 1731 году в Санкт-Петербург прибыло китайское посольство, которое просило разрешение на поездку к калмыкам на Волгу с целью склонить их и Лоузан-Шоно к войне против Джунгарского ханства и Галдан-Церена. «Но российское правительство весьма сдержано отнеслось к этим предложениям. Посланцам Цинов разрешили проехать на Волгу, но одновременно были приняты меры к тому, чтобы Калмыцкое ханство отклонило предложение о вмешательстве в Джунгарские дела»[80]. Как раз в это время в 1731 и 1732 годах между империей Цинь и Джунгарским ханством с переменным успехом велись активные боевые действия, которые требовали от джунгар максимального напряжения сил.

Таким образом, примерно после 1729 года международная обстановка в Центральной Евразии в целом благоприятствовала казахам. Во-первых, были возвращены присырдарьинские города. Во-вторых, Джунгарское ханство было занято тяжёлой войной с империей Цинь, которая продолжалась до 1740 года. В-третьих, Калмыцкое ханство до 1735 года было ослаблено вследствие внутренних междоусобиц. Большая часть калмыков во главе с Дондук-Омбо до 1735 года находилась на Северном Кавказе. К тому же отношения между родственными джунгарами и калмыками были испорчены после инцидента в 1727 году, когда во время прихода к власти Галдан-Церена были казнены калмыцкие послы и родственники хана Люки. Естественно, что это исключало возможность какой-либо координации действий между калмыками и джунгарами, направленных против казахов. В период же с 1735 по 1740 год калмыки были вовлечены в войну Российской империи против Османской империи на том же Северном Кавказе.

В такой довольно благоприятной внешнеполитической обстановке казахские ханы Абулхаир и Самеке начали формировать свои отношения с Россией. В 1730 году Абулхаир отправил посла к российской императрице с просьбой о принятии в подданство. В 1731 году просьба была удовлетворена и к Абулхаиру был направлен посол Тевкелев для оглашения соответствующего указа императрицы.

Характерно, что обычно при рассмотрении обстоятельств установления первых отношений зависимости акцент делается на критическом положении, в котором якобы оказались казахи. Например, в издании 2000 года истории Казахстана сложившаяся ситуация излагается следующим образом. «Добиться мира на западных границах Младшего жуза стало одной из главных внешнеполитических задач хана Абулхаира. Это было крайне необходимо, чтобы развязать руки для борьбы с главным противником — Джунгарским ханством. Перед правителями казахских ханств стояла важная и сложная задача — обезопасить казахские жузы от внешнего врага и преодолеть усиливающийся процесс феодальной раздробленности страны. В сложных условиях внутреннего развития казахского общества, в окружении джунгар и волжских калмыков, башкир, яицких и сибирских казаков, находясь по существу в экономической блокаде, под постоянным давлением великой империи, правители казахских жузов были вынуждены искать союзника в лице Российской империи»[81].

Такая очень типичная оценка в советские времена традиционно была связана с обоснованием идеологической необходимости присоединения казахов к России. Она с незначительными поправками переходит из одной работы по истории Казахстана в другую. Очевидно, что с точки зрения исторической идеологии главная задача здесь была связана с тем, чтобы показать безальтернативность процесса присоединения Казахстана к России, обусловленную тяжёлым положением казахов перед лицом джунгарской угрозы.

Безусловно, ключевое значение здесь имеет вопрос о том, насколько на самом деле сложным было общее положение казахов в момент появления обращения Абулхаира за подданством. Соответственно, отсюда вытекает другой вопрос, насколько вынужденным было обращение Абулхаира за подданством к Российской империи. То есть действовал ли он в критических обстоятельствах, которые угрожали независимости и самому существованию казахов. Именно это вынуждало их принимать невыгодные решения и подписывать соглашение о зависимости от России с целью получить защиту от внешнего врага.

Однако можно сделать и другое предположение, что ситуация была сложной, но всё же не настолько критической. Соответственно, в данном случае хан Абулхаир скорее исходил из весьма прагматических задач, намереваясь получить от Российской империи всё то, что ему было необходимо. В первую очередь его интересы были связаны с доступом к российским рынкам, а также с получением поддержки России для укрепления своей власти в степи.

Собственно, на момент обращения Абулхаира в 1730 году к России ситуация для казахов в целом была далеко не критической именно в контексте их отношений с джунгарами. Более того, восточные казахские племена были достаточно успешны в противостоянии с джунгарами. Например, в 1732 году джунгары потерпели поражение от войск империи Цин на территории Халхи. Одновременно «положение усугублялось неутешительными сведениями об операциях ойратских войск против казахов. «А которые де войска посланы от них от калмыков, были на казахов, но и оные де возвратились также с великим ущербом»[82].

