Акимбеков С. Казахстан в Российской империи

Наступление России в Азии

В то время пока Кенесары постепенно оттесняли на юг, а потом на юго-восток Казахской степи, российские укреплённые пункты всё больше продвигались в южном направлении. Конечно, некоторые из них, к примеру, те же укрепления на Иргизе и Тургае, были предназначены в первую очередь для установления более плотного контроля над внутренними казахскими территориями. В частности, для того чтобы ограничивать активность Кенесары. Но главное направление политики России уже было в основном связано с её интересами за южными пределами Казахской степи.

К 1847 году, ко времени гибели Кенесары, Россия все более активно создаёт новые укреплённые пункты на подступах к Средней Азии. На западе Казахской степи построенное ранее на Мангышлаке Новоалександровское укрепление перенесли в 1846 году на более удобное новое место в залив Тюб-Караган. Впоследствии это стало фортом Александровским. Очень серьёзным шагом к Средней Азии со стороны России стало строительство в 1847 году Раимского укрепления в низовьях Сыр-Дарьи. В 1851 году его переименовали в Аральское, в 1855 году оно было перенесено на новое место в урочище Казалы и названо Казалинским. В результате российский укреплённый пункт оказался в непосредственной близости от владений сразу двух среднеазиатских ханств — Кокандского и Хивинского, что кардинально изменило стратегическую ситуацию в этом регионе. В том же 1847 году на востоке Казахской степи на реке Копал было построено Копальское укрепление. В 1850 году русский военный отряд попытался взять небольшое кокандское укрепление Таучубек на реке Каскелен, но не смог сделать этого в том числе из-за противодействия местного казахского населения. В следующем 1851 году Таучубек был взят[408]. В 1854 году на реке Алматы было основано Заилийское укрепление, будущий город Верный.

Таким образом, Россия к середине XIX века сразу с двух стратегических направлений — с западного и восточного, постепенно приближалась к Средней Азии. А так как российские укреплённые пункты также находились уже и в самом центре Казахской степи, то Россия широким фронтом направлялась через Казахстан к Средней Азии. Именно Среднеазиатский регион становился наиболее логичной целью дальнейшего российского продвижения на юг. Однако определение целесообразности такого продвижения и его конкретных задач некоторое время оставалось предметом обсуждения в рядах российского истеблишмента.

К середине XIX века перед Россией встало несколько важных задач, которые имели как экономические, так и геополитические основания. И значение Средней Азии для России рассматривалось именно в их контексте. С экономической точки зрения главные вопросы были связаны с поиском в Азии новых рынков сбыта для российской продукции, а также источников сырья. С геополитической точки зрения речь шла о конкурентной борьбе с Великобританией, которая в истории получила название «Большая игра». Именно противостояние с Британской империей составляло основное содержание российской внешней политики XIX века. Оно охватывало целый ряд стратегических направлений, Средняя Азия была одним из них.

Конечно, перед российскими властями стояли и локальные задачи, в частности, упомянутая выше необходимость достижения «естественных» границ, которые было бы легко защищать от внешнего воздействия. Именно в связи с этим Россия постепенно продвигала свою границу всё дальше вглубь Казахской степи. Если исходить из данной логики, то этот процесс в принципе никак не мог остановиться в центре Казахской степи. Потому что нахождение внешней границы России в середине степных пространств не имело для неё никакого особого смысла, особенно с военной точки зрения. Такие границы было бы сложно защищать. Кроме того, это не позволяло взять полностью под свой контроль казахское население.

Потому что в таком случае южные казахи оказывались между Россией и Средней Азией, что означало сохранение для них некоторой политической альтернативы. Очень показательна выраженная Михаилом Терентьевым российская точка зрения XIX века: «с устройством ряда укреплений мы, так сказать, прорезали степь, но не владели ещё кочевками киргизов, которые поэтому подчинялись влиянию хивинцев и кокандцев, подстрекавших их к возмущению против русских»[409]. Речь в данном случае как раз шла о тех южных казахах, которые в середине XIX века оказались между Россией и среднеазиатскими ханствами.

Естественно, что южные казахи должны были балансировать между доминирующими в регионе государствами. Тем более что Коканд всё ещё был весьма значительной силой на южной границе Казахской степи. Кроме того, основные экономические интересы местного казахского населения были ориентированы на рынки среднеазиатских городов, в первую очередь это имело отношение к текущему потреблению. Россия и её торговые центры в середине XIX века находилась довольно далеко на севере. Немногие новые укреплённые пункты, вроде Раимского или Верного, не могли составить экономической альтернативы торговым и ремесленным городам Средней Азии. Поэтому Россия должна была укрепиться как минимум на подступах к Средней Азии, чтобы установить полный контроль над казахскими степями и окончательно преодолеть «степной барьер».

Можно вспомнить неудачный опыт Хивинской экспедиции Перовского 1839 года, который продемонстрировал, что степной барьер ещё способен создать определённые сложности российской военной политике. При этом после выхода на северные границы Средней Азии вопрос о дальнейшем продвижении на юг вполне мог быть отложен до принятия соответствующего политического решения. Поэтому укрепление позиций России на Сыр-Дарье и в Семиречье решало для неё проблему контроля над Казахской степью. Средняя Азия пока оставалась вне российского влияния.

Здесь стоит отметить, что в целом наиболее активными сторонниками дальнейшей экспансии в южном направлении были российские военные. В частности, они мотивировали необходимость дальнейшего наступления задачами противостояния Великобритании. Например, оренбургский губернатор Обручев при строительстве Раимского укрепления «доказывал, что если мы не возьмём низовьев Сыра, то могут занять англичане»[410]. Хотя было очевидно, что в 1847 году англичане никак не могли оказаться в данном районе. Но если исходить из логики противодействия интересам Британской империи в Азии, то вполне естественно было стремление занять как можно больше формально «ничейных» территорий, с тем чтобы они не оказались под контролем потенциального противника.

Ещё в период подготовки к Хивинскому походу 1839 года в материалах так называемого особого комитета указывалось следующее его обоснование. «Отложить поход до окончания дел Англии в Афганистане, дабы влияние и впечатление дел наших в Средней Азии имело более веса и дабы Англия, собственными завоеваниями своими, лишила себя права безпокоить правительство наше требованием разных объяснений; но ни в коем случае не откладывать похода далее весны 1840 года»[411]. В это время английские войска находились в Афганистане и тогда ещё казалось, что они прочно контролируют положение дел здесь. Серия восстаний в этой стране, которые закончились разгромом британского экспедиционного корпуса, произошли только в следующем 1841 году. Однако в сложившейся в 1839 году обстановке экспедиция в Хиву явно рассматривалась как срочная необходимость, как своего рода компенсационная мера за захват англичанами Афганистана.

Между тем вопрос дальнейшего продвижения на юг при всех его возможных геополитических, экономических и военных обоснованиях всё же встречал определённые сомнения в российском руководстве. В том числе потому, что требовал от России довольно значительных затрат. Например, неудавшийся поход Перовского на Хиву в 1839 году стоил российской казне 9 млн. рублей. С учётом того, что в это время в самом разгаре была Кавказская война с её весьма значительными расходами, в Петербурге должны были думать о цене вопроса в случае дальнейшего наступления на Среднюю Азию.

Интересно, что «уже в 1844 году министр иностранных дел граф К.В. Нессельроде предлагал главе (британского. — Прим. авт.) Форин офиса лорду Абердину «оставить ханства Центральной Азии в качестве нейтральной зоны между двумя империями, так чтобы не допустить опасных контактов». Так была впервые сформулирована концепция буферных государств для Азии, целью реализации которой могло стать заполнение вакуума силы и влияния в проблемном геостратегическом пространстве между Российской и Британской империями»[412]. Заметим, что это произошло уже после того, как и хивинская экспедиция Российской империи, и афганская экспедиция империи Британской наглядно продемонстрировали общую затруднительность проведения операций в этой части Азии, а также их высокую цену для обеих империй.

Характерно, что для высших российских чиновников, как военных, так и дипломатов, в целом было свойственно выступать против расширения империи в Средней Азии. К примеру, ещё в 1839 году другая пара чиновников высшего ранга — министра иностранных дел Нессельроде и военного министра Чернышева в период подготовки Хивинского похода «не только не сочувствовали идее похода ввиду ничтожности намеченных результатов, но и всячески противодействовали в этом Перовскому»[413]. Несомненно, что указанные чиновники, точно так же, как и их преемники в 1864 году, не могли не учитывать вопрос о затратах на новую большую войну в Средней Азии. Потому что в 1839 году длительная операция против Хивы означала не только необходимость обеспечения линий коммуникаций для российского экспедиционного корпуса. Кроме этого потребовалось бы расширение военных действий в Казахской степи, где в это время оперировал Кенесары, что вело к нежелательной перспективе ведения более масштабной степной войны. И, наконец, появление российских войск в Хиве наверняка вызвало бы обеспокоенность Великобритании, что привело бы её к активизации действий в регионе.

Вообще российские власти должны были учитывать возможную британскую реакцию. Тот же Нессельроде в 1839 году вполне мог вспомнить ситуацию с осадой Герата войсками шаха Ирана в 1837 году, которому помогали российские советники. По итогам этой истории Россия вынуждена была отозвать своего посла в Иране графа Симонича. Поэтому министр иностранных дел Российской империи не хотел рисковать в связи с проведением операции против Хивы.

Собственно, идея создания буферных государств между Российской и Британской империями фактически была реализована позднее, уже в 1870-х годах. Такими буферными государствами стали Афганистан и Бухарский эмират. При этом первый оказался под протекторатом англичан, а второй, соответственно, россиян. Но это стало возможным только тогда, когда противоборствующие стороны во внутренней Азии слишком сблизились друг с другом, что повышало опасность прямого столкновения между ними. В то время как в 1840-х годах Российская и Британская империи в первую очередь были обеспокоены относительно возможных действий противника на спорных территориях и стремились занять «ничейные» и при этом стратегически важные районы до того момента, когда противостоящая сторона начнёт действовать.

В этом вопросе Россия и Великобритания стремились опередить друг друга. Соответственно, здесь больше действовали геополитические соображения, а значит, цена вопроса не имела для обеих сторон особого значения. Поэтому разумные опасения российских министров иностранных дел и их коллег из военного ведомства в 1830–1860-х годах не имели последствий. На повестке дня в России стояла более активная политика в стратегически важных районах. Следовательно, вопрос о выдвижении на юг и занятии районов Средней Азии был предопределён.

Здесь стоит отметить, что главное содержание существующих противоречий в этом районе Азии между Россией и Великобританией было связано не столько с их конкуренцией за обладание теми или иными территориями и преимущественным доступом к их рынкам. Хотя такая точка зрения встречается в современной российской литературе. В частности, в сборнике «Новая имперская история Северной Евразии» высказывалось мнение, что «другим важным аргументом в пользу экспансионизма был тезис о том, что модернизированное государство должно иметь стабильные, чёткие границы, а до завоевания Средней Азии южная граница империи больше напоминала открытый фронтир. Все оправдания захватам имели одно общее основание: стремление приобрести колонии и продемонстрировать способность Российской империи к империализму. Как обнаружили сторонники возвращения России в сообщество передовых европейских государств в постниколаевский период, подлинно современное государство теперь непременно имело колонии. Колонии служили плацдармом для распространения военного и экономического влияния за пределами собственных границ в рамках масштабного передела мира, а также демонстрации цивилизационного превосходства страны-колонизатора»[414].

Необходимость иметь чёткие внешние границы, как и обладание колониями, и особенно цивилизационная миссия, несомненно, имели место. Про фронтир мы уже говорили. Про цивилизационную миссию можно упомянуть слова Александра Горчакова, с 1856 года он стал преемником Нессельроде на посту министра иностранных дел России. «Позиция России в Центральной Азии соответствует воззрениям всех цивилизованных стран, которые вовлечены в контакты с полудиким кочевым населением, не обладающим закреплённой общественной организацией. В таких случаях всегда происходит так, что более цивилизованное государство вынуждено в интересах безопасности своих границ и коммерческих отношений определённым образом господствовать над теми, чей беспокойный и воинственный характер превращает их в нежелательных соседей»[415]. Но всё же стремление к колониям ради империалистического престижа или цивилизационной миссии было бы слишком простым объяснением. По крайней мере, не для государственных деятелей, которые должны были учитывать все обстоятельства.

В целом суть противоречий между Россией и Великобританией во внутренней Азии главным образом была связана с опасениями англичан за безопасность Индии, самой важной колонии Британской империи. Они крайне болезненно относились к любой возможной угрозе в её адрес, реальной или придуманной. Отсюда повышенная активность англичан на подступах к Индии, в том числе в Иране и Афганистане, с тем чтобы не допустить укрепления там российского влияния. Россия, которая после наполеоновских войн была наиболее мощной в военном плане европейской державой, воспринималась в Великобритании, как единственная сила, способная нанести удар в самом уязвимом месте Британской колониальной империи. Только Россия теоретически была способна доставить по суше к границам Индии достаточно внушительную военную группировку.

В России всегда отрицали наличие таких планов. Хотя периодически появлялись различные проекты организации похода на Индию с целью нанести ущерб британским интересам. Два из них дошли практически до стадии реализации. В 1801 году император Павел отправил корпус донских казаков в поход на Индию, который был отменён после его убийства, произошедшего спустя два месяца после начала похода. Кроме того, в 1878 году под Самаркандом, который к этому моменту принадлежал России, был собран корпус для возможного похода в Индию. Это было связано с миссией генерала Столетова в Кабул и его переговорами с афганским эмиром Шер-Али. Кроме того, общая ситуация в отношениях России и Великобритании тогда была довольно напряжённой в связи с русско-турецкой войной и существующим риском осложнения отношений. Но в итоге в Петербурге приняли решение не идти на обострение и войска под Самаркандом были распущены.

Но в любом случае в Лондоне крайне болезненно относились к теоретически имевшейся у России возможности нанести удар по Индии. Евгений Сергеев писал в связи с этим: «с нашей точки зрения, дискуссии вокруг планов покорения русскими Индостана в конце 1850-х — начале 1860-х годов как раз и свидетельствовали о начале Большой Игры в Азии. Кроме того, мы убеждены, что в русско-британском противостоянии ставки были вполне реальными, а не воображаемыми. Хотя весомую лепту в стимулирование Большой Игры внесли необоснованные страхи и взаимные ложные представления, обе державы — Россия и Великобритания — отнюдь не имитировали ожесточённую борьбу за лидерство в руководстве традиционной Азией на пути модернизации»[416]. Безусловно, конфликт интересов был вполне реальным, как и ожидания тех или иных недружественных действий со стороны соперника в борьбе за влияние в регионе.

Но всё же важно, что Российская империя в данном конфликте была наступающей стороной или, возможно, только выглядела ею. По крайней мере, в течение XIX века на протяжении всего времени достаточно непростых англо-российских взаимоотношений у России была только одна, пусть даже гипотетическая возможность нанести ущерб британским интересам. И эта возможность была связана именно с Индией. Только сюда российские войска в принципе могли добраться сухопутным путём. И хотя Россия никогда этими возможностями так и не воспользовалась, но для Великобритании это всё равно была угроза. Для неё всегда было более важно защитить свои владения в Индии от своего самого серьёзного противника в XIX веке.

В этой связи стремление России к продвижению в южном направлении было вполне логичным. Это имело более важное значение, чем экономические соображения и финансовые издержки. Екатерина Правилова указывала в своей очень важной работе «Деньги и власть в политике России на национальных окраинах. 1801–1917 годы», что «даже если бы расчёты и прогнозы экономических потерь в результате завоеваний были известны, вряд ли они существенно повлияли бы на цели имперской политики. Геополитические цели имели абсолютный приоритет, а вклад в государственный бюджет новоприобретённых территорий имел мизерное значение»[417].

Без всякого сомнения, в случае со среднеазиатским направлением геополитические задачи имели несомненный приоритет перед экономической целесообразностью и финансовыми затратами. Очевидно, что чем ближе российские владения будут находиться к территории Индии, тем вероятнее, что такое выгодное стратегическое местоположение может быть однажды востребовано в случае возникновения такой необходимости. Поэтому, если даже в тогдашнем российском руководстве и были те, кто хотел избежать возможных рисков, лишних затрат и сосредоточиться на экономической составляющей той же колониальной политики, они были в явном меньшинстве.

Поэтому Россия последовательно продвигалась в сторону Средней Азии. В 1853 году вернувшийся на позицию оренбургского губернатора Перовский занял кокандскую крепость Ак-Мечеть на Сыр-Дарье, в 1854 году был основан город Верный. В этот период времени, с 1853 года, началась очередная русско-турецкая война, которая в 1854 году переросла в войну Российской империи с международной коалицией, возглавляемой Великобританией и Францией. Впоследствии эта война стала называться Крымской. Собственно, именно поражение России в этой войне и придало новый импульс её политике в Средней Азии.

Показательно, что в ходе самой войны и сразу после неё целый ряд российских высокопоставленных военных предлагали проекты организации похода в Индию. Бывший посланник в Иране, затем омский губернатор генерал Дюгамель, военный разведчик и путешественник Чихачев, генералы Хрулев, Бларамберг, князь Барятинский, Ливен предлагали разной степени проработанности записки и меморандумы по этому поводу[418]. Однако все эти планы были сочтены мало реализуемыми.