Очевидно, что пограничная война между джунгарами и казахами никогда не прекращалась. Но в ситуации, когда джунгары вели войну на два фронта и основные их силы были задействованы в операциях в Монголии, их положение на границе с казахами не было особенно устойчивым. Характерно, что борьба с джунгарами в это время велась силами отдельных восточных казахских племён. По крайней мере, Абулхаир и племена Младшего жуза в ней точно не участвовали. С одной стороны, это подчёркивало отсутствие такой необходимости. С другой — безусловно, это отражало очевидное ослабление государственного начала в Казахском ханстве.

Но в то же время это говорило о том, что ни те племена, которые непосредственно находились на границе с джунгарами, ни Абулхаир, ни казахские правители, которые владели присырдарьинскими городами, например, Жолбарс или Кучук, в этот момент не видели в джунгарах особенной для себя угрозы. Противостояние с джунгарами было делом отдельных восточных казахских племён, так же как борьба с калмыками была делом западных племён, одним из лидеров которых был Абулхаир.

Поэтому можно предположить, что обращение Абулхаира к российской императрице Анне Иоанновне в первую очередь было обусловлено его личными планами. Он, как и хан Самеке, искал в России товарные рынки, а также ресурсы для укрепления собственного авторитета и, естественно, власти. Это имело большее значение, чем решение глобальных вопросов, которые могли иметь отношение к судьбам всего народа или государства. Перед Абулхаиром стояли более локальные задачи. Применительно к конкретной исторической ситуации начала 1730-х годов нет оснований полагать, что вопрос стоял таким образом, как его сформулировал в 1941 году Михаил Вяткин — «перед Казахстаном стояла альтернатива: или подданство России или Джунгарии»[83]. Новое обострение отношений между казахами и джунгарами начинается позднее, уже после завершения джунгаро-цинской войны.

Здесь стоит отметить, что само по себе обращение за подданством было широко распространено в степи. Это была форма поддержания дипломатических отношений отдельных степных правителей с земледельческими государствами. Но крайне редко такое признание подданства наполнялось реальным содержанием. Например, в марте 1595 года царь Фёдор Иванович, сын Ивана Грозного, отправил послание казахскому хану Таукеллю. «Тебя пожаловати приняти под царскую руку с обеими вашими ордами, и Казатцкою и Колматцкою… А вы, будучи под нашею царскою рукою и по нашему царскому повеленью, будете воевати бухарского царя и изменника нашего Кучюма царя сибирского»[84]. Понятно, что данное «принятие под царскую руку» было весьма условным документом, ни к чему не обязывающим ни царя Фёдора в Москве, ни хана Тауекелля, который через несколько лет после этого события погиб во время завоевательного похода на Бухару.

Очень похожая ситуация имела место с чрезвычайно формальным принятием джунгар и халха-монголов в подданство Московского государства в начале XVII века. «В 1620 году в Москву прибыли послы от главного чоросского тайши Хара-Хулы, улус которого не граничил с русскими территориями, и передали его пожелание «быть под твоею царского величества высокою рукою в прямом холопстве навеки неотступным. В ответ им была дана жалованная грамота царя Михаила Фёдоровича о принятии Хара-Хулы в русское подданство. В 1633 году такая же жалованная грамота была дана Алтын-хану»[85]. И опять же такие документы не имели никакого особого значения. Каждый раз их появление было связано с конкретными политическими обстоятельствами. Маловероятно, что в начале XVII века вообще можно было бы вести речь о каком-то реальном вхождении в подданство России джунгар и монголов из Халхи.

Очень образно по этому поводу высказался Томас Барфилд: «Так исторически сложилось, что в Китае и в России существовала традиция требовать от кочевников официального подчинения в качестве предварительного условия для установления с ними дипломатических отношений, даже если в действительности сделать это было невозможно. Монголы и более ранние степные народы были искушены в вопросах признания формы и отрицания содержания в тех случаях, когда им это было выгодно»[86]. Естественно, что у земледельческих империй с давними бюрократическими традициями и у степных кочевников было разное понимание смысла подписываемых документов.