В 1857 году своего рода итоги дискуссии подвёл военный министр Н. Сухозанет. Он написал записку Александру II, где указывал, что «опасения, внушённые всё возрастающим могуществом Великобритании в Средней Азии были выражены с давнего времени и подали повод к множеству проектов, подданных как русскими, так и иностранцами, сущность которых состоит в том, что это могущество может быть легко ниспровергнуто походом русской армии или корпуса в Индию. По отзыву многих путешественников, одно появление русского штыка на берегах Инда или даже в Герате должно произвести общее восстание в населении индо-британских владений, ненавидящем своих притеснителей, и разрушить шаткое здание лондонской политики. Но, по убеждению многих, отзывы эти весьма поверхностны, преувеличены, односторонни или пристрастны»[419]. Очевидно, что при всей привлекательности идеи нанести ущерб британцам в Индии после поражения в Крымской войне она была слишком рискованной с точки зрения общегосударственных интересов Российской империи.

Тем не менее осторожность в оценке ситуации некоторых российских политиков не отменяла самой идеи дальнейшего российского продвижения в Среднюю Азию, возможно, что в будущем и с прицелом на Индию. Понятно, что военные всё равно не могли не рассматривать ситуацию с точки зрения занятия более выгодной стратегической позиции по отношению к главному противнику России — Великобритании. Они это делали на тот случай, если когда-нибудь будет поставлена задача нанести ему урон в самом уязвимом месте.

Но в то же самое время для российской экономики Средняя Азия в частности и азиатские рынки в целом приобретали всё большее значение. Весьма характерно, что российский интерес к азиатским рынкам был напрямую связан с экономическим подъёмом в той же Великобритании, который впоследствии назовут промышленной революцией. В первой половине XIX века в её экономической жизни произошли весьма значительные перемены, в результате которых она стала ведущей экономикой мира.

При этом важно, что указанные перемены произошли не только вследствие роста технологических изобретений, которые изменили характер экономики. Одним из ключевых преимуществ Великобритании стали её институты. По мнению Джоэля Мокира, «социальный и экономический прогресс обеспечивал экономический рост посредством двойной концепции накопления полезных знаний и рациональной реформы институтов»[420]. Среди таких институтов ключевое значение имели те, которые обеспечивали самоуправление, гарантию прав собственности и выполнение контрактов. «Повседневное управление в Великобритании в 1700 году представляло собой децентрализованный процесс, главным образом осуществлявшийся такими местными должностными лицами, как неоплачиваемые мировые судьи»[421]. Децентрализация управления была важной особенностью Великобритании.

Но здесь важно, что такая децентрализация не вела к управленческому хаосу, что было типично для децентрализованных политических систем, вроде той же Польши XVIII века. И в данном случае юридические институты играли большую роль. «Люди испытывали всё меньше опасений в отношении трансакций с малознакомыми людьми, имея достаточно гарантий того, что сделка осуществится, поскольку обе стороны осознавали, что будут наказаны в случае невыполнения своих обязательств»[422]. Аналогичным образом, как и трансакции, юридическая система регулировала и общественно-политические отношения. С одной стороны, это исключало появление деспотизма со стороны государства. С другой — обеспечивало стабильность отношений в системе в целом. Всё вместе это вело к экономическому росту.

В результате британская система приобрела высокую степень конкурентоспособности. Собственно, именно это обстоятельство стало причиной популярности идеи о свободной торговле. «Считалось, что свободная торговля между народами, неконтролируемые и неограниченные рынки труда, отмена монополий и так называемых различных свобод (в реальности представлявших собой специальные привилегии), свободный рынок зерна, а также другие реформы представляют собой ключ к экономическому процветанию»[423]. Естественно, что при свободной торговле более конкурентоспособная страна получает преимущества перед менее конкурентоспособной. В этой связи показательно мнение венгерского автора Оскара Яси, который изучая таможенный союз Австро-Венгерской империи накануне Первой мировой войны, пришёл к выводу, что «сохранение принципов свободной торговли входит исключительно в сферу интересов наций, которые достигли высокого уровня экономического развития и нуждаются в обмене товаров»[424]. С учётом экономического роста Великобритании в первой половине XIX века вполне логично было появление концепции свободной торговли.

Промышленная революция в Великобритании и связанные с ней перемены привели к изменению конъюнктуры в мире, что в том числе оказало влияние на характер производства и структуру спроса. Для экономики России данные перемены оказались весьма болезненными. Россия стала терять свои традиционные ниши на рынке. Например, «уже к началу XIX столетия новые технологии позволили настолько повысить производительность металлургии в Англии, что производить железо там стало выгоднее, чем импортировать из России — несмотря на дешевизну подневольного труда»[425]. Заметим, что в XVIII веке Россия была одним из главных поставщиков чугуна и железа на европейские рынки.

Её преимущество в то время было связано с использованием бесплатной рабочей силы на уральских заводах. В основном её составляли приписанные к заводам крепостные крестьяне. Это обстоятельство позволяло обеспечивать высокую конкурентоспособность российского железа, даже несмотря на трудности его транспортировки по внутренним российским путям до морских портов. «Несмотря на дороговизну сухопутного фрахта от Урала, железо в России обходилось настолько дёшево, что составляло собою весьма выгодную статью сбыта за границу»[426]. Быстрый прогресс в металлургическом производстве в Великобритании привёл к потере британского и других рынков для российского чугуна и железа.

Для примера, в 1800 году в России производилось 165 тыс. тонн чугуна, а в Великобритании — 188 тыс. тонн. В 1860-м в России произвели 330 тыс. тонн чугуна, а в Великобритании — уже 3 млн. 800 тыс. тонн[427]. На этом фоне экспорт из России упал со среднегодового уровня в 33 тыс. тонн за период с 1801 по 1810 год до 11 тыс. тонн в среднем за год в период с 1851 по 1860 годы[428]. При этом производство железа и чугуна обеспечивается за счёт древесного топлива. В то время как промышленная революция в Великобритании связана с резким ростом производства каменного угля. В 1775 году оно составляло 9 млн. тонн, в 1800 — 15 млн. тонн, а в 1850 — 60 млн. тонн[429]. Производство угля в России принимает относительно промышленные масштабы только с 1860 года, когда добывается 290 тыс. тонн угля. В 1870 году производство увеличивается до 670 тыс. тонн[430]. Россия становится крупным импортёром угля.

Перемены происходят и на традиционных для России рынках. К примеру, до начала промышленного подъёма в Великобритании Россия была крупнейшим производителем льна и пеньки (75% льна и 60% пеньки) и поставщиком на мировой рынок. Однако в первой половине XIX века её значение как экспортёра этой продукции сокращается. Это связано не только «с конкуренцией со стороны хлопка и появлением металлических канатов, но и появлением на мировом рынке новых аналогичных материалов растительного происхождения. Наиболее крупным является джут, культивируемый главным образом в Индии. Ещё в 1828 году Индия отпускала этого товара около 2.166 тыс. пудов (34.5 тыс. тонн), в 1856-м эта цифра упятерилась, а в 1894–1895 годах составляет уже более 40 млн. пудов (640 тыс. тонн)»[431].

Одним из последствий бурного развития новых производящих районов зерновых культур в Северной Америке и Австралии стало падение цен на один из важных продуктов российского экспорта. На конец XIX века цены на пшеницу составили 37.7% от цены на начало этого века, для ячменя 60%, а для овса 51.5%[432]. Среди причин такого падения был не только рост производства, но и падение цен на транспортировку, что было следствием свободной торговли, которая привела к увеличению конкуренции на рынке перевозок.

Помимо потери поставок в Европу Россия стала сталкиваться с конкуренцией с европейскими товарами даже на тех рынках, где она ранее имела хорошие позиции. К примеру, в 1830-х годах произошло падение поставок из России на рынки Северного Ирана. По данным русского консула в Тебризе, в 1830 году в этот город поступило русских товаров на 3 млн. 300 тыс. рублей ассигнациями, в 1832-м — на 2 млн. 640 тыс. рублей, а в следующем 1833 году — только на 1 млн. 88 тыс. рублей[433]. И вопрос был не только в открытии нового транспортного коридора в Северный Иран через турецкий город Трапезунд. Товары из России проигрывали европейским в качестве. Тот же российский консул в Тебризе в своём донесении в МИД указывал, что те русские купцы, которые торговали товарами из немецкого Лейпцига (в основном это были английские товары, поставленные на Лейпцигскую ярмарку. — Прим. авт.) получали больше выгод, чем те, кто торговал русскими товарами[434]. И это было весьма чувствительно для российской торговли, потому что рынки в Азии в первой трети XIX века приобретали всё большее значение для экономики России.

В том числе потому, что только здесь можно было найти рынки сбыта для российской готовой продукции. «Фабриканты и вообще русская буржуазия ещё в дореформенное время дорожили рынками, находившимися в странах, лежавших за пределами Российской империи по азиатской границе (Персия, Китай, Средняя Азия), так как западноевропейский рынок был в сущности закрыт для сбыта изделий русской промышленности, а внутренний рынок был ограничен низкой покупательной способностью сельского населения, что являлось результатом крепостнических пережитков»[435]. Невозможность конкурировать с готовой европейской продукцией стало большим вызовом для российской промышленности.

Так, в 1825 году вывоз в Азию составил всего 5.1% от общего экспорта России. В Азию было экспортировано товаров на 11 млн. 853 тыс. рублей, из них в казахские степи и Среднюю Азию — 4 млн. 217 тыс. (35.6%)[436]. Большую часть экспорта в Азию составляли меха. В Китай их отправлялось на сумму 2 млн. 973 тыс. рублей (25.1%), а также кожи — в Среднюю Азию и Китай на 2 млн. 84 тыс. рублей (17.6%). При этом готовых изделий было около трети от всего объёма экспорта. В основном это различные ткани на 3 млн. 217 тыс. рублей (27%), а также металлические изделия на 267 тыс. рублей[437]. Очевидно, что главным рынком сбыта для готовых изделий из России как раз и были казахские степи и Средняя Азия.

Данное обстоятельство имело особое значение для российской внешней торговли. Например, в 1840-х годах на европейском направлении вывоз хлеба, сырых продуктов и полуобработанных материалов составлял 96% и только 4% было готовых изделий. В то же время в азиатской торговле вывоз промышленных товаров достигал 60%[438]. «Если на европейских рынках Россия выступала преимущественно как поставщица сельскохозяйственного сырья, то на рынках Азии она была экспортёром металла, металлических и текстильных изделий и т.п.»[439].

В 1820 году из России было экспортировано хлопчатобумажных тканей на сумму 1 млн. 237 тыс. руб. ассигнациями, из них 88.2% было отправлено в Азию. В 1830 году экспорт вырос до 4 млн. 644 тыс. руб., из которых уже 94.1% отправлено в Азию. В 1840 году экспорт хлопчатобумажных тканей на азиатские рынки составлял уже 99.8%[440]. Но и здесь возникала проблема конкуренции с английскими товарами, которые выигрывали у российских по качеству и цене. К примеру, в 1838 году в Иране отмечалось, что «дешёвые русские ситцы были значительно дороже дешёвых же английских. Из сравнения сортов привозившихся товаров видно, что русские ситцы были преимущественно крашенные, английские же печатные. Это показывает, что техника печатания ситцев в России, отстававшая от английской техники, не позволяла русским фабрикантам вступать в конкуренцию с английскими»[441].

Весьма показательно, что в Азии основным рынком сбыта хлопчатобумажных тканей из России были Казахстан и Средняя Азия. Причём казахские степи потребляли большую часть этого товара. В 1833 году в Казахстан было его экспортировано на 1 млн. 962 тыс. руб. ассигнациями, а в Среднюю Азию — на 895 тыс. рублей. В 1834 году экспорт в Казахстан вырос до 2 млн. 201 тыс. руб., в Среднюю Азию он не изменился и остался на уровне 895 тыс. руб.[442]. С учётом того, что в 1830-х годах весь российский экспорт хлопчатобумажных тканей достигал 4.6 млн. руб., то только в Казахстан в 1834 году была поставлена почти половина от этого объёма.

Значение казахского рынка для торговли России было настолько велико, что российские власти в первой трети XIX века даже начали выступать против перехода казахов на оседлость. Хотя в предшествующие годы, напротив, переход кочевников к земледелию рассматривался как важное направление российской политики. Но в указанное время для российской экономики большее значение представлял имевшийся в Казахской степи спрос на готовую продукцию, те же ткани. Это имело значение в ситуации, когда российские промышленники сталкивались с трудностями при поиске рынков сбыта. При этом спрос со стороны казахов обеспечивался за счёт реализации скотоводческой продукции. Отсюда вполне логично следовал вывод, что для России лучше, чтобы казахи остались кочевниками и продолжили бы приобретать российскую продукцию.

Характерно, что оренбургский генерал-губернатор П. Сухтелен, назначенный на этот пост в 1830 году, выступил против оседания казахов на землю. «Он полагал, что кочевое состояние приносит России большую пользу, чем земледельческое. Сухтелен считал, что кочевники в большей степени, чем оседлое население, потребляют русский хлеб и изделия мануфактурной промышленности»[443]. В определённой степени это выглядело как защита важного на тот момент потребителя. Правительство России в 1820–1830-х годах «стало рассматривать Казахстан как рынок сбыта для изделий русской промышленности и как поставщика сырых продуктов скотоводства, делало попытки использования этих продуктов в качестве сырья для русских фабрик, стремилось помешать переходу казахов к земледелию по мотивам сохранения Казахстана как колониального рынка»[444].

Очевидно, что экспорт в Среднюю Азию из России был несколько ограничен собственным среднеазиатским производством хлопчатобумажных изделий. Хотя они делались вручную, но всё-таки они были ближе к месту сбыта, следовательно, были ещё конкурентоспособны по сравнению с машинным производством. Кроме того, караванная торговля через казахские степи в Среднюю Азию всё ещё требовала затрат на транспортировку товаров. Следовательно, такая торговля была требовательна к стоимости перевозимых товаров, слишком дешёвые грузы не было смысла перевозить. В то время как торговля с казахами проходила в основном в северной части степи, в том числе непосредственно на российской пограничной линии. Здесь у российских тканей не было конкурентов и можно было продавать более дешёвые товары, которые не выдержали бы конкуренции с английскими на более открытых рынках, например, как это было в Иране.

Между прочим, одним из последствий движения Кенесары на начальном этапе его деятельности было довольно значительное падение поставок хлопчатобумажных тканей в казахские степи. В 1838 году их экспорт из России составил 1 млн. 324 тыс. руб. что было существенно ниже 2 млн. 201 тыс. руб., поставленных в 1834 году. Ещё больше упал транзит в Среднюю Азию. В 1836 году он достигал 1 млн. 532 тыс. руб., а уже в 1838 году снизился до 637 тыс. руб.[445]. Очевидно, что подавление выступления Кенесары и установление более эффективного контроля над Казахской степью было связано, в том числе и с защитой важных для России в это время экспортных рынков — казахского и среднеазиатского.

При этом для Российской империи идея превратить экспортные рынки во внутренние, несомненно, была весьма привлекательна. Помимо того что эта идея сама по себе могла служить причиной для занятия территорий Казахской степи и среднеазиатских ханств, её реализация также привела бы к повышению доходности от торговли с этими территориями. Непосредственный контроль над данными рынками позволил бы избавить российские товары от конкуренции с более дешёвыми и качественными английскими товарами. В частности, это можно было бы сделать административными мерами, закрыв рынки зависимых территорий от возможных конкурентов. «Завоевание среднеазиатской территории представлялось русским купцам и фабрикантам необходимым условием для ведения торговли в Средней Азии, что казалось особенно важным в условиях, когда внутренний рынок России при крепостном праве, а затем и после реформы, при сохранении пережитков крепостного строя, был недостаточно широк для растущей русской промышленности, в особенности хлопчатобумажной, которая шла впереди других отраслей и требовала более широкого рынка сбыта»[446]. С присоединением Казахской степи и Средней Азии можно было бы также снизить издержки, например, за счёт оплаты за транзит через степь или торговых пошлин в среднеазиатских ханствах.

Присоединение новых регионов в Азии позволяло накрывать их своего рода российским протекционистским зонтиком. По мнению Бориса Кагарлицкого «узкий внутренний рынок оказывался уже недостаточен для владельцев русских мануфактур. Для того чтобы поддерживать промышленный рост, правительство, с одной стороны, прибегало к протекционизму, защищая российский рынок от английской конкуренции, а, с другой стороны, нужно было искать новые рынки. Ясно, что вывозить русские промышленные товары в Европу не было серьёзной возможности. Значит, рынки необходимо было обеспечить на Востоке — в Турции, Персии, Средней Азии. Русская внешняя политика становится по необходимости экспансионистской»[447]. Однако вопрос здесь заключался в том, что внешняя экспансия не опиралась на конкурентоспособную среду внутри самой России. По сути это была экспансия для обеспечения интересов достаточно неэффективной экономической модели, весьма архаичной для условий середины XIX века.

После 1820-х годов общая отсталость Российской империи становилась все более заметной. Особенно очевидным это было на фоне бурного роста британской экономики. Соответственно, помимо собственно геополитической конкуренции с Великобританией в рамках «Большой игры» Россия вынуждена была конкурировать с ней ещё и в области экономики.

Среди главных проблем российской экономики был узкий внутренний рынок. В свою очередь, это было напрямую связано с сохранявшимся крепостным правом. В частности, в результате его господства большая часть населения страны проживала в деревне и мало участвовала в формировании внутреннего спроса. «Как требования, так и торговые операции русской буржуазии показывают, что наступил момент, когда рамки внутреннего рынка стали тесными, что зависело от низкой покупательной способности массы населения в условиях крепостного строя»[448]. В данном случае социальная структура напрямую влияла на развитие экономики. Лично-зависимые крепостные крестьяне, а также те, кто относился к разряду крестьян государственных, главным образом были ориентированы на выплаты земельной ренты государству и представителям привилегированного слоя земельной аристократии.

Для начала XIX века подобная система выглядела крайне архаичной. Крестьянская масса, находившаяся в разной степени зависимости от помещиков и государства, выступала в первую очередь в качестве плательщиков налогов с обрабатываемой им земли. Государство и помещики претендовали практически на все имевшиеся в их распоряжении ресурсы. Поэтому крестьянское большинство населения или совсем не участвовало в формировании внутреннего спроса, а если и участвовало, то в весьма ограниченном масштабе. В связи с этим очень показательна история о том, что накануне освобождения крестьян в 1861 году в России в год производилось хлопчатобумажных тканей на 86 млн. руб. Причём это было в два раза больше по сравнению с 1830-ми годами. Но при этом льняных и пеньковых изделий производилось на 135 млн. руб. и в основном это происходило на мелких производствах и в домашних хозяйствах крестьян[449]. Зависимые крестьяне главным образом вели натуральное хозяйство, в том числе самостоятельно производили для себя необходимую одежду.

В первой половине XIX века такая система была более характерна для весьма архаичных восточных аграрных империй, например, Османской или империи Цин. В то время как в европейских государствах потребительский спрос со стороны населения уже был важным элементом развития рыночной экономики. «Ключевым фактором промышленной революции являлся внутренний рынок. После 1750 года британское население возрастало, и если благосостояние среднего британца начало ощутимо увеличиваться лишь в XIX веке, то рост численности потребителей и имевшихся в их распоряжении наличных средств вызвал беспрецедентное расширение рынка»[450]. Причём увеличение спроса было связано не только с ростом производства, он выполнял ещё и важную социальную функцию. По мнению Джоэля Мокира, «Значение спроса не сводится к одному лишь удовлетворению физических потребностей. Потребление играло и социальную роль, сигнализируя о статусе данного лица и его стремлениях, и в первую очередь это относится к хлопчатобумажной отрасли. Вообще говоря, распределение спроса на ткани в значительной степени отражало распределение дохода и социальную иерархию. Но невидимыми швами этой иерархии являлись надежды на социальный успех и подражание вышестоящим»[451]. С учётом того, что социальная структура России в первой половине XIX века оставалась неизменно архаичной, статус подавляющего крестьянского большинства населения также не мог измениться.

Кроме крепостного права, которое напрямую влияло на потребительский спрос на продукцию российской промышленности, значительные сложности были связаны ещё и с общей неразвитостью транспортного сообщения в России. «Низкая покупательная способность деревенского населения была препятствием на пути развития промышленности. Недостаточный рост промышленности и городского населения мешал сбыту хлеба в особенности ещё потому, что при плохих путях сообщения, существовавших в крепостной России, разница в уровне цен на хлеб в районах производства и потребления была очень большой. Например, в 1845 г. четверть ржи стоила в Курске 1 р. 50 коп. серебром, а в Опочецком уезде Псковской губернии 14–15 руб., то есть в 10 раз дороже»[452]. Подобная разница в цене между отдельными регионами в Российской империи сохранялась на протяжении XIX века. К примеру, ещё в конце этого века в Казахской степи «купцы Батовы, Колосовы, Строгановы за голову крупного рогатого скота платили 10–25 рублей, а продавали в России за 75–80 рублей»[453].

Британский экономист Адам Смит в своём вышедшем в 1776 классическом труде «Исследование о природе и причинах богатства народов» писал относительно государства, доход которого преимущественно зависел от земельной ренты. «Эта рента должна обязательно зависеть от количества и стоимости продукта, а оба они, в свою очередь, зависят от размеров рынка. Количество всегда будет соответствовать с большей или меньшей точностью потреблению тех, кто в состоянии платить за него, а цена, которую последние будут согласны платить, всегда будет стоять в зависимости от напряжённости конкуренции между ними. Поэтому в интересах такого государя открывать возможно более обширный рынок для продукта своей страны, предоставлять наиболее полную свободу торговли, чтобы увеличивать по возможности число и конкуренцию покупателей, а следовательно устранять не только все монополии, но и все стеснения при перевозке продукта страны из одной её части в другую, при вывозе его в другие страны или при ввозе всевозможных товаров, на которые он может обмениваться. Таким путём он, скорее всего, увеличит количество и стоимость этого продукта, а, следовательно, и своей собственной доли его или свой доход»[454]. Адам Смит здесь говорил о Бенгалии в Индии, правитель которой зависел от получения земельной ренты. Но это было типично и для других аграрных государств на Востоке.

Слабая транспортная доступность регионов внутри одной страны приводила к ограниченности масштабов внутренних коммуникаций, включая обеспечение торговли. Исключительная заинтересованность государства в извлечении земельной ренты вела к узости потребительского рынка, большую часть населения составляли зависимые крестьяне. При этом земельная рента шла на престижное потребление политической элиты и на содержание вооружённых сил. Государство не могло отказаться от этих двух видов расходов. Они обеспечивали его престиж и военную мощь.

Например, в России до Крымской войны были построены только две железные дороги. Одна между Царским селом и Санкт-Петербургом, другая от Варшавы до Вены. Обе были построены на средства государства. В одном случае это был элемент престижного потребления для царской семьи. В другом — строительство дороги было связано с престижем государства и военными интересами. С одной стороны, демонстрация возможностей железнодорожного строительства в Европе. С другой — для переброски войск на европейском направлении. В частности, в 1849 году именно по этой дороге были отправлены войска для подавления венгерского восстания. Характерно, что поражение в Крымской войне связывают с отсутствием в России железных дорог в южном направлении и невозможностью в связи с этим переброски армии из центральной части России на юг.

Здесь стоит отметить, что отсутствие железнодорожной сети в России к началу Крымской войны напрямую связано с тем, что любое такое строительство должно было осуществляться из государственных средств. В то время как доходы государства были статичны и практически исключительно зависели от земельной ренты. При том, что государственные расходы Российской империи оставались внушительными, в том числе на содержание большой армии. К тому же, напомним, в 1830-е — 1850-е Россия вела войну на Кавказе. Следовательно, государство не могло выделить дополнительные средства на дорогостоящее железнодорожное строительство.

Парадокс ситуации был связан с тем, что с конца XVIII века Россия активно развивала южные причерноморские районы, получившие название Новороссия. Завоёванные при Екатерине II и в основном освобождённые от прежнего населения степные пространства были одними из наиболее перспективных районов империи. Их освоение призвано было увеличить доходы государства. Причём речь шла как об увеличении земельной ренты с вновь освоенных земельных районов, так и о развитии торговли через южные порты Чёрного моря. В этой ситуации можно было ожидать, что развитие причерноморских степей станет стимулом, в том числе и к железнодорожному строительству. Но этого не произошло, к Крымской войне дороги так и не были построены.

Во многом потому, что освоение причерноморских степей осуществлялось по общепринятым в Российской империи принципам. Здесь широко распространилось крепостное право и помещичье землевладение. То есть государство всё также делало ставку на земельную ренту, просто увеличивая размер сельскохозяйственных территорий, облагаемых затем налогом на землю. В определённой степени это соответствовало политике Московского государства XVII века или Османской империи, когда расширение территорий с податным сельскохозяйственным населением позволяло увеличивать количество поместий для увеличения количества дворянской конницы (в Московском государстве) и конницы сипахи (в Османской империи). В случае с Новороссией речь шла об увеличении доходов бюджета, но в данном случае они были не слишком большими. К тому же они все тратились на строительство новых военных укреплений на том же юге России.

Заметим, что в это же самое время бурный рост промышленности в Великобритании поставил вопрос о новых источниках получения хлопка для британской текстильной промышленности. В середине XIX века главным производителем хлопка были США, что было одной из причин сохранения здесь рабства. С учётом роста производства промышленники в Великобритании полагали, что Индия может стать новым поставщиком хлопка. Но так как коммуникации в Индии были весьма неважными, а основные районы производства хлопка находились в её центральных районах, то на повестке дня встал вопрос о железнодорожном строительстве. Первая железная дорога в Британской Индии была построена уже в апреле 1853 года частной железнодорожной компанией на частные инвестиции под государственные гарантии прибыли в 5% годовых[455]. Экономическая потребность привела к достижению договорённостей между частным капиталом и государством ради повышения транспортной доступности и развития районов вдоль линии железных дорог.

При этом британские власти исходили также и из военных соображений. Так, в соглашении предусматривалось, что в обмен на гарантии, железная дорога будет бесплатно перевозить почту, войска и правительственные грузы. Но всё же главным стимулом была не политика правительства, а стремление частного капитала к инвестициям. Причём мотивация частного капитала, инвестирующего в строительство железных дорог, среди прочего основывалась на потребности британской промышленности в хлопке.

То есть потенциал развития рынка хлопка в Индии стимулировал частные инвестиции в железнодорожное строительство в этой британской колонии. Данные инвестиции основывались на спросе на хлопок в самой Великобритании. В то же время они были довольно рискованными, поэтому государство гарантировало инвесторам определённую доходность. При этом средства на строительство инвесторы выделили сразу и передали государству, которое обеспечивало строительство и контролировало расходы. В то же время в российской Новороссии после полувека её освоения не оказалось частных капиталов, способных к инвестициям в железные дороги. Даже если бы российское государство захотело гарантировать такие инвестиции, оно не смогло бы это сделать.

Так или иначе, к середине XIX века российская модель организации государства и общества сталкивалась с большим вызовом в связи с масштабными изменениями в экономике Европы в целом и промышленной революцией в Великобритании в частности. Главная проблема была связана с тем, что бурный рост промышленности сначала в Великобритании, а затем и в остальной Европе, привёл к тому, что Российская империя с её статичным обществом, бюджетом, основанным на земельной ренте, стала резко отставать от условной европейской модели. На фоне перемен в Европе Россия стала выглядеть все более архаичной страной. Поражение в Крымской войне просто зафиксировало эту архаику и общее отставание Российской империи.

Во второй половине XVIII века, в частности, при Екатерине II, разница между Российской империей и Европой не была настолько существенной. Безусловно, что различия имели место, например, в Европе существовали самоуправляющиеся городские общины и дворянские собрания. Но крепостное право в этот момент было не только в России, но и в Пруссии. При этом Российская империя обладала значительной военной мощью, которая была обеспечена высокой степенью контроля государства над обществом. В то же время всё, что необходимо было для поддержания имиджа европейского государства, вполне можно было импортировать из Европы — от ремесленников и архитекторов до технологий. При Екатерине I Российская империя вполне могла обходиться только имитацией соответствия европейской модели. Военная мощь и престижное потребление на высшем уровне обеспечивали соответствующий статус России в Европе.

Однако в середине XIX века этого было уже недостаточно. Но инерция системы была значительной до тех пор, пока не произошло поражение в Крымской войне. После этого в Российской империи при императоре Александре II предприняли попытки реформ, которые были призваны ликвидировать накопленную разницу с Европой. Это была очередная попытка догоняющего развития. Но одновременно с внутренними реформами, начавшимися в 1860-х годах, Российская империя продолжила политику использования военной мощи, в том числе для территориального расширения. В определённой степени это было сочетание интенсивного и экстенсивного развития.

Интенсивное развитие предполагало реформы внутри страны с целью повысить её конкурентоспособность, а экстенсивное развитие — новые территориальные приобретения. В связи с тем что территориальная экспансия в основном проходила в рамках противостояния с Великобританией в рамках «Большой игры», она требовала от государства новых расходов. При этом внутренние реформы, как часть интенсивного развития страны, ещё не были в состоянии обеспечить государство достаточными ресурсами для внешней экспансии. Более того, внутренние реформы, в частности, обстоятельства отмены крепостного права, формировали новые трудные моменты для российского государства, об этом мы будем говорить дальше по тексту.

Для нашего исследования важно, что в любом случае в 1860-х годах в Российской империи начались масштабные перемены, которые напрямую сказались на том влиянии, которое она оказала на процессы в Казахской степи. Парадоксально, но общая отсталость социально-экономических структур Российской империи до момента её поражения в Крымской войне привела к тому, что казахи встретились с масштабной крестьянской колонизацией только ближе к концу XIX века. Этому способствовало не только то, что внимание России было привлечено к освоению причерноморских и северокавказских степей.

Другой момент был связан с крепостным правом и тем значением, которое оно имело для государственных и частновладельческих нужд дворянского сословия. В ситуации, когда земельная рента была главным источником доходов государства и его важнейшего сословия, они не могли позволить малейших изменений в положении главного налогоплательщика. В том числе это касалось его географического размещения. Следовательно, слишком масштабное перемещение крестьян на новые земли не отвечало текущим интересам ни государства, ни дворян. Те немногие возможности, которые они могли себе позволить, полностью исчерпывались задачами освоения причерноморских степей.

Поэтому крестьянское переселение на восток Российской империи до отмены крепостного права было не слишком значительным. Пётр Хворостанский в вышедшей в 1907 году статье «Киргизский вопрос в связи с колонизацией степи» писал, что «крестьянский переселенческий вопрос поставлен правительством в очередь с момента открытия работ по постройке сибирской железной дороги. В прежнее время оно практиковало заселение охотниками, иногда и принудительно, того или иного района на окраинах в целях военно-политических и хозяйственных, но переселенческого вопроса в настоящем его значении и объёме не существовало. До этого правительство стояло на страже интересов крупного дворянского землевладения и всеми мерами препятствовало желавшим уйти в переселение, чтобы не оставить землевладельцев без дешёвых рабочих рук и невольных арендаторов»[456]. При этом Хворостанский оценивал ситуацию уже после отмены крепостного права, поэтому он упоминает «невольных арендаторов». Очевидно, что крупные землевладельцы и после отмены крепостного права нуждались в дешёвой рабочей силе для обработки земли. Можно представить, что во времена крепостного права вопрос о средствах удержания крестьян от переселения даже не возникал.

В середине XIX века вследствие сохранявшегося крепостного права в России мобильность сельского населения была не слишком значительной. Соответственно, ни у самих крестьян, ни у российских властей ещё не было особой мотивации к крестьянской колонизации степных территорий. В связи с этим в казахских степях изъятие земель для нужд крестьян-переселенцев стало проблемой позднее, чем могло бы быть, если бы в Российской империи была другая ситуация с организацией сельского хозяйства и социальной структурой общества. В определённом смысле некоторая архаичность Российской империи предоставила казахам время для хотя бы частичной адаптации под условия жизни в аграрном централизованном государстве. В XIX веке избежать подобной участи кочевникам, не только казахам, но и многим другим в Азии и Африке, было уже практически невозможно. Поэтому время здесь имело значение.

Поражение в Крымской войне для Российской империи стало тем кризисом, который привёл к попытке переломить неблагоприятно складывающуюся ситуацию, как в экономике, так и во внутренней и внешней политике. Сразу после подписания в 1856 году невыгодного для России Парижского мирного договора главные усилия были сосредоточены на восстановлении военного престижа. Это было важно не только в международном плане. Власти явно хотели сгладить негативное восприятие от поражения в военной среде. С учётом значения военной мощи для российского государства для него были важны настроения в армии. Для этого в первую очередь было решено завершить Кавказскую войну.

В 1859 году был взят в плен имам Шамиль, что означало завершение войны в восточной части Кавказа. В 1861 году российские войска начали наступление в западной части Кавказских гор. Эта война велась достаточно жёстко. Во многом потому, что одно из опасений времён Крымской войны было связано с возможностью доступа неприятеля на Кавказ по морю. В связи с этим в России приняли решение очистить западные кавказские горы от местного населения. «Автором проекта «этнической чистки» был Дмитрий Милютин, в то время начальник главного штаба Кавказской армии, будущий архитектор военной реформы и один из наиболее современных и «европейских» государственных деятелей. Его авангардный геноцидальный план был реализован в первой половине 1860-х годов»[457].

При этом горцам предоставлялась альтернатива — либо эмигрировать в Турцию, либо переселиться на равнину и жить среди русских поселенцев. Очень образно российскую политику этого периода охарактеризовал участник Кавказской войны генерал Ростислав Фадеев: «Горцы сопротивлялись чрезвычайно упорно, они встречали удары наших войск с каким-то бесчувствием; как один человек в поле не сдавался перед целым войском, но умирал, убивая, так и народ, после разорения дотла его деревень, произведённого в десятый раз, цепко держался на прежних местах. Мы не могли отступить от начатого дела и бросить покорение Кавказа, потому только, что горцы не хотели покоряться. Надобно было истребить горцев наполовину, чтобы заставить другую половину положить оружие. Но не более десятой части погибших пали от оружия; остальные свалились от лишений и суровых зим, проведённых под метелями в лесу и на голых скалах. Особенно пострадала слабая часть населения — женщины и дети. Когда горцы столпились на берегу для отправления в Турцию, по первому взгляду была заметна неестественно малая пропорция женщин и детей против взрослых мужчин. При наших погромах множество людей разбежалось по лесу в одиночку. Летучие отряды находили людей, совсем одичавших от одиночества. Разумеется такие особняки большею частью гибли; но что было делать? Позволю себе повторить несколько слов графа Евдокимова (командующий российскими войсками на Восточном Кавказе. — Прим. авт.) по этому поводу. Он сказал мне раз: «Я писал графу Сумарокову, для чего он упоминает в каждом донесении о замёрзших телах, покрывающих дороги? Разве великий князь и я об этом не знаем? Но разве от кого-нибудь зависит отвратить это бедствие?»»[458]. Такая длинная сноска оправдана образностью и информативностью мысли автора.

Между прочим, тот же автор указывал, что после выселения в Турцию кочевых ногайцев из района Пятигорска в 1860 году, здесь освободилось 300 тыс. десятин земли, которые могли бы быть использованы для поселения кавказских горцев, выселяемых с западной части гор[459]. В принципе некоторые российские авторы XIX века придерживались весьма жёстких позиций. «Земля закубанцев была нужна государству, в них самих не было никакой надобности. В отношении производства народного богатства десять русских крестьян производят больше, чем сто горцев; гораздо было выгоднее заселить прикубанские земли своими»[460]. В этой цитате отражена позиция представителя аграрного государства.