Андреас Каппелер по этому поводу писал: «клятвы верности, которые давали они (кочевники) «белому царю» интерпретировались сторонами по-разному. В то время как в глазах кочевников это означало временное подчинение, не обязательное для других вождей и кланов, Москва с её патримональным мышлением, характерным для оседлых народов, выводила из этого свои претензии на полное подчинение»[87]. Собственно, и Московское государство и Китай постоянно запрашивали подобные документы в виде просьбы о подданстве, даже несмотря на то, что в отношении кочевников они были мало реализуемы. Для них смысл, скорее всего, заключался в получении документальной базы для дипломатических отношений, как со степными народами, так и с конкурентами из числа земледельческих государств. В Пекине могли накапливать такие документы для последующего предъявления России в случае возникновения такой необходимости, а в Москве, соответственно, в аналогичных ситуациях для показа их китайским представителям.

Сами кочевые народы не придавали таким обязательствам слишком большого значения. Особенно если земледельческие империи не имели реальной возможности контролировать положение дел в степи. И совершенно очевидно, что для Абулхаира его письмо о вступлении в подданство России не означало отказа от самостоятельной политики. По словам Михаила Вяткина, «для Абулхаира «подданство» не выходило за пределы вассальных отношений… он никогда не отказывался от политической самостоятельности… от права самостоятельно поддерживать и внешнеполитические связи. Ясак, который он обязался платить при принесении присяги, никогда им не уплачивался и царское правительство не настаивало на его уплате»[88]. Очень показательна здесь ситуация с ясаком. Институт ясака был связан с системой налогообложения времён Монгольской империи. «Своё отношение к основной массе тяглого населения Москва строила точно по образцу монгольской налоговой системы, направленной на сбор дани — ясака»[89]. С одной стороны, Россия таким образом использовала привычную для народов Евразии форму зависимости. С другой — Москва подчёркивала свою преемственность от монгольской государственности, что облегчало ведение ею политики в Евразии.

Собственно, именно возможность собирать ясак всегда расценивалась как реальный признак зависимости. Характерно, что в 1616 году «давать ясак Московскому государству ойраты не желали. И дело было не в реальной тяжести дани, а в принципе. Тайши не хотели обозначать таким образом свою зависимость от царя и добились этого. В дальнейшем вопрос о ясаке не поднимался»[90]. Тот, кто имел возможность собирать ясак, тот и осуществлял власть. Соответственно, тот, кто платил ясак, признавался подданным.

В частности, очень характерной была ситуация во время переговоров 1742 года, когда Российская империя и Джунгарское ханство оспаривали друг у друга право сбора ясака с сибирских народов. «Послы Галдан-Церена предоставили полный перечень своих кыштымов, когда-то плативших ясак только в ойратскую казну, а затем под нажимом русских властей переставших вносить этот ясак или принужденных вносить его и Джунгарии и России. Галдан-Церен требовал возвращения ему всех кыштымов»[91]. Борьба за тех, кто платил ясак, была борьбой за контроль территории. По большому счёту это было более важно, чем простое увеличение количества налогоплательщиков.

В связи с этим весьма показательно, какие инструкции были получены российскими представителями во время подготовки переговоров между Россией и империей Цин в Нерчинске в 1688 году. В случае, если бы послы Цин заявили претензии на территории вокруг Нерчинска, посол должен был ответить, что «те места, на которых царского величества подданные построили Нерчинский и Албазинский остроги, никогда во владении ханова высочества не бывали, а жили на той земле ясачные люди и платили ясак в сторону царского величества. А естли когда в древних летах те даурские жители и в сторону царского высочества ясак платили, и то чинили они поневоле, что в те места царского величества от городов были тогда в дальнем разстоянии»[92]. Но при этом упоминание о «ясачных людях» было только одним из аргументов при переговорах, который при этом не играл определяющей роли.

Все решали соображения региональной политики, а также преимущество в силе и способность её применить. С точки зрения региональной политики для империи Цин в этот момент было важно заключить договор с Россией, чтобы избежать её сближения с Джунгарским ханством. В условиях войны маньчжурской армии с джунгарами за Монголию это имело огромное значение. «Во имя того, чтобы получить безопасный фланг в борьбе с Галданом, а именно это сулил ему договор о мире с Русским государством, Сюань Е решил отказаться от притязаний на земли Нерчинска»[93]. Для России также был важен договор с маньчжурами, потому что в конце XVII века она ещё не имела возможности противостоять военной мощи империи Цин на границах с Восточной Сибирью.

Для нас в данном случае важно, что ясак был непременным условием любых соглашений о подданстве. Причём речь шла не только о кочевых народах, «ясачными людьми» в России до начала XVIII века называли татарских, марийских, мордовских крестьян и так называемых «сибирских инородцах». Но само подданство реально наступало в тот момент, когда зависимые люди начинали выплачивать ясак, пусть даже он носил символический характер.