Однако при этом Фадеев был ещё и генералом, а для военной элиты Российской империи были весьма характерны как раз экспансионистские планы. «Перед нами слишком много ещё кочевых орд и безмерных пространств, в которых будущие русские губернии спят покуда, как младенец в утробе материнской»[461]. Конечно, историй подобных массовому выселению горцев Западного Кавказа в 1860-х годах или ранее кочевников Причерноморья и Северного Кавказа в конце XVIII века было не так много. И у каждой была своя мотивация, к примеру, связанная с военно-политическими целями, как в случае с горцами Западного Кавказа. Но тем не менее они имели место. То есть это был достаточно серьёзный фактор с учётом военной мощи Российской империи и существующими у неё интересами к увеличению количества собственного земледельческого населения.

К лету 1864 года военная операция на Западном Кавказе была завершена. Если учесть, что до Крымской войны боевые действия на Кавказе продолжались несколько десятилетий, то такое быстрое их завершение было для Санкт-Петербурга несомненным успехом. Это позволило сгладить ущерб, нанесённый престижу государства от поражения в Крымской войне. Одновременно это освободило от необходимости присутствия на Кавказе многочисленной и закалённой в боях армии. Соответственно, её можно было использовать для решения других задач.

Среднеазиатское направление было вполне естественной следующей целью для российской внешней экспансии. «Вопреки мнению А.М. Горчакова и министра финансов М. Рейтерна, боявшихся увеличения расходов, намечавшаяся активизация русских войск в Средней Азии имела ряд позитивных моментов. Во-первых, для подчинения ханств не требовалось многочисленного войска, поскольку обременённые войной между собой, они не представляли серьёзной силы. Во-вторых, вследствие малочисленности требующихся войсковых соединений, расходы на них не представлялись запредельными. В-третьих, после окончания Кавказской войны стабилизировалась обстановка на Кавказе, и опытные, обученные армейские части могли быть эффективно использованы в Средней Азии. И, наконец, наступление русских войск на азиатской границе (своеобразная демонстрация) могло отвлечь внимание опасавшейся за свои индийские владения Англии от восстания в Польше в 1863 году»[462].

Здесь стоит отметить и ещё ряд важных обстоятельств. В 1857 году в Индии произошло масштабное восстание сипаев против английской власти. Это восстание продемонстрировало, что власть Британской империи над Индией может быть непрочной. Кроме того, с 1861 года в США началась гражданская война, что привело к сокращению экспорта хлопка на мировые рынки. Это напрямую задело интересы текстильной промышленности многих стран. Хотя очевидно, что для Великобритании с её большими объёмами производства кризис с поставками американского хлопка был более болезненным, чем для других стран, включая Россию. С 1860 по 1861 год ввоз американского хлопка в Россию сократился в шесть раз, в то время как поставки среднеазиатского хлопка выросли в три раза. На ярмарке в Нижнем Новгороде цена хлопка выросла с 4–5 руб. за пуд в 1860 году до 22–24 руб. за пуд в 1864 году[463]. Естественно, что дефицит хлопка на рынке в любом случае повышал ценность тех районов, где его возможно было производить. Среди таких районов были Индия и Средняя Азия.

В этом смысле наступление на Среднюю Азию в 1864 году позволяло России решить сразу две задачи. В первую очередь можно было взять под контроль среднеазиатское производство хлопка. Во вторую очередь приблизиться к Индии, с тем чтобы организовать проблемы для Великобритании. Это можно было сделать либо с помощью демонстрации военной мощи у индийских границ, либо с созданием непосредственной угрозы её владениям в Индии.

Для России имел значение ещё один момент. На него указывал Ростислав Фадеев. «Если бы какое-нибудь европейское могущество могло раздвинуть пределы своих азиатских владений до южных границ степей и войти в прямое соприкосновение с массой кочевников, нынешнее положение вещей могло бы круто измениться. Подстрекательство и ввоз хорошего огнестрельного оружия могли бы создать великую для нас опасность»[464]. Продолжающееся противостояние России с Великобританией вполне допускало такую возможность. Естественно, что в таком случае завоевание Средней Азии потребовало бы больше усилий. В то время как к 1860-м годам российская армия всё ещё обладала подавляющим военным превосходством над вооружёнными формированиями среднеазиатских государств. Но с учётом активизации в регионе британской стороны вполне возможно было, что ситуация изменится.

Таким образом, к началу 1860-х годов возникли условия для организации масштабного российского наступления на Среднюю Азию. В 1862 году войска генерала Колпаковского заняли кокандскую крепость Пишпек. В начале 1863 года произошло польское восстание. Оно привело к обострению отношений с Великобританией. Британский премьер-министр Пальмерстон написал ноту протеста российскому правительству, что было оценено в Петербурге крайне отрицательно. Великобританию в этом поддержала также Франция.

«Царское правительство, отлично понимавшее, что Англия играла ведущую роль в предпринятом нажиме, решило осуществить контрманёвр на Востоке. Дело было, однако, не только в конфликте по «польскому вопросу». Российская империя стремилась использовать каждую возможность для реванша за поражение в Крымской войне»[465]. 20 декабря 1863 года Александр I подписал указ на основании доклада военного министра Милютина о наступательных действиях в Средней Азии.

Весной 1864 года российские войска начали наступление сразу с двух стратегических направлений. В июне этого года наступающий с запада отряд под командованием полковника Верёвкина занял город Туркестан, а восточный отряд полковника Черняева город Аулие-Ату. В июле Черняев совершил поход на Чимкент, но вынужден был отступить. Однако уже в сентябре город капитулировал.

После этого в российском руководстве возникла короткая дискуссия о том, следует ли продвигаться дальше. 20 ноября 1864 года министр иностранных дел А. Горчаков и военный министр Д. Милютин в своей совместной записке на имя императора Александра II писали, что «в настоящее время дальнейшее распространение наших владений в Средней Азии не будет согласно ни с видами правительства, ни с интересами государства. Всякое новое завоевание, увеличивая протяжение наших границ, требует значительного усиления военных средств и расходов, между тем, как подобное расширение владений не только не усиливает, а ослабляет Россию, доставляя взамен явного вреда лишь гадательную пользу. Нам выгоднее остановиться на границах оседлого населения Средней Азии, нежели включать это население в число подданных империи, принимая на себя новые заботы об устройстве их быта и ограждения их безопасности. Приняв за основание, что правительство не желает завоеваний в Средней Азии, виды наши в этой стране можно ограничить 1) прочным утверждением русской власти на занятом уже пространстве, устройством быта и введением цивилизации между подвластными ордынцами. 2) действительным ограждением этих племён о хищничеств и нападений среднеазиатских народов, поставив их в невозможность вредить нам. 3) приобретением нравственного влияния на среднеазиатские ханства, не вмешиваясь в их управление, внутренние дела и политические отношения… развить нашу азиатскую торговлю и открыть новые рынки для сбыта русских произведений, 4) удешевлением содержания наших войск»[466]. Явное нежелание Горчакова и Милютина продвигаться дальше в Среднюю Азию исходило из понимания масштаба общегосударственных проблем Российской империи.

Фактически ключевым моментом в данной записке являлось высказывание «принимая на себя новые заботы». Несомненно, что это имело значение для России, особенно после отмены крепостного права в 1861 году. Отмена крепостного права среди прочих связанных с ней моментов вела к определённым переменам в налоговой политике. В частности, они были связаны с изменением роли земельной ренты. Кроме того, на повестке дня стояли другие реформы. В связи с этим представители центральной бюрократии стремились избежать лишнего увеличения расходов. Поэтому и была принята следующая рекомендация. «На основании вышеизложенных соображений, МИД и военное министерство, по взаимном обсуждении системы будущих действий наших в Средней Азии, пришли к заключению, что в настоящее время Россия может ограничиться уже достигнутыми результатами, отказываясь от дальнейшего наступления»[467]. Если бы эта рекомендация была принята, тогда Чимкент становился бы главным опорным городом Российской империи на границах со Средней Азией. По крайней мере, именно этому городу в записке Горчакова-Милютина уделялось особое значение.

Здесь стоит отметить, что в последующем опасения Горчакова — Милютина вполне оправдались. Территории Средней Азии под российским правлением вплоть до 1917 года были хронически убыточны и требовали постоянного финансирования из центра. Например, в отчёте генерал-губернатора Туркестана К. Кауфмана указывалось, что с 1867 по 1881 год дефицит бюджета составил 67 млн. 123 тыс. руб. В то же время, по словам Ф. Гирса, который проводил ревизию Туркестана, расходы центрального бюджета на Туркестан с 1867 по 1881 год составили 85 млн. руб. По его утверждению, на Туркестан расходовалось в четыре раза больше средств, чем на все привисленские (так называли польские территории в составе Российской империи. — Прим. авт.) губернии[468].

При этом большая часть расходов была связана с содержанием российских войск в этом регионе. По данным того же Кауфмана, военные расходы составили 75.45% бюджета, в то время как гражданские соответственно 24.55%[469]. Позже ситуация несколько выправилась. К примеру, в 1896 году дефицит был снижен до 440 тыс. рублей.

В этом году доходы по Туркестанской губернии составили 9 млн. 147 тыс. руб., а расходы 9 млн. 582 тыс. Но это было исключением, уже в следующем 1897 году дефицит вырос до 1 млн. 330 тыс. руб. Причём расходы на российские войска и администрацию поглощали практически все доходы губернии[470].

Несмотря на все опасения центральной администрации на среднеазиатском направлении в 1865 году и позднее особую роль играли российские военные. Естественно, что для них, как и для других сторонников территориальной экспансии в России, большее значение имели вовсе не вопросы экономики и финансов, а военно-политические причины. Среди них были и противостояние с Великобританией, и соображения имперского престижа. Однако всего этого было бы недостаточно, если бы среднеазиатские ханства не оказались весьма слабыми в военном отношении. Поэтому война против них для российской армии оказалась довольно лёгким делом. Сравнительно небольшим российским отрядам удалось без особых усилий разбить войска доминирующей в регионе силы — Кокандского ханства. Затем также легко в 1868 году разгромить армию Бухарского эмирата.

Конечно, свою роль в этом сыграли политические моменты, связанные с борьбой за власть, к примеру, внутри Кокандского ханства. Но кроме этого определённое значение имело и то обстоятельство, на которое указывал генерал Фадеев. Оно было связано с отсутствием у государств Средней Азии лёгкого доступа к источникам получения современного для своего времени оружия. К примеру, английским войскам приходилось вести в Индии весьма длительные войны с местными традиционными государствами — три войны с Майсуром, три войны с маратхами, две войны с сикхами.

Позднее в ходе первой и второй англо-афганских войн стала очевидной сложность ведения войны против формирований азиатских кочевых племён. Англо-индийские войска несколько раз терпели поражения в открытых столкновениях от ополчений пуштунских племён. Впоследствии англичанам так и не удалось завоевать племена горных пуштунов на границе с Афганистаном. Им пришлось заключать с ними соглашения, в результате которого в Британской Индии появилась так называемая зона свободных племён. Одним из факторов, который повлиял на длительность военных действий англичан с традиционными государствами и племенами, как раз и был связан с имевшимся у последних доступом к современным видам оружия.

Удалённость региона Средней Азии была одной из причин того, что местные государства и просто ополчения различных племён не имели такого доступа к современному оружию, какой был, к примеру, у афганских племён на границах с Британской Индией. Во многом в связи с этим завоевание среднеазиатских государств было осуществлено весьма небольшими российскими силами с минимумом потерь и без больших затрат ресурсов.

Соответственно, опасения властей в Петербурге относительно рисков, связанных с необходимостью вести длительную и затратную войну против Средней Азии, оказались неоправданными. Но в то же время очевидно, что к 1865 году общая ситуация в регионе в целом складывалась в пользу для России. И это касалось не только общей отсталости среднеазиатских ханств и недостатка в современных вооружениях, но также и их организационной слабости вследствие внутриполитической борьбы за власть. В первую очередь это имело отношение к Коканду.

Важно было также то, что в условиях разворачивающегося российско-британского соперничества в рамках «Большой игры» англичане находились ещё сравнительно далеко от Средней Азии. При всём желании и даже при немногих предпринимаемых попытках они не имели реальной возможности попытаться вести антироссийскую игру на среднеазиатской территории. Кроме того, между Средней Азией и Британской Индией находился Афганистан. В середине XIX века политика в отношении этой страны, а также пограничных пуштунских племён, имела для британцев главный приоритет. Соответственно, Россия в середине 1860-х годов могла не опасаться в Средней Азии активного противодействия со стороны Великобритании, за исключением дипломатических демаршей и отправки отдельных военных и дипломатов с разведывательными миссиями. В итоге среднеазиатские ханства не стали буферной территорией между двумя империями, какой впоследствии оказался Афганистан.

Среди факторов, которые благоприятствовали продвижению России в регионе, было также и произошедшее в середине XIX века заметное ослабление империи Цин в Китае. После поражения от Великобритании в так называемой первой опиумной войне, продолжавшейся с 1840 по 1842 годы, маньчжурская империя Цин столкнулась с серьёзным внутриполитическим кризисом. В 1851 году на юге Китая началось масштабное тайпинское восстание. С 1856 по 1860 год шла вторая опиумная война, на этот раз не только с Великобританией, но ещё и с Францией. После поражения в этой войне империя Цин вынуждена была подписать Пекинский договор. Он был подписан на двусторонней основе с Великобританией, Францией, а также и с Россией. Согласно договору Россия приобрела Уссурийский край на Дальнем Востоке и согласовала прохождение линии границы с Китаем по рекам Амур и Уссури. Причём линия границы проходила по китайскому берегу.

На западе Китая согласно Пекинскому договору линия границы должна была проходить от маяка Шабин-Дабага в Саянских горах до озера Зайсан, оттуда южнее озера Иссык-Куль до кокандских владений[471]. В сентябре 1864 года в развитие положений Пекинского договора был заключен Чугучакский договор, который конкретизировал границы между Россией и империей Цин от Алтая до Тянь-Шаня. В состав России вошли Иссык-Куль и верховья реки Нарын[472]. Однако практически сразу после подписания Чугучакского договора в западных районах Китая, общим китайским названием для которых был Синьцзян, в 1864 году началась серия восстаний. Этому способствовало ослабление маньчжурского государства вследствие ряда восстаний в самом Китае, крупнейшим среди которых было тайпинское. Кроме того, в 1862 году произошло восстание дунган в провинции Ганьсу, которое отрезало Синьцзян от связей с правительством Цин и лишило возможности получать помощь из центра. В результате всех этих восстаний империя Цин потеряла контроль над всем западным регионом.

Соответственно, для Российской империи возникла принципиально новая ситуация. Серьёзное ослабление Китая изменило для европейских государств характер отношений с ним. Они стали разговаривать с ним с позиции силы. В целом «центр тяжести в отношениях между Россией и Китаем переместился в сторону колониального по своему характеру политического и экономического проникновения России в Китай»[473]. Естественно, что это напрямую имело отношение и к политике России. Теперь к востоку от контролируемых ею территорий в Казахстане находилась уже не огромная империя Цин, а сравнительно небольшие владения с мусульманским населением. И если раньше Россия должна была учитывать позицию китайской стороны, то к середине 1860-х годов в этом уже не было необходимости.

Например, когда в 1847 году было построено укрепление Копал, китайцы потребовали его ликвидации. В ответ министр иностранных дел Нессельроде. «Киргизы этих мест ранее ни от кого не зависели и добровольно вступили в подданство России. Поскольку в последнее время их притесняли кокандцы, которые не имели на них никаких прав, то ограждения киргизов по их просьбе было построено Копальское укрепление. Оно не угрожает китайцам»[474]. Империя Цин этим объяснением удовлетворилась, но характерно, что Россия в процессе своего наступления на юг хотя бы формально, но всё же в силу общей неопределённости пограничного вопроса учитывала мнение китайской стороны. После заключения Пекинского соглашения и потери империей Цин контроля над западными районами с мусульманским населением в этом уже не было необходимости.

Таким образом, в 1865 году Россия вполне могла имеющимися у неё на границах со Средней Азией сравнительно небольшими силами продолжить наступление в южном направлении. Российские военные убеждали власти в Петербурге, что это не потребует дополнительного усиления. В 1865 году полковник Черняев атаковал и захватил Ташкент, на защиту которого пришли основные войска Кокандского ханства во главе с неформальным правителем муллой Алимкулом. После быстрого захвата Ташкента и сравнительно лёгкой победы над кокандской армией, Алимкул погиб в сражении, вопрос о дальнейшем продвижении в Среднюю Азию уже не вызывал в России особых сомнений.

Средняя Азия

Среднеазиатские государства Кокандское и Хивинское ханства, Бухарский эмират по своей структуре вполне соответствовали традиционным государствам мусульманского Востока. Собственно, между ними и соседними государствами, к примеру, Ираном, мусульманской частью Индии организационно не было никакой особой разницы. Везде основную массу населения составляли оседлые земледельцы, являвшиеся налогоплательщиками. При этом земельная собственность в значительной степени носила условный характер и предоставлялась в обмен за службу. Причём субъектом такой службы могли выступать как отдельные лица, так и группы лиц, в частности, кочевые племена.

Характерно, что последние обычно составляли основу военной мощи государств в Средней Азии, Иране и даже в Индии во времена правления империи Великих Моголов. Здесь на северо-западной границе моголы предоставляли земли пуштунским племенам в обмен на несение военной службы. Но в то же время племена часто являлись и элементом политической нестабильности, когда начинали вести борьбу за собственные племенные интересы. Такая ситуация произошла, в частности, и в Кокандском ханстве накануне российского завоевания.