К примеру, ясак платили казахи Старшего жуза, которые оказались в зависимости от Джунгарского ханства. «По шкуре корсачей (шкурка степной лисицы-корсака. — Прим. авт.) с души» взыскивалось с казахов Старшего жуза, когда была упрочена его зависимость от Джунгарии при Галдан-Церене и после вторжения джунгар в его владения в 1741 году»[94]. Население оседлых территорий могло выплачивать в качестве ясака различную продукцию. В частности, «широко практиковались также сборы предметами вооружения (порох, панцыри, латы). Послы Галдан-Церена приехавшие в 1744 году в Туркестан с требованием дани «взяли на него Галдан-Церена пороху ручного и свинцу…»[95]. Выплаты ясака обычно были связаны с угрозой применения насилия. Но возможны были также и другие методы. Александр Эткинд писал, что в практике Московского государства было «приносить «дары» вождям племён, поддерживать дружбу с шаманами и даже усыновлять аманатов, вооружать одно племя против другого — таковы были обычные методы принуждать племена к выплате ясака»[96].

В этой ситуации характерно, что казахские ханы и султаны не платили ясака, хотя обязывались это сделать. Это наглядно демонстрирует, что отношения зависимости между ними и российскими властями носили формальный характер. И все участники процесса хорошо это понимали. В частности, в заключении коллегии иностранных дел на обращение хана Абулхаира о подданстве указывалось: «Вышеозначенных кайсаков в подданство е.и.в. принять мочно… Что же они обещают давать ясак, то разсуждается, брать с них то, ежели они что сами добровольно давать станут, а неволию ничего не требовать, хотя б они и ничего тех податей платить не похотели»[97]. В российской бюрократии того времени вполне отдавали себе отчёт, что у России нет реальных возможностей контролировать своих новых подданных.

При этом для самой России обращение Абулхаира за подданством было довольно неожиданным. С этой точки зрения интересна оценка данного события, сделанная Алексеем Левшиным: «Неожиданное и приятное происшествие сие, которого истинных причин ещё не знали в Петербурге, было принято с радостию. Оно льстило славе государства, ибо присоединяло к нему без малейшего кровопролития несколько сот тысяч новых подданных. Оно обещало спокойствие и безопасность юго-восточным областям нашим, столь долго страдавшим от опустошительных нападений киргиз-казаков. Наконец, оно открывало для правительства множество блестящих надежд по торговле. Надеялись, что киргиз-казаки послужат и усмирению внутренних неприятелей России, башкиров, беспокоящих правительство частыми бунтами»[98]. Характерно, что это произошло в момент прихода к власти Анны Иоанновны, которая только что в мае 1730 года была коронована императрицей России. Для начала её царствования это было действительно очень удачное событие.

Стоит отметить, что как раз при Анне Иоанновне Российская империя переходит к активной наступательной политике на степном направлении. Для этого активно используется тот весьма значительный потенциал, который был накоплен в ходе преобразований Петра I. В целом возможности государства в России заметно выросли. Оно получило возможность концентрировать ресурсы для решения важных для него задач, в том числе для создания вместо поместных служилых людей централизованно управляемой армии. В связи с этим, если в допетровские времена Россия испытывала недостаток ресурсов для надёжного обеспечения своих границ, то с приобретением новых возможностей она могла выйти за их пределы.

Для кочевых обществ это означало, что Российская империя получает возможность использовать новую тактику — активно продвигать линии крепостей вглубь степи, с тем чтобы ограничить кочевникам пространство для манёвра. В этом случае кочевники становились уязвимыми, они теряли возможность маневрировать, в том числе для того, чтобы уйти от любых форм давления со стороны российских властей. С одной стороны, это имело отношение к военным ударам со стороны российской армии. С другой — это касалось налогового давления со стороны государства. Для кочевников именно потеря манёвра, свободы действий и переход в статус податного сословия были самыми болезненными последствиями потери самостоятельности. Первыми с этим столкнулись башкиры, когда в 1735 году российские власти начали строительство линии крепостей, которая должна была ограничить их передвижения.

Однако в целом во времена Анны Иоановны главным приоритетом наступательной политики Российской империи было Причерноморье, а главным противником Крымское ханство. Среди задач такой политики было прекращение нападений со стороны кочевников, лояльных Крымскому ханству и в перспективе хозяйственное освоение обширных степных территорий в Причерноморье и Северном Кавказе. До решения этой задачи восточное направление имело меньший приоритет.