Феномен Кокандского ханства представляет большой интерес. В первой половине XIX века оно было главным претендентом на гегемонию в Средней Азии. Причём усиление среднеазиатских государств, в первую очередь Кокандского ханства, а также Хивинского, сопровождалось соответствующим ослаблением казахов в региональной политике. По сути, Хива и Коканд были первыми среднеазиатскими государствами с начала XVII века, которые смогли выйти в степные пространства к северу от основной части Средней Азии.

Почти двести лет здесь доминировали казахи. Сначала это было Казахское ханство, которое после относительно неудачного похода Таукелля на Бухару и Самарканд на рубеже XVI и XVII вв., оставило под своим контролем присырдарьинские города, включая Ташкент. Затем, после периода джунгарских войн первой половины XVIII века это были отдельные самостоятельные казахские правители. Несмотря на раздробленность и отсутствие прежней центральной власти, казахи всё равно доминировали по отношению к среднеазиатским территориям. У них было два важных преимущества. Первое — это ополчения казахских племён, которые составляли основную военную силу в регионе. Второе — наличие чингизидской аристократии, что делало последнюю востребованной в политических процессах в среднеазиатских государствах. В частности, это было характерно для Хивинского ханства. Достаточно вспомнить Абулхаира, Нуралы, Каипа, которые некоторое время были ханами в Хивинском ханстве.

Собственно, Средняя Азия в XVIII веке была разделена на владения враждующих узбекских племён. В этой ситуации никто из них не мог использовать потенциально весьма значительные возможности среднеазиатских оазисов. Здесь надо отметить, что в Средней Азии, как и в Иране, оазисы с оседлым населением располагались чересполосно с обширными участками степных территорий. В результате внутри самого региона могли размещаться различные кочевые племена, которые доминировали над соседними оседлыми оазисами. В условиях политической раздробленности имевшихся у отдельных племён ресурсов было недостаточно для государственного строительства. Кроме того, в ситуации постоянной внутриполитической борьбы они нуждались во внешней поддержке, что открывало большие возможности для соседних кочевых племён. В случае со Средней Азией это были казахи с севера, туркмены с юга, киргизы из восточных горных районов. Периодически они играли весьма значительную роль во внутриполитической жизни региона.

Но в случае политического объединения ряда оазисов в рамках одного государства его возможности сразу резко возрастали. Централизация власти обеспечивала усиление государственной мощи, которая основывалась на получаемых от земледельческого населения доходах. Естественно, если доходы собирались более или менее централизованно, то располагавшее ими государство могло начать доминировать в окружающем его пространстве. В конце XVIII века во всех трёх основных среднеазиатских государствах — Бухаре, Коканде и Хиве, развивалась общая тенденция, связанная с централизацией власти. В Хиве укрепились представители племени кунград, в Бухаре мангыт, а в Коканде — минг.

Все эти узбекские племена относились к тем, которые прибыли в Среднюю Азию вместе с Шейбани-ханом на рубеже XV и XVI веков. Они составляли военное сословие во всех узбекских государствах, существовавших в регионе с этого времени. Приход к власти представителей указанных племён означал отказ от прежней традиции осуществления власти представителями чингизидской аристократии. В частности, у узбекских племён больше не было необходимости приглашать тех же казахских чингизидов, пусть даже их власть была весьма формальной.

Концентрация доходов и власти превратили среднеазиатские государства в серьёзную силу. Расстановка сил в отношениях с кочевниками сразу изменилась. Например, теперь Хива и Коканд обладали военным преимуществом над разрозненными казахскими, туркменскими и киргизскими племенами. При этом среднеазиатские ханства также имели возможность использовать все эти племена для укрепления собственной военной мощи. Здесь сказывалось преимущество, связанное с централизацией власти. Поэтому хивинская армия в походах против сырдарьинских казахов в начале XIX века состояла не только из узбеков, но также из туркмен и каракалпаков. В свою очередь, казахи в зависимости от обстоятельств также входили в состав военных сил среднеазиатских государств.

Соответственно, собирая войска из представителей разных кочевых племён, государства Средней Азии обладали совокупной военной мощью, с которой не могло справиться по отдельности ни одно даже самое крупное кочевое племя. Кроме того, в городах Средней Азии было налажено производство огнестрельного оружия. Помимо этого значительные собираемые доходы позволяли содержать постоянные войска, в том числе привлекать наёмников, например, из числа горцев. И, наконец, у среднеазиатских ханств был такой всегда важный для кочевников аргумент, как предоставление доступа к рынкам в земледельческих районах.

Кокандское ханство было не самым очевидным претендентом на доминирование в Средней Азии. Исторически в этом регионе крупная имперская государственность образовывалась в других районах. Столицей Саманидов была Бухара, центром государства хорезмшахов являлся Хорезм, Тимур и Тимуриды управляли из Самарканда. Значение Ферганской долины в регионе было связано с её транзитным положением на Великом Шёлковом пути. Его основной торговый маршрут проходил из Кашгара через перевал в Ферганскую долину и потом в Самарканд, Бухару, Мерв и далее через Иран в порты Сирии.

Особенностью Ферганской долины в Средней Азии было не только то, что здесь наряду с оазисами находилось много степных участков, а следовательно, проживало немало кочевников. Ещё одно обстоятельство было связано с тем, что горные районы вокруг Ферганской долины были населены в основном кочевыми племенами киргизов. Соседство с киргизами наряду с собственно ферганскими кочевниками, в частности, из узбекского племени минг, а также других местных племён, обеспечило Коканд первоначальной военной силой. Кроме них, в состав кокандской армии входили наёмники из ираноязычных горцев — каратегинцев, шугнанцев, бадахшанцев[475]. Характерно, что среди прочих племён в Фергане к этому моменту проживало также и племя кипчаков, которое имело собственную идентичность и не считалось ни узбекским, ни киргизским племенем.

Кипчаки появились в Фергане с начала XVIII века. Считается, что они были среди тех племён, кто бежал из Казахской степи от джунгарского нашествия. В любом случае они были сравнительно новыми пришельцами в Фергане и не входили в состав старых узбекских племён. Кипчаки имели собственную идентичность и отличались, во-первых, от кочевых узбеков вроде племён минг, юз, мангыт, а также от других тюркоязычных племён Ферганы, во-вторых, от киргизов и, в-третьих, от оседлого населения, которое называли сарты. Это способствовало их изолированности в системе племён и общин Ферганы. «Живя почти особняком, кипчаки вступали во временный союз с киргизами в тех только случаях, когда политические условия времени заставляли их вести открытую борьбу или с оседлым населением долины, или с правительством, симпатии которого тяготели к сартам, малоподвижным, смирным, плательщикам всевозможных даней»[476]. В силу своей сплочённости и сохранения кочевого образа жизни кипчаки представляли определённое беспокойство для любого кокандского правительства.

Но в момент подъёма Кокандского ханства они наряду с киргизами, а также узбеками из полукочевых племён, составили основу той армии, которая позволила Коканду выйти за пределы Ферганской долины и взять под свой контроль огромную территорию. Она включала в себя большую часть бассейна Сыр-Дарьи, горные районы современного Кыргызстана с выходом на северные предгорные районы хребта Алатау.

Ключевую роль в первых успехах Коканда сыграла победа над правителем Ташкента Юнус-ходжой. Он захватил власть в городе в 1784 году вскоре после смерти хана Аблая. При Аблае в Ташкенте, как и в других присырдаръинских городах правили казахские султаны, опиравшиеся на поддержку определённых казахских племён. Приход к власти в Ташкенте выходца из группы хаджей являлся одним из признаков кризиса Казахского ханства. С одной стороны, казахские султаны и отдельные племена, разделившие власть в этом городе и в других городах региона, не смогли предотвратить приход к власти представителя городского населения Ташкента, не связанного с казахской родоплеменной системой. С другой стороны, сам факт торжества Юнус-ходжи демонстрировал возросшее экономическое значение Ташкента.

После завершения джунгарских войн и установления большего порядка экономика городских центров, расположенных на границе Средней Азии и степи, сравнительно быстро восстановилась. В первую очередь здесь развивалась торговля между казахами и среднеазиатскими земледельческими и ремесленными центрами. Кроме того, с середины XVIII века началось развитие торговых отношений между Средней Азией и Российской империей, которое происходило через Казахскую степь. Очевидно, что этому способствовало сближение казахов с Россией, в какой бы формальной форме оно не происходило. В связи с этим Ташкент стал важным экономическим центром.

Весьма характерно, что рост значения Ташкента в конце XVIII — начале XIX века был связан среди прочих причин ещё и с изменением направления товарных потоков внутри Средней Азии и вокруг неё. К началу XVIII века торговый путь из Китая в Европу окончательно перестал быть континентальным, он переместился на контролируемые европейцами морские пути. Естественно, что это привело к упадку центральной части континента, которая потеряла своё прежнее транзитное значение и все связанные с этим доходы. Отсюда произошло запустение старых торговых городов вдоль прохождения исторического маршрута Великого Шёлкового пути.

Самый показательный пример — это судьба древнего Мерва, являвшегося важным пунктом на этом пути. Когда русские войска во второй половине XIX века добрались до Мерва, то к этому моменту он полностью потерял своё прежнее торговое и экономическое значение и был одним из населённых пунктов туркменского племени теке. Упомянутое выше запустение Бухары и Самарканда в начале XVIII века было связано отчасти не только с межплеменными войнами между узбекскими правителями, но и с прекращением континентальной торговли.

В то же время, когда регион Средней Азии оправился от разрушений, связанных с джунгарскими войнами первой половины XVIII века, а также межплеменными противостояниями, произошло восстановление экономики. В связи с тем что экономика стала более локальной, ориентированной на местные рынки, а также рынки близлежащих стран, то логично, что стали развиваться те экономические районы и города, которые были с ними связаны. В этом смысле выросло значение Ташкента, который стал важным транзитным центром торговли Средней Азии с казахами, а через них и с Российской империей. В связи с этим усилились позиции ташкентской городской торговой элиты, которая в итоге оказалась в состоянии оттеснить кочевую казахскую аристократию от управления городом и всем районом. Но при этом основную военную силу нового ташкентского государства во главе с Юнус-ходжой по-прежнему составляли главным образом казахи. Однако на этот раз они уступили политическую инициативу ташкентским купцам и местным религиозным деятелям.

Юнус-ходжа попытался в 1801 году организовать наступление на Коканд, но потерпел поражение. Возможно, что в этот период времени Ташкент и область не уступали Коканду и Ферганской долине в военно-политическом и экономическом плане. Тем не менее кокандцы оказались сильнее. В 1807 году они захватили Ташкент, после чего стали доминировать во всём окружающем его районе. При этом кокандцы не стали ограничиваться только властью над оседлыми районами. Они начали создавать сеть укреплённых пунктов с целью установить более плотный контроль над степными и горными районами. В 1815 году на месте бывшего бухарского укрепления была построена крепость Ак-Мечеть. В 1821 году — Аулие-Ата, в 1825-м Мерке и Пишпек, в 1832 году — Токмак[477]. Все эти крепости с их гарнизонами были ориентированы на силовую поддержку сбора налогов с местного населения.

Очень показателен пример строительства кокандской крепости Куртка в верховьях реки Нарын. Здесь находились кочевья киргизского племени саяк, данная крепость была предназначена для контроля ситуации в местах их проживания. Интересно, что гарнизон данной крепости состоял из 200 сипаев, из которых 50 было узбеков, а 150 киргизов из района Андижана[478]. То есть гарнизон был укомплектован выходцами из Ферганской долины, которые не имели слишком тесных отношений с местным населением, это касалось и киргизов, направленных в крепость с юга. Данное обстоятельство имело значение с учётом того, что гарнизону предстояло обеспечивать поступление весьма значительных налогов с местных киргизов племени саяк.

Кроме этого кокандские крепости должны были контролировать лояльность местного населения. Хотя для решения такой задачи они имели сравнительно небольшие гарнизоны. Тем более что данные крепости размещались на территориях кочевых племён, которые в иных случаях могли выставить значительные племенные ополчения.

Но тактическое решение здесь, скорее всего, заключалось в том, что каким бы крупным не было то или иное племя, ему не удастся быстро захватить даже самое незначительное укрепление с небольшим гарнизоном. Кочевники не обладали возможностями штурмовать крепостные сооружения. Тем более что кокандские укрепления имели огнестрельное оружие, включая артиллерию, пусть даже несовременную и весьма неважного качества. Даже российским войскам во время наступления на Среднюю Азию порой приходилось прилагать значительные усилия для штурма сравнительно небольших кокандских крепостей, вроде той же Ак-Мечети. Соответственно, любое выступление кочевых племён против власти Коканда разбивалось о необходимость осаждать крепости.

В результате у кокандцев было время, для того чтобы направить в мятежный район мобильные войска из тех же кочевников, но из других районов ханства. Это позволяло содержать не слишком большую постоянную армию. «Постоянного войска в мирное время содержалось немного. В 1830-х годах в самом обширном бекстве Ташкентском их было всего 700 человек»[479]. Михаил Терентьев писал, что «в 1852 году в Ак-Мечети было 50 сипаев да сотня купцов, в Чим-Кургане — всего 12 сипаев, в Кумыш-Кургане — 25 сипаев, и то большею частию киргизов, в Кош-Кургане — только 4 человека. В Джулеке в 1853 году было 40 человек, в Яны-Кургане не более трёх. Числа эти менялись, конечно, по обстоятельствам, но увеличиваться не могли иначе, как путём набора киргизов»[480]. Именно этот небольшой гарнизон Ак-Мечети смог отразить первое нападение русского отряда на город в 1852 году.

В следующем 1853 году в крепости было уже 300 человек, 230 из которых погибло в ходе штурма. После взятия Ак-Мечети было взято в качестве трофеев 3 медные пушки, 3 фальконета, 66 крепостных ружей[481]. Эти цифры демонстрируют состав средней кокандской крепости и её вооружение в относительно мирное время и затем уже после его усиления. Но в любом случае для отрядов кочевников было сложно взять даже такое укрепление, хотя они неоднократно предпринимали такие попытки. Однако, даже когда это получалось, было непросто удержать занятые позиции.

Очень показательно в связи с этим восстание казахских племён под руководством Тентек-торе. В 1821 году казахи занимают Сайрам и Чимкент. Но появление кокандской армии и осада этих городов вынуждает Тентек-торе пойти на соглашение с Кокандом. В связи с тем, что Коканд без сомнения стал доминирующей силой, казахским племенам было проще согласиться с этим. К примеру, когда в 1819 году сын хана Аблая султан Адиль перекочевал в южные казахские степи из Китая, он признал власть кокандского Омар-хана и получил от него ярлык.

Выше указывалось, что семья другого сына Аблай-хана султана Касыма пыталась проводить довольно активную политику на кокандском направлении. От политики взаимодействия при султане Саржане до попыток хана Кенесары отбить у Коканда земли Южного Казахстана и создать там базу для самостоятельного казахского государства. Кенесары несколько раз осаждал кокандские крепости, но не слишком удачно. Характерно, что при Кенесары война с Кокандом последний раз велась на основе политической программы с целью создания Казахского ханства. В то время как до и после него каждое племя, каждый султан выстраивали отношения с Кокандским ханством на самостоятельной основе, исходя в основном из локальных интересов.

Хотя в 1858 году восстание казахов против кокандских сборщиков зякета охватило целый ряд племён. Восставшие осадили крепость Аулие-Ата, где находился правитель Ташкента Мирза Ахмед. Кокандский хан Худояр направил против восставших армию во главе со своим братом Малля-беком. В итоге, по мнению Набиева, восстание не было подавлено, а было достигнуто соглашение[482]. В принципе это было логично с учётом того, что в регионе появились российские войска. Коканд к этому моменту уже потерял ряд крепостей на Сыр-Дарье и в северных предгорьях Алатау. Очевидно, что если Кокандское ханство собиралось воевать с Российской империей, для него лучше было иметь кочевые племена в качестве своих союзников, пусть даже вынужденных, чем открытых противников. Для местных же казахских племён осада Аулие-Аты и борьба против Коканда не была ориентирована на достижение политических целей. Они выступали против тяжёлого налогообложения.

Характерно, что когда через два года после этого восстания кокандская армия осенью 1860 года направилась в поход против российских войск к укреплению Верный, то значительную её часть составили казахи и киргизы. Михаил Терентьев писал по этому поводу, что «коканцы начали стягивать свои регулярные и иррегулярные войска к Мерке и Аулие-Ата, присоединив к себе волей и неволей огромное скопище киргизов на пространстве между Аулие-Атой и Пишпеком»[483]. Понятно, что Терентьев в указанном случае имел ввиду одновременно и казахов, и киргизов. В других частях своей кииги он вполне их различает, последних он называет дикокаменными киргизами. Но в данном контексте ему было важно подчеркнуть, что кокандская армия увлекла за собой в поход на Верный племенные ополчения кочевников с довольно большой территории, где проживали одновременно и казахи, и киргизы.

В сложившейся непростой обстановке перед отдельными казахскими и киргизскими племенами остро вставал вопрос выбора между Российской империей и Кокандским ханством. Некоторые казахи приняли российскую сторону, например, тесть Чокана Валиханова султан Тезек, получивший от России звание капитана, другие поддержали кокандцев. Среди последних выделялся сын Кенесары султан Садык. Кроме того, многие уклонились от выбора той или иной стороны в происходившем на их земле конфликте. Тот же Терентьев писал, что накануне битвы при Узун-Агаче «киргизы однакоже выжидали, чья возьмёт и не торопились с услугами»[484]. В итоге под Узун-Агачем победили русские войска под командованием генерала Колпаковского, в сражении на их стороне также участвовала казахская милиция.

Характерно, что Узун-Агачская битва со временем стала частью современной исторической политики. Считается, что в этом сражении русские и казахи совместно разбили армию кокандцев. В связи с тем что после ликвидации Кокандского ханства определение «кокандцы» стало носить абстрактно-исторический характер, они идеально подходили под определение общего врага одновременно и для казахов и для Российской империи. В этом контексте она рассматривается и в наши дни.