Здесь главная задача была связана с защитой российских территорий в Сибири и на Дальнем Востоке, которые имели огромное значение для экономики России в связи с добычей пушнины. «Географическое пространство России, в её огромной протяжённости на север и восток, сформировано пушным промыслом. С истощением популяций пушных животных казаки и трапперы двигались всё дальше на восток, ища в новых землях всё тех же соболей, бобров, лис, куниц и других. Так русские достигали самых дальних северо-восточных концов Евразии»[99]. Пушнина как элемент престижного потребления была главным российским экспортным товаром.

К 1730 году Российская империя только начинала процесс постепенного укрепления своих границ. В связи с этим на востоке для России имели значение отношения и с Цинским Китаем, который имел возможность угрожать российским владениям в Восточной Сибири, и со степными кочевыми объединениями, которые могли оказывать давление на российское приграничье на огромном расстоянии от Волги до Монголии. Часть из этих кочевых объединений, как калмыки и башкиры, были напрямую вовлечены в орбиту российского влияния.

В то же время с Джунгарским ханством Россия поддерживала дипломатические отношения, рассматривая его как важный элемент системы обеспечения баланса интересов в регионе. Характерно, что «чрезвычайный посланник в Китае Владиславич-Рагузинский в 1728 году писал Петру II, что «Контайша в суседстве… зело нужен и от китайцев не токмо оборона, но по случаю и против их полезнейший союзник»»[100]. Выше указывалось, что в 1688 году именно угроза со стороны Джунгарского ханства интересам империи Цин в Монголии сыграла важную роль при подписании Нерчинского договора между Китаем и Россией. Пока главные интересы Джунгарского ханства были связаны с борьбой с Цинской империей за Монголию, джунгары представляли собой большое значение для России. Российским властям было принципиально важно сохранить контроль над сибирскими землями с их пушным промыслом к северу от империи Цин.

В данном контексте обращение казахского хана Абулхаира с просьбой о подданстве открывало для России дополнительные перспективы в восточной степной политике. Несмотря на то что, как выяснилось позже, Абулхаир не представлял всех казахов, что он столкнулся с несогласием даже среди части лояльных ему племён, тем не менее с обращением Абулхаира у России расширилось окно возможностей. И это несмотря на то, что у российской стороны не было реальных инструментов обеспечения контроля над казахскими племенами, что означало формальность подданства. Но теперь Россия могла, как минимум, использовать свои связи среди казахов для проведения собственной политики в отношении Средней Азии и Джунгарского ханства.

Хотя на первом этапе и формально, но в результате обращения Абулхаира казахи всё же оказались в том ряду кочевых племён, в котором находились зависимые от России калмыки и башкиры. И хотя отношения России с казахами и калмыками весь XVIII век строились через коллегию иностранных дел, потеря ими относительно самостоятельного статуса была только вопросом времени. Особенно если учесть все возрастающие возможности российского государства.

Кроме того, пусть Абулхаир не представлял Казахское ханство в целом, и хотя среди казахов в это время уже было несколько ханов, даже символическое вступление его в российское подданство в определённом смысле подводило черту в истории самостоятельной казахской государственности. Несколько позднее Старший жуз оказался в зависимости от Джунгарского ханства, а Средний жуз в своём большинстве вслед за Абулхаиром также признал российское подданство. Соответственно, общая централизованная казахская государственность в прежнем виде уже не могла быть восстановлена.

В новой ситуации каждый отдельный субъект, будь то хан, султан или бий из крупного племени, самостоятельно выстраивал свою политическую линию во внешней политике, исходя из собственных интересов. И хотя Россия не могла ещё установить контроль над ситуацией в казахской степи, но у неё уже была возможность для участия во внутриполитических противоречиях между казахскими ханами, султанами и отдельными племенами. То есть в данном случае можно было вполне реализовать классическую имперскую политику «разделяй и властвуй».

Причём такую политику Россия могла применять и в отношениях между тремя кочевыми народами, одновременно находившимися в её подданстве. В этой связи очень характерно донесение советника Кириллова коллегии иностранных дел от 11 июля 1734 года. «Понеже калмыки давно ль подданные е.и.в., также и башкирцы, а к тому ныне прибыли третий народ — киргиз-кайсацкой, а один с другим весьма несогласные, да и впредь их в том содержать надобно»[101]. В этом смысле вхождение казахов в подданство к России, резко ухудшало положение как раз калмыков и башкир.

В прежнем формате они были востребованы, в том числе для защиты территории России от нападений кочевников-казахов. В связи с этим они пользовались некоторой автономией. Однако теперь казахи в своём новом статусе могли быть использованы против башкир и калмыков. Соответственно, они теряли своё прежнее значение, их стратегическое положение на границах с Казахской степью ухудшилось. Во многом вследствие этого башкиры и калмыки в итоге потеряли остатки самостоятельности. Но и для казахов это означало, что теперь калмыки и башкиры, находясь на службе у Российской империи, могли быть использованы уже против казахов.

Стоит указать на ещё одно важное обстоятельство. Хорошо известен тезис Петра I о казахах: «Хотя де оная Киргиз-Кайсацкая Орда степной и лехкомысленный народ, токмо де всем азиатским странам и землям оная-де орда ключ и врата; и той ради причины оная-де орда потребна под Российской протекцыей быть, чтоб только через их во всех Азиатских странах комоникацею иметь и к Российской стороне полезные и способные меры взять»[102]. В данной цитате царь Пётр очень чётко сформулировал значение для России Казахского ханства, как важной транзитной территории по дороге в Азию.

Для России установление более тесных отношений с казахами означало возможность развивать через казахские степи торговлю с Азией. «Казахские степи приобретают транзитное значение. Со второй половины XVIII века все наиболее удобные транзитные пути из Бухары и Ташкента в Сибирь и Оренбург, из Астрахани в Хиву и из Семипалатинска в китайские города Кульджа и Чугучак лежали через казахские кочевья»[103]. В то же время данное обстоятельство было выгодно и казахской элите. «С развитием караванной торговли большую роль начинают играть вожаки караванов — султаны и бии из знатных родов. Сбор «зякета», который взимался за пропуск караванов через кочевья, расположенные на караванных путях становятся крупным источником их доходов»[104]. Характерно также, что «только казахи и андижанцы имели право торговать в Синьцзяне»[105]. Им был предоставлен доступ в Урумчи в 1759 году и Чугучак в 1765 году[106]. Это позволяло казахам брать на себя не только охранные функции, но и посреднические в торговле.

На первом этапе установления отношений формальной зависимости казахов по отношению к России с казахами обсуждали условия обеспечения безопасности торговых караванов, включая размер оплаты за услуги. По данным А. Быкова, первоначально казахи брали за охрану караванов 1% от стоимости товаров, в 1789 году до 5%, а в 1824 году до четверти[107]. В последующем, по мере включения казахских племён в состав России, необходимость договариваться с ними постепенно отпадала. Естественно, что для государства нет смысла договариваться со своими собственными подданными и к тому же устанавливать внутри страны лишние барьеры для торговли с иностранными государствами.

В целом формирование зависимости казахов от России в тот исторический момент, скорее всего, было неизбежным. В первую очередь потому, что общая казахская государственность была значительно ослаблена. Это произошло не только в связи с поражениями от джунгар в 1720-х годах. Со стратегической точки зрения важной причиной было общее падение экономического значения региона Центральной Азии, как центра континентальной торговли между Китаем и Европой, которое произошло вследствие проигранной конкуренции с морскими путями. С тактической точки зрения имело значение разорение Средней Азии в процессе падения государства Аштарханидов и начало междоусобной борьбы между узбекскими племенами, в которой активное участие приняли и отдельные казахские племена. В результате для казахской государственности был потерян рынок сбыта и источник земледельческой и ремесленной продукции.

Важным фактором стало усиление российской государственности вследствие реформ Петра I, в ходе которых Россия перешла от архаичной модели государственного устройства к централизованной бюрократической империи. Одним из следствий этого стало то, что Россия приобрела значение для казахов в качестве рынка сбыта и источника соответствующих товаров. Кроме того, Россия могла предоставить ресурсы для лояльных ей подданных, как это происходило с волжскими калмыками.

В том числе Россия могла предоставить поддержку в виде оружия и даже воинских подразделений в случае возникновения угроз. Такая поддержка предоставлялась опять же калмыкам. И, наконец, Россия была заинтересована в торговле с Азией, что обеспечивало казахам доходы от предоставления услуг по обеспечению безопасности транзита. При сохранении фактической самостоятельности все эти обстоятельства выглядели вполне приемлемо. Но, конечно, всё это было справедливо только для начального периода взаимодействия казахов и Российской империи.

В целом же продвижение земледельческих империй России и Китая вглубь степей было лишь вопросом времени. Хотя в первой половине XVIII века Джунгарское ханство на востоке всё ещё представляло угрозу для империи Цин и вело с ней войну за контроль над Монголией, а Крымское ханство пока было в состоянии вести борьбу с Россией, но время кочевых империй всё же уже заканчивалось. В этом смысле Казахское ханство, как и Джунгарское и Крымское ханства, оказывалось между Российской империей и маньчжурской империей Цин.