Хотя, понятно, что реальность была сложнее. Кокандская армия под Узун-Агачем состояла из ополчений ферганских кипчаков, других среднеазиатских племён, киргизов, казахов, а также некоторого количества регулярных кокандских войск, в частности артиллеристов (топчи). Вполне возможно, было участие среднеазиатских кочевых узбеков и наёмников из ираноязычных горцев, но их не могло быть очень много. В этом походе на Верный большую часть армии кокандского военачальника Канаат-шаха составляли именно киргизы и казахи. Собственно, возможность сравнительно быстро собирать такие армии из ополчений кочевых племён и была одной из причин, почему Коканд был способен долгое время доминировать на обширных пространствах.

Естественно, что от такого доминирования напрямую зависели весьма значительные доходы кокандского государства. По мнению Набиева, если считать, что курс кокандской золотой монеты тилля равнялся 3 руб. 80 коп., тогда весь доход Кокандского ханства по основным трём налогам (харадж, танабана, зякет) составлял около 8 млн. 620 тыс. рублей. Из них сам Коканд давал казне 1 млн. 937 тыс. руб., Ташкент 1 млн. 351 тыс. рублей[485]. Помимо этого было много других сборов, в частности, за переправу по мостам через Сыр-Дарью, за право рубить дрова и многое другое.

Для казахского населения самым тяжёлым был зякет, который взимался из расчёта одна единица с 40 голов скота. Выше указывалось, что это было в два с половиной раза больше, чем на территориях, подведомственных западносибирскому губернатору. Здесь по «Уставу о сибирских киргизах» 1822 года с казахского населения взимался ясак в размере 1 единица со ста голов скота. Также стоит напомнить, что на период войны с Кокандом российские власти полностью освободили казахов Старшего жуза от всех налогов. Естественно, что для них российское правление выглядело предпочтительнее, чем зависимость от Коканда. Однако даже в такой ситуации им необходимо было учитывать силовые возможности кокандцев. Поэтому многие казахи Старшего жуза проявляли осторожность, предпочитая дождаться исхода противостояния между Россией и Кокандом.

В то же время на Сыр-Дарье находилось много тех казахов, которые ранее при разных обстоятельствах имели отношения с Россией. Некоторые из них непосредственно участвовали в движении Кенесары, другие откочевали на юг, потеряв земли в результате строительства новых пограничных крепостей. Многие спасались от действий российских карательных отрядов, которые направлялись в степь в ходе подавления выступления Кенесары, других казахских лидеров, например, Жоламана Тленчиева, и разоряли в том числе и нейтральные аулы.

Естественно, что у всех у них был довольно сложный опыт взаимоотношений с Россией и её властями. Кроме того, они были более информированы об обстоятельствах российской политики на пограничной линии с Казахской степью. Поэтому для них выбор между Кокандом и Россией был сложнее, чем у казахов Старшего жуза, которые впервые столкнулись с российскими властями и для которых вопрос отмены весьма обременительных кокандских налогов имел первостепенное значение. Многие из этих казахов принимали участие в войне на стороне Коканда, в частности, под знамёнами султана Садыка. Он воевал в битве при Узун-Агаше, участвовал в обороне Чимкента и Ташкента. Садык был наиболее известным кокандским военачальником из казахов.

Кроме того, некоторые влиятельные казахские родоплеменные лидеры стремились проводить самостоятельную политику и в отношениях со среднеазиатскими ханствами и с Россией. Среди них выделялись Жанхожа Нурмухамедов и Есет Котибаров их племени шекты Младшего жуза. Их интересы были главным образом связаны с низовьями Сыр-Дарьи. Они находились в сложной системе отношений одновременно и с Хивинским и с Кокандским ханствами. Жанхожа поддерживал Кенесары, когда тот воевал с Кокандом за присырдарьинские города. С появлением российских укреплений в низовьях Сыр-Дарьи с 1847 года и Жанхожа и Есет должны были начать выстраивать отношения и с Россией.

Однако уже с 1853 года Есет Котибаров выступает против России. В частности, он пытается сорвать сбор верблюдов для военной экспедиции против Ак-Мечети. В 1855 году убивает султана Арслана Джантюрина, который был послан для его поимки, всего в 140 километрах от Орской крепости. При этом Котибаров в полной мере использует те возможности, которые предоставляет степное пространство. Российским войскам очень сложно действовать против мобильных отрядов Котибарова, они легко уходят от преследования. Так, после убийства Джантюрина губернатор Перовский отправляет в степь внушительный отряд из 400 казаков, 50 человек пехоты с двумя орудиями и учебный башкирский конный полк в полном составе[486]. Но Котебаров вместе с аулами уходит от преследования, скрываясь на Устюрте. В том же году он убивает ещё одного султана Тунганчина, с последним гибнут его небольшой конвой из казахов и русских казаков.

Но в 1858 году при новом оренбургском губернаторе Катенине Есет Котибаров прекращает своё выступление против российской власти, получает от неё амнистию. Скорее всего, к этому времени для него стала очевидной бесперспективность продолжения борьбы. К тому же, по мере укрепления российского присутствия на Сыр-Дарье в частности и в степи в целом заметно сузились возможности для осуществления степных манёвров. Кроме того, возросли потери, особенно среди лояльных ему аулов.

Так, в 1856 году Михаил Терентьев указывал, что в ходе проведения операций против Котибарова «только один из наших отрядов разграбил до 146 мятежных аулов»[487]. Возможно также, что на решение Котибарова прекратить борьбу повлияла и неудача выступления Жанкожи Нурмухамедова. Оно началось в конце 1856 года и закончилось поражением. Михаил Терентьев считал, что причиной этого восстания были споры между казахами и русскими поселенцами «за долину реки Ак-Ирек, где и те, и другие занимались хлебопашеством»[488]. Сам Жанкожа, которому было больше 80 лет, после поражения восстания был убит. Очевидно, что длительное ведение партизанской войны Есетом Котибаровым и восстание Жанкожи Нурмухамедова в целом должны были самым неблагоприятным образом сказаться на аулах рода шекты. Они оказывались под ударами российских войск и лояльных им казахских султанов.

Российский автор XIX века Фёдор Лобысевич писал в связи с этим: «Мятеж этот, известный под названием «джан-ходжинского» и сопровождавшийся обычными последствиями — грабежами и потерию скота киргизами, был, однако, скоро прекращён в наших пределах, а Джанходжа удалился на низовья Яны-Дарьи, где и погиб от руки султана Илекея, главного его врага и действительного виновника волнений на Сыре»[489]. Характерно, что Лобысевич в этом отрывке отразил и суть противоречий между чингизидской и родоплеменной элитами, а также характер подавления восстания, который был связан с нанесением удара по хозяйствам казахских аулов. В этой ситуации продолжение вооружённых действий было чревато их полным разорением.

По сути, это была борьба за сохранение самостоятельности в данном случае казахского рода шекты. Данный род с XVIII века играл важную роль в низовьях Сыр-Дарьи. Именно на него опирались казахские ханы из семьи Батыра — собственно, сам Батыр, его сын Каип, а затем и Арынгазы. Элита шееты балансировала между Хивой, Кокандом. Появление в регионе внешних игроков вроде Кенесары в 1840-х годах воспринималось как возможность усилить свои позиции против старых противников. Но тот же Жанкожа не собирался при этом жертвовать своей независимостью. Поэтому их пути с Кенесары разошлись. Аналогичная ситуация произошла и с Россией. Появление российских войск и их действия против Хивы и Коканда не могли не приветствоваться элитой племени шекты. В этом вопросе они были естественными союзниками.

Однако по мере усиления российского влияния самостоятельность шекты и других племён оказалась под вопросом. К тому же, Россия постепенно распространяла на район Сыр-Дарьи правила, уже установленные в других частях Казахской степи, в частности, в Младшем жузе. В том числе это означало попытку укрепления власти султанов, которые в этот момент воспринимались в прямом и переносном смысле как проводники российского влияния. Отсюда убийство Есетом Котибаровым султана Арслана Жантюрина в 1855 году и утверждение Лобысевича о том, что султан Елекей Касымов был виновен в восстании Жанкожи в 1856 году. Гибель Жанкожи Нурмухамедова в 1857 году и капитуляция Есета Котибарова в 1858-м завершили эпоху относительной самостоятельности рода шекты, в частности, и сырдарьинских казахов, в целом. Они избавились от давления со стороны Хивы и Коканда, но вошли в состав более мощного государства Российской империи. Для них это означало меньшее налоговое бремя, но в то же время вело к потере самостоятельности и субъектности.

Стоит отметить, что поражение Жанкожи и отказ Есета от борьбы против России произошли ещё до начала российского наступления на Среднюю Азию. Это означало, что для России Казахская степь в целом является спокойным районом и может служить надёжным тылом для организации наступления. По крайней мере, было очевидно, что пограничные с Кокандом казахи предпочтут выбрать сторону победителя. Если же говорить об участии казахов из районов Мерке и Аулие-Ата в походе на Верный в 1860 году, то оно носило вынужденный характер. Всего двумя годами раньше местные казахи поднимали восстание против кокандского наместника Мирзы Ахмада. Власть Коканда была слишком обременительной.

Поэтому, когда началось русское наступление в 1863 году, оно практически не встретило сопротивления местного населения сначала в районе Созака, затем в 1864 году вокруг тех же Аулие-Ата и Мерке. Кокандские гарнизоны оказывали некоторое сопротивление, но оно было в целом незначительным. Во-первых, гарнизоны были немногочисленны, во-вторых, у русских войск было превосходство в вооружении, а в-третьих, ополчения проживавших в этих районах казахских племён не оказали кокандцам никакой поддержки. В июне 1864 года был взят Туркестан, в сентябре того же года Чимкент.

Если Аулие-Ата, Мерке, Пишпек были кокандскими укреплёнными пунктами, что не исключало проживания здесь среднеазиатских купцов, то Туркестан и Чимкент уже были торговыми городами со значительной сельскохозяйственной округой. Местное городское население состояло из оседлых жителей, которых по всей Средней Азии называли сартами. В середине XIX века торговцы из Ташкента и соседних с ним городов, включая Чимкент, уже в значительной степени были ориентированы на торговлю с Россией. В то же время, для них имели значение и торговые отношения с казахами. Естественно, что вследствие появления российских войск у границ Средней Азии, перед ними вставал вопрос о перспективах среднеазиатской торговли и с Россией, и с казахами.

Именно в связи с этим возникла ситуация с появлением в Чимкенте, а затем и в Ташкенте противоречий между так называемыми «сартовской» и «кипчакской» партиями. Если условно «кипчакская» партия выступала за сопротивление российским войскам и защиту городов, то условно «сартовская» партия предлагала отказаться от борьбы и договориться с Россией. Сторонников продолжения сопротивления назвали «кипчакской» партией из-за политически доминирующего в Кокандском ханстве племени кипчак, о котором упоминалось выше. К 1864 году кипчаки снова находились у власти в Коканде и это несмотря на ожесточённую политическую борьбу в предшествующие десятилетия. Эта борьба была настолько жёсткой, что кипчаки Ферганской долины в 1852 году подвергались попытке физического уничтожения.

В то же время кипчаки смогли вернуться к власти, в том числе вследствие данной непрекращающейся борьбы. В условиях острой конкуренции политических группировок в борьбе за власть, они оказались наиболее организованной и мотивированной силой. Особенностью организации Кокандского ханства было не то, что конкурирующих политических группировок было довольно много. Скорее, отличие этого государства заключалось в наличии большого числа таких самостоятельных субъектов, как племена и крупные общины. В связи с тем что именно они формировали армию Коканда, у любого политического центра власти в этом государстве фактически не было монополии на насилие. Потому что в случае если кто-то решил выступить против ханской власти, он всегда мог рассчитывать получить вооружённую поддержку со стороны тех племён или общин, которые на тот момент не имели доступа к государственным ресурсам. Так и получилось с ферганскими кипчаками. Сначала они получили полную власть в государстве при Мусульманкуле, затем были свергнуты, потом снова вернулись. И даже попытка их физического уничтожения в 1852 году не смогла изменить ситуацию. Оставшиеся кипчаки сохранили племенную и военную организацию, а значит, смогли выступить в удобный для них момент.

Но здесь стоит обратить внимание, что практически непрерывная борьба за центральную власть в Кокандском ханстве во многом была связана с теми ресурсами, которые это государство получало от эксплуатации значительных территорий. Поэтому смысл имел именно захват центральной власти, а не отдельного района, например, Ташкента, или восточной части Ферганской долины, где проживали кипчаки. С одной стороны, потому, что в центре концентрировались ресурсы. С другой — потому, что безопасность небольшой территории было сложнее обеспечить. Так, в случае если кому-то из кокандских военачальников удавалось укрепиться, например, в Ташкенте, он не мог долго продержаться против сил, которые организовывались центральной властью ханства. Причём она была в состоянии мобилизовать против мятежников внушительные силы ополчений разных племён.

В результате получился такой специфический механизм организации государства и общества, в котором не было особой устойчивости из-за постоянной борьбы за центральную власть различных кланов, племён и общин. «При такой организации держать в подчинении и повиновении все части войск и отдельных воинов было делом весьма трудным. При любой неудаче, при малейшем разногласии между военачальниками, при любой обиде какое-нибудь подразделение могло покинуть войско или, что было особенно страшно, поле боя и вернуться в свой вилайят, что неоднократно случалось даже тогда, когда во главе действующих войск на севере стояли такие талантливые и влиятельные кокандские военачальники, как Канат-шах, Якуб-бек и Алимкул. Часто войско буквально рассыпалось сразу же после смерти военачальника»[490]. Но при этом центральная власть, вне зависимости от того, кто её контролировал, была способна объединять усилия самых разных субъектов, тех же племён, для реализации различных политических целей. Поэтому Коканд теоретически был достаточно трудным противником. При условии сильной центральной власти он теоретически мог составить проблемы, в том числе и российскому продвижению в Среднюю Азию.

С 1863 года в Коканде у власти снова находились кипчаки на этот раз во главе с муллой Алимкулом. Они при поддержке киргизов и казахов племени дулат сначала обеспечили своё преимущество на севере кокандских владений, затем атаковали Коканд. Здесь они поставили ханом двенадцатилетнего Саид-Мурада, сына бывшего хана Малля-бека[491]. Прежний хан Худояр бежал в Бухару. В 1864 году Алимкул сражался с российскими войсками под Чимкентом. В начале 1865 года бухарская армия атаковала Кокандское ханство и захватила город Ходжент. Кокандцам пришлось сражаться на два фронта. Тем не менее в мае 1865 года Алимкул привёл войска к Ташкенту, стремясь предотвратить его захват российской армией, но здесь он погиб в сражении. Его гибель привела к немедленному распаду кокандской армии. «Киргизы и кипчаки ушли сначала в Кураму, а затем далее в Фергану»[492]. В Коканде сразу начался новый этап борьбы за власть. Кипчаки и киргизы заняли Коканд и избрали нового подставного хана. Однако затем на политическую сцену выступил Худояр-хан, который вместе с бухарской армией занял Коканд. Кипчаки и киргизы отступили в восточную часть Ферганской долины.

В сложившейся ситуации жители Ташкента заключили соглашение с Бухарским эмиратом. В июне 1865 года они отправили малолетнего хана Саид-Мурада в Бухару. В Ташкент вошёл бухарский отряд. Это в корне меняло ситуацию. У российского генерала Черняева было около 2 тыс. человек при 12 орудиях[493]. С такими сравнительно небольшими силами было весьма сложно штурмовать настолько большой город, как Ташкент. Тем более что в перспективе ожидался ещё и подход бухарской армии. Черняев тем не менее решился на штурм и взял город. Для нас в данном случае интересно, что начальником обороны Ташкента был султан Садык, сын Кенесары. После занятия города русскими войсками, он ушёл в Бухару. После чего активно партизанил на Сыр-Дарье, в частности, в 1867 году он атаковал и нанёс поражение отряду из ста казаков[494]. Для масштабов той войны в Средней Азии это был довольно значительный эпизод.

С 1865 года Бухарский эмират оказался главным противником Российской империи в Средней Азии. Тем более что Бухара фактически взяла под свой контроль Кокандское ханство. В России серьёзно беспокоились относительно объединения военных возможностей этих двух государств. Беспокойство основывалось в первую очередь на немногочисленности российских войск в регионе, которым тем более приходилось контролировать занятые ими ранее обширные территории. Им приходилось оставлять гарнизоны во многих укреплённых пунктах, обеспечивать коммуникации с Центральной Россией. История с партизанскими действиями Садыка Кенесарина против русских коммуникаций на Сыр-Дарье наглядно демонстрировала их уязвимость.

Кроме того, в России ещё не знали реальных военных возможностей бухарской армии. К тому же Бухара с юга была соседом Афганистана, а первая англо-афганская война продемонстрировала трудности войны в этом регионе. Теоретически бухарцы могли рассчитывать на получение с юга современного оружия и, возможно, советников. В любом случае война против большого централизованного восточного государства могла выглядеть более опасной, чем борьба с раздираемым противоречиями Кокандским ханством. Кроме того, в случае если бы конфликт с Бухарой вдруг затянулся на какое-то время, то это могло привести к трудностям в азиатской торговле России.

В Петербурге, несомненно, хотели бы этого избежать. В связи с этим в 1865 году даже появилась идея не присоединять Ташкент к России, а создать здесь самостоятельное государство (ханство или тем или иным образом самоуправляющуюся территорию). В начале 1866 года по поводу Ташкента велись весьма оживлённые дискуссии. «Старые туркестанцы (М. Черняев и Н. Северцов) считали необходимым включить город в состав империи, предоставив ему муниципальные права. Оренбург (Н. Крыжановский) ратовал за независимость центральзноазиатской столицы под началом российской военной администрации. Петербург (министерства военное и иностранных дел) считал необходимым превратить Ташкент в самоуправляющийся протекторат России»[495].