Но при этом в отличие от Джунгарского и Крымского ханств Казахское ханство не участвовало в длительной борьбе против этих могущественных земледельческих империй. В этой борьбе оба ханства пали, от них остались только осколки былого могущества. Казахские племена оказались более гибкими и в конечном итоге смогли адаптироваться к новым условиям. Очень образно по этому поводу выразился Джин Нода: «Казахские ханства выживали в Центральной Евразии дольше, чем многие другие подобные номадические сообщества, взлёт и падение которых видел этот регион»[108]. Собственно, обращение Абулхаира к России с просьбой о подданстве как раз можно отнести к стратегии выживания.

Однако это справедливо не в контексте выживания всего народа от угрозы уничтожения со стороны джунгар, как это часто представлялось в истории Казахстана в советские времена. Скорее можно говорить о стратегии выживания отдельных субъектов, на которые к 1730 году уже распалось Казахское ханство. Среди таких субъектов как раз и был Абулхаир и лидеры близких к нему казахских племён. Обращение Абулхаира с просьбой о подданстве открыло новые возможности не только для России в её степной политике на востоке. Оно также открыло новые возможности для многочисленных субъектов казахской политики. По открытой Абулхаиром дороге последовали многие другие, включая даже хана Жолбарса. Он правил в Ташкенте, который был присоединён к России только в 1865 году. Его российское подданство было ещё более условным, чем у Абулхаира, оно тем более не имело никакого реального значения.

Хотя хан Абулхаир был первым и, собственно, отношение к его личности в истории тесно связано с этим событием. Понятно, что среди историков отношение к хану Абулхаиру напрямую зависит от их предпочтений и доминирующей идеологии. В советский период главным мотивом действий Абулхаира считалось стремление получить поддержку России в борьбе против джунгар. В частности, Владимир Моисеев считал, что казахский хан намеревался вернуть с российской помощью остававшиеся под контролем джунгар земли в Семиречье[109].

В опубликованной в 1943 году истории Казахстана указывалось, что Абулхаир, с одной стороны, хотел таким образом прекратить нападения на казахов российских подданных башкир и калмыков и сберечь тем самым силы для борьбы с джунгарами. С другой стороны, он хотел с помощью России укрепить авторитет среди казахов ханской власти[110]. В то же время, сразу после получения независимости отношение к Абулхаиру несколько поменялось. В первой опубликованной работе по истории Казахстана 1993 года акцент делается на «корыстных интересах Абулхаира в борьбе за единоличную власть»[111]. В дальнейшем такая тенденция усиливается.

Очень чётко суть противоречий в оценке личности Абулхаир-хана выразил Радик Темиргалиев: «Очевидная предвзятость многих современных историков к хану Абулхаиру вызвана одним-единственным эпизодом его биографии — общеизвестной инициативой по присоединению Казахстана к России»[112]. Ирина Ерофеева в своей работе, вышедшей в 1999 году, весьма позитивной по отношению к Абулхаиру, выдвинула компромиссный вариант. Она обосновывала его решение принять подданство России идеей заинтересовать российское правительство выполнением необходимых результатов в том числе и для казахского общества — обеспечение безопасности, и лично для хана — усиление его власти[113].

Турсун Султанов в изданной в России в 1996 году книге «Россия, запад и мусульманский Восток в колониальную эпоху» в главе, посвящённой Казахстану написал, что «понятие «подданства», которое в послании Абулхаира выражено словосочетанием «находиться под высочайшим повелением трактовалось по-разному в Петербурге и Казахских степях… большинство придерживалось мнения, что подданство, коль оно добровольное, может быть прервано в одностороннем порядке в любой угодный им, казахам, момент… для него (Абулхаира. — Прим. авт.) вступление казахов в русское подданство вовсе не означало присоединения Казахстана к России… Во всяком случае с принятием чужого подданства он не связывал утраты государственной и национальной суверенности казахов»[114]. Хотя подобная оценка более характерна для современного политического деятеля. Для хана начала XVIII века, который представлял группу племён Младшего жуза и был лишь одним из политических субъектов в степи, это слишком масштабно. В любом случае обязательство платить ясак это уже означало признание зависимости, даже если ты не собираешься этого делать.

Собственно, тонкость исторического момента с первым обращением к России о принятии в подданство во многом связана с личностью Абулхаира. Он был наиболее заметной фигурой в казахской степи. Абулхаир не просто участвовал в многочисленных войнах начала XVIII века, которые вели казахи. Он возглавлял казахские войска в битве с джунгарами на реке Аягуз в 1716 году, командовал походом на русские земли в 1718 году, тогда он дошёл до Казанской губернии, руководил военными действиями против волжских калмыков. И, в конце концов, он был одним из лидеров казахского войска в решающих битвах против джунгар в Буланты и в Аныракае в 1729 году.

Для своего времени он был известной, практически легендарной личностью. Естественно, что именно имя Абулхаира было одним из аргументов для российских властей в 1731 году. Пусть сам казахский хан и его современники скорее расценивали свои отношения с Россией как временный тактический ход. Но для последующих поколений историков, особенно в советские времена, первое обращение за подданством такого известного политика стало серьёзным аргументом легализации начатого им процесса присоединения к России. Тем более если лидер такого масштаба просит подданства, то отсюда можно сделать вывод, что ситуация была на самом деле критической, если не было другого выхода.

Но, как было показано выше, к 1730 году ситуация не была настолько уж отчаянной. Сложной она была с точки зрения организации казахских ханств и отдельных племенных владений. Из-за невозможности координации усилий многочисленные казахские владения не смогли даже воспользоваться удобной ситуацией в начале 1730-х годов, когда джунгары были заняты войной с империей Цин и несли тяжёлые поражения на восточном фронте в Халха-Монголии. Выше указывалось, что в это время происходили столкновения с джунгарами, но в них участвовали только отдельные казахские племена, соседние с джунгарскими кочевьями.

Характерно, что не происходит никаких попыток объединить усилия ханов, султанов, биев, племён для реализации общих задач против тех же джунгар. В упомянутой выше докладной записке Кириллова императрице Анне Иоанновне очень чётко было отражено положение дел относительно войны с джунгарами. «И могли бы тех калмыков одолеть, ежели б обще согласились, а у них один хан с войною идёт, а другой оставляет и так своё владение у калмык теряют»[115]. Можно, конечно, говорить о том, что Абулхаир искал поддержку России, чтобы затем сокрушить джунгар и вернуть Семиречье. Но, скорее всего, Абулхаир хотел с помощью России укрепить свою власть и иметь собственное крепкое владение недалеко от её границ. Фактически он хотел создать политический инструмент для последующего применения в том направлении, которое отвечало его интересам. Очевидно, что направление могло быть любым, это могли быть и джунгары, и конкуренты на власть внутри казахских степей. Мы об этом никогда не узнаем, потому что Абулхаиру не удалось даже с российской поддержкой создать крепкое владение, способное доминировать хотя бы в западной части Казахского ханства.

Но здесь стоит согласиться, что в конкретных условиях начала 1730-х годов обращение тех или иных представителей казахских племён за подданством к России было практически неизбежным. Если бы это не был Абулхаир, это мог бы сделать Самеке, или султан Батыр или любые другие ханы, султаны и старшины племён. Единая государственность уже была потеряна, а оставшиеся осколки искали покровительства сильного внешнего патрона. И то обстоятельство, что они, с одной стороны, не придавали новым обязательствам серьёзного значения, а с другой — рассматривали их как временные, не меняет сути происходящих процессов. Доминирование России с запада, а Китая с востока становилось суровой реальностью для кочевников Евразии.

Но можно сделать главный вывод. Инициатива о присоединении в 1730 году исходила с казахской стороны, безотносительно тех мотивов, которые были у тех ханов и султанов, кто обращался с просьбой о подданстве. Для Российской империи, которая только готовилась к переходу к активной политике в степном направлении, данное обращение в целом было достаточно неожиданным. Её главный приоритет был связан с Причерноморьем и Северным Кавказом, восточное направление ещё не имело стратегического значения. Но обращение о подданстве открывало новые возможности, поэтому было использовано в том виде, в котором оно было возможно. То есть без выплаты ясака и без реального контроля ситуации.

Из всех исторических оценок относительно факта присоединения стоит выделить суждение Михаила Вяткина, выраженное в «Очерках по истории Казахской ССР», изданных в 1943 году. «Если не правы историки великодержавного направления, говорившие о добровольном подданстве казахского народа, то неверно и противоположное мнение, исходившее из лагеря местных буржуазных националистов, которое сводилось к тому, что принятие казахами русского подданства явилось результатом завоевания; мы видели выше, что начальным моментом этого подданства было совсем не завоевание, а союз местной знати «чёрной» и «белой» кости с царским правительством, вопреки воле народных масс»[116]. Конечно, стоит сделать поправку на время, когда была написана эта книга, отсюда «великодержавное направление», «буржуазные националисты», «воля народных масс».

Но по своей сути в самом начале процесса присоединения это было ещё не вхождение Казахстана в Российскую империю, а именно союз России с группой казахских ханов и султанов, в котором каждая из сторон преследовала свои цели. Затем ситуация изменилась.