Такое государство должно было быть ориентировано на посредническую торговлю между Россией и Средней Азией. В России придавали среднеазиатской торговле весьма большое значение. Практически одновременно с появлением идеи о создании Ташкентского государства в 1865 году было принято решение перенести с 1866 года оренбургско-сибирскую таможенную черту, проходившую по Уралу, Тоболу, Ишиму и Иртышу, на новую границу в Южном Казахстане[496]. Помимо этого одновременно было запрещено проводить караваны из Азии в Россию через Устюрт. Торговля должна была проходить только через Южный Казахстан и Ташкент. Таким образом, российские власти хотели, с одной стороны, закрепить за собой присоединённые территории. С другой — они стремились повысить экономическое значение вновь приобретённых земель, сделав их своего рода точкой входа на российскую таможенную территорию.

Однако наладить отношения с Бухарой не удалось, бухарский эмир, напротив, переоценивал свои возможности. В результате начались боевые действия. Накануне их начала в апреле 1866 года в Петербурге был пересмотрен план создания независимого ташкентского государства[497]. В условиях войны с Бухарой российским властям уже не нужна была буферная территория. В мае 1866 года русские войска заняли Ходжент. В августе Ташкент был присоединён к России, а в октябре того же года были заняты Джизак и Ура-Тюбе.

В мае 1868 года без сопротивления пал Самарканд, в начале июня бухарская армия была разбита при Зирабулаке. В июне 1868 года был подписан мирный договор, по которому Бухара теряла все захваченные территории, включая Самарканд. России были переданы все коммерческие льготы, Бухара признала зависимость от России. В августе 1873 года Хивинское ханство признало российский сюзеренитет. В южной части территории Хивы была создана Закаспийская военная зона с центром в Красноводске. В феврале 1876 года после подавления восстания против власти Худояр-хана Кокандское ханство было ликвидировано, а его территория присоединена к России.

В 1881 году русские войска под командованием генерала Скобелева взяли повторным штурмом крепость туркмен-текинцев Геок-тепе в Ахальском оазисе. Первый штурм этой крепости, произведённый двумя годами ранее, в 1879 году, закончился неудачей. В 1884 году к России был присоединён древний Мервский оазис, называвшийся Мары.

Таким образом, за сравнительно короткий период времени Россия заняла большую часть территории Средней Азии. Причём активный период войны против двух самых больших государств региона — Кокандского ханства и Бухарского эмирата занял всего четыре года — с 1864 по 1868 год. Несмотря на все высказываемые в российской элите опасения, завоевание Средней Азии не привело к необходимости использовать слишком большую армию и не потребовало чрезмерных затрат. Среднеазиатские государства не смогли ничего противопоставить наступающей российской армии.

По мнению Эдварда Аллворта, «несмотря на первоначальные тревоги в отношении мощи мусульманских государств и противодействие Англии, азиатское завоевание произошло в конечном счёте быстро. Верно, что ханства истощали свои силы внутренними конфликтами. Но у них не было ни достаточных войск, ни современного вооружения, и поставленные в невыгодное положение латентным народным недовольством, которое проистекало из отсталой экономики и тяжёлого социального положения, они были слабыми противниками для завоевателей»[498]. Однако вряд ли в данной ситуации именно недовольство населения можно считать слишком уж важным обстоятельством.

По сути, в аграрных восточных государствах податное население крайне редко участвовало в политической жизни, только в критических случаях. В обычной практике оно формировало налоговую базу для государства, из доходов которого обеспечивалась его военная мощь. В этом смысле среднеазиатские ханства были, несомненно, архаичными государствами, как и традиционные государства Индии в момент её завоевания англичанами. Но всё же они обладали определёнными материальными и военными возможностями, включающими некоторое количество традиционных войск из числа кочевников, наёмников-горцев и отрядов местных правителей. Кроме того, их территория была густо покрыта укреплёнными пунктами, снабжёнными даже артиллерией. Нельзя забывать также и о англичанах, которые вполне могли усилить кокандцев и бухарцев современным оружием. В связи с этим опасения российских политических деятелей были вполне оправданны. Завоевание даже таких государств в обычных условиях потребовало бы серьёзных военных усилий и материальных затрат.

Поэтому среди причин столь быстрого падения государств Средней Азии скорее можно выделить, с одной стороны, слабость политической власти, которая напрямую происходила из внутриполитических конфликтов. В частности, перманентные войны внутри Коканда накануне российского завоевания, уничтожение политических противников, включая даже представителей целого племени кипчаков, несомненно, ослабили его вооружённые силы. С другой стороны, изолированность региона Средней Азии, его удалённость от основных центров Европы и Азии. В результате государства региона не имели такого доступа к рынкам оружия, какой был у других восточных государств — в Индии, в Иране, в Афганистане. Их вооружение производилось в городах Средней Азии и уступало российским образцам. Напомним, что к моменту начала наступления на Среднюю Азию уже прошло почти 10 лет с Крымской войны, где были широко продемонстрированы возможности нарезного оружия. В то время как в регионе ещё не редкость были фитильные ружья.

Соответственно, в первую очередь важно, что у среднеазиатских ханств не было сильной политической власти, способной к организации даже имевшихся у них военных ресурсов, а также тех возможностей, которые предоставляла география. Напомним, что особенностью Средней Азии была огромная территория, где оазисы перемежались участками степных и пустынных земель. В этой ситуации для сравнительно немногочисленных российских войск критически важен был вопрос обеспечения коммуникаций. Отсюда происходит важная причина — отсутствие особой мотивации к сопротивлению.

Во вторую очередь имеет значение недостаток современного оружия. Заметим, что там, где была сильная мотивация и имелось в наличии более или менее современное оружие, российские войска встречали серьёзное сопротивление. Так было во время первого штурма текинской крепости Геок-тепе. Местные туркмены-текинцы имели доступ к рынкам Ирана и Афганистана. Наличие в связи с этим огнестрельного оружия сделало их опасными противниками. Например, для второго похода против Геок-тепе генералу Скобелеву было выделено 64 роты, 9 казачьих сотен, 2 эскадрона драгун, 97 орудий, всего 11 тыс. человек[499]. Хотя часть из них обеспечивала коммуникации отряда во время его похода к Геок-тепе, всё равно это существенно больше, чем было у генерала Черняева, когда он штурмовал Ташкент. Напомним, что у него было 2 тыс. солдат.

Можно также вспомнить, что в 1860-х годах шла военная операция русской армии на Западном Кавказе. Здесь горцы были весьма мотивированы, имели нарезное огнестрельное оружие, которое получали по Чёрному морю и на их стороне была география — горы. Генерал Фадеев писал по этому поводу: «три года мы ломили абадзехов, для того только, чтобы добраться до берега и очистить его от неприятеля»[500]. Так что отсутствие сильной центральной власти, особой мотивации к сопротивлению и современного оружия стали главными причинами столь быстрого успеха российской армии по завоеванию Средней Азии. С европейской точки зрения в XIX веке это было впечатляющее достижение. К примеру, Франция с 1830 по 1847 год вела войну за завоевание северной части Алжира. Англичане в XIX веке в весьма сложных условиях провели две англо-афганские войны. В результате получили контроль над внешней политикой Афганистана в обмен на выплаты ежегодного содержания.

Так что России к 1868 году вполне удалось восстановить свой престиж, несколько подорванный после поражения в Крымской войне. В первую очередь это было важно для её представления в Европе. С европейской точки зрения второй половины XIX века Россия находилась в ряду тех государств Европы, которые были способны проводить операции по захвату колоний и выглядела в этом ряду весьма эффективной. В то же время это имело значение и для российского офицерского корпуса, честолюбие которого, несомненно, было задето Крымской войной. Успехи на Кавказе и в Средней Азии восстановили его самооценку. Это имело значение для российской власти, тем более что государственность империи опиралась главным образом на военную мощь.

Безусловно, для Российской империи столь быстрое завершение среднеазиатской кампании было большим военно-политическим успехом. Средняя Азия не стала новым Кавказом, чего многие в России опасались. Генерал Черняев писал о таком риске, когда пытался убедить Петербург дать согласие на штурм Ташкента. В то же время весьма показательно, что несмотря на полную военно-политическую дезорганизацию Бухарского эмирата в 1868 году, Россия тем не менее не стала присоединять всю его территорию. Свою роль здесь, конечно, сыграли сложные взаимоотношения с Великобританией, которые российские власти должны были учитывать. С этой точки зрения Бухара могла иметь ценность именно как буферное государство в этом районе Азии. Но одновременно важно было и то, что России не пришлось занимать горные районы восточной части Бухарского эмирата. Она ограничилась присоединением развитых земледельческих районов в Ферганской долине, а также Самарканда с податным населением. Преимущественно ираноязычные горцы восточной Бухары, сегодня это горные районы к востоку и северу от столицы Таджикистана Душанбе, остались под властью бухарского эмира. Возможно, потому, что этот район по населению и географии слишком напоминал Кавказ.

Для нашего исследования быстрые успехи российской армии в завоевании Средней Азии также представляют определённый интерес. Во-первых, потому, что в их результате весь Казахстан оказался в составе Российской империи. Во-вторых, потому, что он довольно быстро стал её внутренней провинцией. Более того, из-за быстрого поражения среднеазиатских ханств Казахстан практически не был и пограничной территорией. Российские войска очень быстро прошли на юг и казахские земли сразу оказались далеко от новой южной границы Российской империи.

Также имеет значение, что только часть южной казахской территории из-за слабости среднеазиатских государств была местом проведения боевых действий, и это продолжалось весьма короткий период времени. И хотя отдельные отряды казахов участвовали в этой войне на стороне Коканда и Бухары, это всё же не было массовым явлением. Для большей части южных казахских племён смена власти Коканда на Российскую империю не представляла каких-либо особых трудностей. Тем более что Россия на первом этапе облагала южных казахов существенно меньшими налогами, чем Кокандское ханство.

Здесь стоит отметить, что в условиях XIX века жителям Кавказа, Средней Азии и Казахстана в принципе было невозможно избежать российского завоевания. Точно так же, как этого нельзя было сделать ни алжирским арабам, ни жителям Британской Индии, ни многих других государств и племён Азии и Африки. Европейская колониальная экспансия в это время была объективной реальностью. Во многих случаях она могла привести к весьма тяжёлым последствиям для тех, кто стал объектом завоевания. Здесь можно привести очень много примеров довольно жёсткой политики европейских колониальных государств на разных этапах их экспансии. Здесь и истории с католиками Ирландии, индейцами Северной Америки, аборигенами Австралии. В частности, в истории Российской империи было как минимум два масштабных события весьма жёсткой политики. В одном случае причерноморские и северокавказские степи в конце XVIII века были освобождены от местного кочевого населения. В другом случае, который имел место как раз накануне завоевания Средней Азии, в середине XIX века, горы Западного Кавказа также остались без местного населения.

Понятно, что это не было системой, но всё же такие случаи имели место. В «Новой имперской истории северной Евразии» это назвали «черкесским синдромом». «Создание современной границы в масштабах всей Российской империи и перенос на европейских соседей систематического отчуждения, прежде проявлявшегося по отношению к Османской империи и Ирану, означали торжество национального восприятия российского государства. Пограничным (точнее трансграничным) этноконфессиональным группам это сулило распространение «черкесского синдрома» в недалёком будущем»[501].

В связи с этим сравнительно быстрое завоевание российскими войсками Средней Азии, осуществлённое при этом малыми силами, без больших затрат, заметно отличалось от ситуации в причерноморских степях в XVIII–XIX веках, где Россия вела долгие войны с Османской империей. Местное население, кочевники и горцы, в этой многолетней войне пользовалось османской поддержкой. Ожесточённость и длительность противостояния диктовала или, как минимум, помогала российским властям обосновать жёсткость действий.

В то же время завоевание Средней Азии для России было настоящим военным триумфом. Кроме того, именно здесь она могла продемонстрировать свою «европейскость», способность к управлению и последующей модернизации завоёванной азиатской колонии. Во второй половине XIX века это было не менее важно в рамках широко распространившейся в Европе идеи осуществления «цивилизаторской миссии», чем просто завоевание территории. Собственно, населению Казахстана и Средней Азии предстояло стать объектом прямого колониального управления и модернизации, как и другим народам Азии и Африки. Вопрос о характере такого управления и результатах оказанного воздействия на традиционные общества впоследствии стал предметом большой дискуссии, особенно в самих традиционных обществах. Но в любом случае это было именно внешнее воздействие со стороны доминирующей в том или ином регионе военно-политической силы.

Казахстан — внутренняя провинция Российской империи

Российская империя уже в 1865 году, до захвата Ташкента, фактически вышла на внешние границы казахских степей. Соответственно, это поставило вопрос о необходимости внесения изменений в систему управления казахами. Первоначально основные изменения были связаны с переносом пограничной линии на новую границу. В частности, в 1865 году в Петербурге ещё планировали перенести оренбургско-сибирскую таможенную черту именно в Южный Казахстан.

Больше 130 лет с момента подписания договора хана Абулхаира с императрицей Анной о подданстве казахов Российской империи таможня находилась на линии российских крепостей. Соответственно, и торговля с казахами фиксировалась по разряду внешней торговли Российской империи со странами Азии. Причём казахские степи в азиатской внешней торговле России занимали довольно значительное место наряду со Средней Азией, Турцией, Ираном и Китаем.

Перенос таможенной границы был важным моментом в закреплении казахских территорий за Россией. Аналогичная ситуация была с пограничной линией. В 1850-х годах её нахождение в районе городов Оренбурга, Омска, Петропавловска, уже не имело никакого смысла, точно так же как с российской точки зрения не было оправданным и нахождение казахов в ведомстве министерства иностранных дел. Поэтому, в частности, «в 1859 году управление оренбургской степью передано в министерство внутренних дел, пограничная комиссия переименована в областное правление, киргизы же сырдарьинской линии остались по прежнему в ведении министерства иностранных дел»[502]. Последнее было вполне логично в связи с тем, что в тот момент завоевание Средней Азией ещё только планировалось. Соответственно, казахи Сыр-Дарьи с учётом их нахождения на границе с Хивой и Кокандом оставались фактором внешней политики.

После завоевания Средней Азии в этом больше не было необходимости. Перед Россией встал вопрос организации управления вновь приобретёнными территориями. Ещё в 1865 году был создана Туркестанская область с подчинением Оренбургу. Это было временное решение, связанное с нахождением области на линии противостояния со среднеазиатскими ханствами. В связи с этим центральным органом управления было назначено военное министерство. «Тенденция к милитаризации управления в Центральной Азии, естественным образом сложившаяся в период завоевания, сохранялась, а глава Туркестана, в отличие от «внутренних» губерний империи, сосредоточил в своих руках военное и гражданское управление»[503]. В июле 1867 года было объявлено об образовании Туркестанского генерал-губернаторства. В него вошли две области — Сыр-Дарьинская и Семиреченская, последнюю образовали из части Семипалатинской области, расположенной к югу от Тарбагатайских гор. При этом сохранилась специфика объединения в Туркестане военных и гражданских функций, на этот раз в руках российского генерал-губернатора.

На первом этапе своего существования новое Туркестанское генерал-губернаторство включало в себя земли, в основном населённые кочевниками казахами. По мере осуществления масштабных завоеваний в Средней Азии в его состав постепенно входили новые территории с местным оседлым и кочевым населением. В связи с этим для российской администрации возникла новая ситуация. Если южными казахами можно было управлять по тем моделям, которые уже были апробированы в остальной части Казахской степи, то в оседлых среднеазиатских оазисах необходимо было искать новые методы управления.

Вопрос здесь заключался в том, что в оседлых оазисах Средней Азии существовала давняя историческая государственная традиция. При этом её важной составляющей был ислам. Если в казахских степях присутствие ислама было менее значительным, то в государствах Средней Азии он был важной составной частью не только духовной жизни, но и системы управления. Ислам способствовал легализации политической власти в среднеазиатских обществах, как и в других традиционных мусульманских государствах. Естественно, что при создании новой системы управления России необходимо было определиться со своей политикой по отношению к исламу и его духовным представителям.

До петровских реформ Россия интегрировала элиту присоединённых к ней мусульманских территорий, вплоть до того, что сохраняла за ними право осуществлять управление на основе исламских законов. В XVIII веке отношение к исламу и религиозным деятелям со стороны российского государства также было весьма позитивным. Главное здесь заключалось в том, что они легализовали власть России над мусульманскими народами. Точно так же, как это происходило в любых других сообществах, которые оказались под властью внешней силы. Это имело отношение к христианам в Арабском халифате и Османской империи, мусульманам в христианских Испании и Сицилии. При Екатерине II даже стремились распространить более регулярную версию ислама среди казахов. Логика в то время заключалась в том, чтобы ислам помог сделать из свободолюбивых кочевников послушных подданных империи.

Но во второй половине XIX века ситуация изменилась. И дело не только в стремлении соответствовать общеевропейским подходам. По мнению, выраженному в современной российской работе «Новая имперская история северной Евразии», «новый российский империализм эпохи Великих реформ для воспроизведения «европейского» ориенталистского отношения к «Востоку» (подчёркивающего непреодолимое цивилизационное превосходство метрополии) вынужден был принять прямо противоположную политику. Для этого пришлось «забыть» о столетнем опыте взаимодействия с мусульманским духовенством, полутысячелетнюю традицию интеграции мусульманских элит, и вопреки практической целесообразности вступить в конфронтацию с давними соседями — всё для того, чтобы лучше вжиться в образ заморских завоевателей, непременного атрибута новой европейской современности»[504].

Скорее можно говорить о том, что Россия, на пике своих военно-политических успехов во второй половине XIX века на Кавказе и в Средней Азии, не считала необходимым искать поддержки у исламского «духовенства» (улемов) для легализации своей власти над мусульманскими территориями. Соответственно, она не считала их полезными в обеспечении процесса управления. Но в таком случае мусульманские улемы становились конкурентами царской власти. Здесь стоит отметить, что сравнительная лёгкость завоевания Средней Азии во многом была связана с тем, что воевать приходилось с военным сословием, которое к тому же было в значительной степени ослаблено междоусобными войнами. Улемы в целом были нейтральными.

Для улемов Российская империя была ещё одним претендентом на власть над податным сословием мусульманского общества. Тот факт, что она была христианской империей, наверняка не был слишком желателен для улемов, но он не был и чем-то особенным. Заметим, что российские войска заняли крупные города Средней Азии без какого-то особого сопротивления со стороны местного оседлого населения. Более того, известно, что в Чимкенте и Ташкенте происходила борьба между сторонниками достижения договорённостей с Россией (сартская партия) и её противниками (кипчакская партия). Торговая элита оседлого населения в этих городах, а значит, и тесно с ней связанные улемы, в определённой степени, возможно, даже были не против смены политической власти кочевников ферганских кипчаков на российскую власть.

В целом новое Туркестанское генерал-губернаторство заняло особое место в составе Российской империи. Здесь было введено военное управление, что диктовалось её пограничным положением, но также и составом населения. Это была не первая населённая мусульманами территория, оказавшаяся в составе России. Но она была первой территорией, которая не только обладала давними традициями оседлой государственности, но была завоёвана во второй половине XIX века. В это время Россия стремилась оказаться в ряду прочих европейских держав. Поэтому прежние методы управления и интеграции завоёванных территорий, к примеру, времён Казани XVI века или Крымского ханства XVIII века, здесь уже не подходили. В Средней Азии Россия установила внешнее управление при одновременном сохранении местных традиций. В результате территория Средней Азии фактически стала первой бесспорной российской колонией.

Очевидно, что это имело отношение и к населённым преимущественно казахами Сыр-Дарьинской и Семиреченской областям Туркестанского генерал-губернаторства. Хотя в данном случае может возникнуть дискуссия о том, насколько можно говорить о колониальном характере управления казахскими территориями? Это очень интересный момент. Если казахские земли до середины XIX века считались внешней для Российской империи территорией, за исключением Букеевского ханства. По крайней мере, пограничная и таможенная черта находились на условной линии Оренбург — Омск — Семипалатинск. Тогда присоединение всей Казахской степи к России означало несомненное изменение статуса всех казахских территорий, не только тех, которые вошли в состав Туркестанской области.

Анатолий Ремнев писал, что «степной край постепенно превращался в своего рода «внутреннюю окраину», а казахи уже не числятся среди «уважаемых врагов» империи. Всё это неизбежно должно было внести коррективы в имперский сценарий власти, в котором казахи превращались из актёров в статистов. Степная угроза, казалось, стала достоянием истории, о которой лишь вскользь вспоминали в новых имперских и национальных интерпретациях и презентациях»[505]. Он приводит также точку зрения участника событий с российской стороны. «И.Ф. Бабков, свидетель и участник разработки административно-пограничных комбинаций того времени, справедливо заметил: «С учреждением Туркестанского генерал-губернаторства вся Киргизская степь, как Оренбургского, так и Сибирского ведомства, сделалась внутреннюю областью империи» (Бабков И.Ф. Воспоминания о моей службе в Западной Сибири. 1859–1875. Спб. 1912.). Казахи были взяты, по его словам, в кольцо, выход из которого теперь труден, что делало излишним компромиссы в отношениях с казахской элитой»[506]. Переход в статус внутренней территории империи сделал из казахов статистов, по образному выражению Ремнева, но не изменил ситуацию в целом.

Потому что казахи потеряли ценность для империи в политическом смысле и стали очередным её субъектом, как и Средняя Азия. Но в то же время, подобно среднеазиатским территориям, казахи сохранили свою специфику, которая предопределила их отличие от остального российского общества. Если для оазисов Средней Азии спецификой были традиция организации оседлого мусульманского общества с давними государственными традициями и соседством с внешним исламским миром, то для казахов это был кочевой образ жизни.

На это можно в принципе возразить, что в России на середину XIX века проживало много других кочевников. Но все они были с одной стороны, сравнительно малочисленны, с другой — проживали среди русского населения. В то время как казахи занимали огромную территорию, были соседями со Средней Азией и при этом имели государственную традицию. Кроме того, казахи сохраняли в своей общественной системе чингизидскую элиту, пусть даже в заметно ослабленном варианте, которая была напрямую с ней связана.

В обоих случаях — и в ситуации со Средней Азией и с Казахской степью, — российская администрация предпочла сохранить внешнее, преимущественно военное управление, что означало всё же изоляцию этих двух территорий от основной России. Кочевой образ жизни в одном случае и традиции оседлой мусульманской государственности в другом были другими факторами, работавшими на поддержание такой изоляции. Кроме того, в составе империи казахи в итоге оказались в составе нескольких структурных образований. Это были бывшее Букеевское ханство в составе Астраханской губернии, Туркестанское генерал-губернаторство и образованный в 1868 году Степной край. Очевидно, что это было связано с явным нежеланием создавать одно большое территориальное образование с преобладающим казахским кочевым населением. Для России во второй половине XIX века это было бы неприемлемо, потому что фактически привело бы к созданию отдельной территории по этническому признаку. Напомним, что после восстания 1863 года Польша в составе России стала называться привисленскими губерниями. Собственно, и казахи в итоге оказались в составе трёх административных образований. Хотя, в случае с казахами может быть и другая причина. «Соединение всей Сибирской степи в одну область по громадности пространства поставит администрацию ея в невозможность действовать с успехом»[507].

В 1865–1867 годах над вопросом об организации управления в казахских степях работала Степная комиссия под руководством Ф. Гирса. По итогам работы этой комиссии, собственно, и было подготовлено Временное положение об управлении в Уральской, Тургайской, Акмолинской и Семипалатинской областях. В связи с этим весьма интересна объяснительная записка по поводу оценки ситуации в степи, подготовленная комиссией Гирса. В записке довольно критически оценивали ситуацию. Особенно серьёзной критике подверглась судебная практика. В частности, речь шла о излишнем бюрократизме, который появился у подчинённых сибирскому губернатору казахов согласно требованиям Устава 1822 года. «Бюрократизм, сложность обрядов производства дел, теория улик на основании XV тома Свода законов уголовных, явно находящаяся в противоречии с бытом народа и местностью, сделали прежний суд наш, как гражданский, так и уголовный, орудием упадка нравственного нашего упадка. Киргизы вполне убеждены, что суд этот ведёт скорее к сокрытию, нежели к наказанию виновных»[508].

Напомним, что Сперанский хотел распространить российскую бюрократическую систему во всех её подробностях на Казахскую степь. Но в степных условиях было заведомо невозможно организовать бюрократические процедуры с соответствующим документооборотом. Поэтому комиссия рекомендовала восстановить народный казахский суд, подчинить общему суду всех обитателей степи, за исключением казахов и одновременно предоставить им возможность обращаться в русский суд[509]. Данное предложение было очень интересным. Потому что продолжение линии Сперанского на бюрократизацию суда в Казахской степи согласно общим имперским требованиям означало, что российские власти в первую очередь должны были создать казахскую бюрократию. Причём не только в суде, но и в целом в системе управления.

То есть им пришлось бы обучить достаточное количество казахов для службы в качестве бюрократов и создать самоподдерживающую систему их подготовки. Во-первых, это потребовало бы от России серьёзных затрат на обучение и подготовку. Во-вторых, перед российской администрацией встал бы вопрос о том месте, которое такая казахская бюрократия занимала бы в общей имперской системе.

К примеру, в случае с британскими колониями такой проблемы не возникало. Та же Индия была для Англии далёкой колонией и создание индийской бюрократии было связано с прагматическими задачами организации управления местным населением. Соответственно, англичане создавали всю систему подготовки кадров для местного населения — от школ до университетов, выпускники которых направлялись для прохождения службы в индийскую администрацию, созданную по образцу английской. Это касалось и судебной системы. Расходы на всю образовательную подготовку осуществлялись из бюджета Британской Индии.

Однако комиссия Гирса признала, что после Устава Сперанского не было сделано, собственно, ничего для подготовки кадров и для создания администрации по российскому образцу. Согласно тому же Уставу по мере организации приказов предусматривалось открытие при них школ, на которые выделялось 500 руб. Но в итоге к 1867 году ни одна школа в приказах открыта не была, за исключением одной центральной казахской школы в Омске, где могли учиться только 20 учеников[510]. Затем за двадцать лет, с 1846 по 1865 годы, в Омской военной гимназии прошло обучение только 13 учеников — казахов[511]. Среди них был Чокан Валиханов. Понятно, что это была капля в море и никакой самоподдерживающей системы на этой основе создать было нельзя.

В то же время комиссия Гирса отметила, что в Казахской степи было довольно значительное количество мусульманских школ. Например, в Каркаралинском округе было 23 такие школы с общим числом в 412 учеников. В городе Семипалатинске 8 школ, где училось 420 мальчиков и 280 девочек. «Не надо долго ездить по степи, чтобы убедиться не только в сознании киргизами необходимости учения, но даже в существовании у них уже довольно обширного, по своей распространённости народного татарского обучения»[512]. Очевидно, что отсутствие европейских школ в той части Казахской степи, которая в период с 1822 по 1867 годы находилась под российским управлением, означало, что нельзя говорить ни о какой системе подготовки для появления казахской администрации по российскому образцу.

Соответственно, комиссия Гирса предложила вполне логичное с её точки зрения и наименее затратное решение — вернуть народный казахский суд, а русский суд оставить для русского же населения и тех преступлений, которые затрагивают интересы империи. Цена вопроса имела для российских властей большое значение. Поэтому для них главное преимущество местного самоуправления и судопроизводства заключалось в их полной самоокупаемости.

Казбек Жиренчин уже после реализации предложений комиссии Гирса писал, что «царское правительство получило неоплачиваемую из центра низовую администрацию, беспрекословно выполняющую все указания своего начальства и при помощи которой царская администрация, почти без участия своих чиновников удовлетворяла потребности царской казны по сбору податей и налогов»[513]. Аналогичным образом Екатерина Правилова указывала в отношении управления Туркестаном, «как в отношении кибиточного сбора с кочевого населения, так и в отношении танапа и хараджа правительство «благоразумно устранило себя от сбора податей»[514]. Объективно стремление российских властей снизить затраты на содержание низовой администрации отвечало общей логике организации империи.

В частности, после освобождения крестьян в 1861 году, функции низовой администрации перешли к крестьянской общине. Она отвечала за сбор налогов, призыв новобранцев на службу, выполнение повинностей. Естественно, что затраты государства здесь были минимальными. В противном случае государству пришлось бы существенно увеличить размер административного аппарата. При размерах Российской империи и очевидном недостатке средств в государственном бюджете это могло бы стать слишком разорительным мероприятием.

Но по большому счёту именно это обстоятельство и заложило основы различий в организации управления между колониями России и Британии. Так, в Британской Индии англичане создали всю систему управления целиком — от образовательных учреждений по подготовке кадров до администрации и судов, куда эти кадры потом шли работать. Со временем все эти учреждения приобрели автономный индийский характер. В то время как в Казахской степи Россия пошла на консервацию местных общественных отношений, не имея ни желания, ни возможностей для организации новой системы управления. С одной стороны, это можно считать учётом культурных традиций местного населения, в данном случае казахского. С другой — это, собственно, и было отказом от модернизации по европейской или даже по российской модели. Несомненно, что и во второй половине XIX века между двумя данными моделями была довольно существенная разница, которая отражалась и на разнице подходов к управлению зависимыми территориями.

В частности, британцы исходили из субъектности зависимых территорий, будь-то они населены европейскими переселенцами, как в Австралии или Канаде, или местным азиатским населением, как в Индии. Для управления субъектом необходимы были соответствующие институты, обеспечивающие его самоуправление и желательно самофинансирование. Британцы старались избегать брать на себя лишние расходы на управление колониями. В Российской империи по сути логика была примерно такой же, здесь также не хотели много тратить на зависимые территории.

Но разница заключалась в том, что британцы ради снижения затрат повышали степень субъектности колоний с тем, чтобы полностью передать им ответственность за финансирование их текущей деятельности. В то время как Российская империя, напротив, сохраняла полный контроль над зависимыми территориями, а снижение затрат было связано с консервацией их положения. Даже введение выборов в казахских волостях было вызвано исключительно желанием снизить затраты на управление без повышения субъектности.

Естественно, что это находилось в русле общей российской практики, которая применялась в том числе и в российских губерниях. Просто практика была связана с вертикалью власти и любые попытки введения самоуправления были встроены в такую вертикаль. Но вследствие разницы в образе жизни и традициях ведения хозяйства казахи, как и остальное мусульманское население Средней Азии, несмотря на декларируемое сближение с сословием сельских обывателей России тем не менее оказывались в отдельной системе управления. Очевидно, что отсутствие в этой системе изменений со временем закрепляло различия между казахами и среднеазиатскими мусульманами с остальным населением империи. В то же время те изменения, которые периодически происходили в сословии сельских обывателей России в процессе реформирования российского общества в конечном итоге оказывали прямое влияние на ситуацию в том же традиционном казахском обществе. Потому что они находились в одном географическом и политическом пространстве. При этом интересы собственно российских сельских обывателей имели безусловный приоритет.

Фактически изоляция, консервация, отсутствие изменений, в том числе институциональных, отказ от субъектности традиционных обществ казахов и среднеазиатских мусульман превращали их в нечто вроде лишнего элемента конструкции российской государственности. Этого бы не происходило в ситуации, если бы они были обычными внешними колониями, как та же Индия. При этом они были слишком значительной величиной, чтобы рассчитывать на возможность, если не поглощения, то хотя бы игнорирования. К примеру, если говорить о кочевых народах Сибири, Поволжья и Северного Кавказа (калмыки, туркмены Ставрополя, буряты, алтайцы), они были весьма немногочисленны и проживали чересполосно с русским населением. В то же время многие оседлые мусульмане, например, татары, давно находились в составе России и также не составляли большой компактной группы. К тому же их историческая память о самостоятельности была очень давней, к середине XIX века прошло уже 400 лет с момента падения Казанского ханства.

В то время как мусульмане Средней Азии и в меньшей степени казахи были сравнительно недавно присоединены к России. Они всё ещё фактически сохраняли статус внешней для Российской империи территории, не были полностью интегрированы в её состав. Очевидно, что столь значительная группа компактно проживающего населения, к тому же, занимающего большую территорию, создавала для российских властей серьёзный вызов. Во многом поэтому решения относительно тех же казахов являлись реакцией на произошедшие изменения, связанные с переходом Казахской степи в статус внутренней провинции империи и носили промежуточный характер.

В октябре 1868 года было принято Временное положение об управлении в Уральской, Тургайской, Акмолинской и Семипалатинской областях. Эти четыре области были составлены из прежних областей сибирских и оренбургских казахов, Семипалатинской области и части земель Уральского и Сибирского казачьих войск. Таким образом, была произведена унификация управления населением внутренних степных районов. Прежние округа и дистанции были ликвидированы. Вместо них создана единообразная система, в основе которой находились аулы (от 100 до 200 кибиток), которые объединялись в волости (от 1000 до 2000 кибиток). Аульные старшины и волостные управители избирались выборщиками и в то же время могли быть отставлены представителями российских властей.

Собственно, старшины и волостные представляли собой низовую казахскую администрацию. При этом их содержание осуществлялось за счёт средств, собираемых с населения вместе с основным налогом кибиточным сбором (параграф 79)[515]. Последнее было важно, потому что подчёркивало, что за волостными стоит вся мощь российского государства. Волостные управители согласно параграфу 84 объединяли полицейскую и распорядительную власть и отвечали за сбор налогов, обеспечение порядка и т.д. Формально это может считаться введением в жизнь казахского общества выборного начала. В то же время в следующем параграф 85 указывалось, что волостные управители находятся в непосредственном подчинении уездного начальника и выполняют все его распоряжения[516]. Очевидно, что здесь речь не идёт о самоуправлении. Волостные управители фактически являются составной частью централизованного российского бюрократического аппарата. При этом их содержание не требует от последнего никаких особых затрат. И снова мы видим внешнее управление, на этот раз на низовом административном уровне.

В то же время вводился единый налог. В материалах комиссии Гирса указывалось, что в области оренбургских казахов кибиточный сбор в 1865 году составил 285 тыс. 240 руб. В то же время в области сибирских казахов в том же году собрали ясака на 121 тыс. 782 руб. Это без территорий двух округов — Копальского и части Сергиопольского, вошедших в Семиреченскую область[517]. Временное положение 1868 года унифицировало налог, введя кибиточную подать в размере 3 руб. Это означало двукратное увеличение по сравнению с прежней кибиточной податью в бывшей области оренбургских казахов. Однако для области сибирских казахов увеличение было более существенным. Ясачный сбор собирался с количества скота и более богатые платили больше. Но в целом сумма собираемого ясака была здесь меньше, чем у оренбургских казахов. Потому что ясак было сложнее учитывать особенно в дальних районах и при отсутствии эффективного контроля со стороны российских властей.

Переход к кибиточному сбору вёл к ухудшению положения населения, потому что не учитывал имущественного расслоения в казахском обществе. Он взимался с одной кибитки (юрты) безотносительно количества скота, которое находилось в этом хозяйстве. Ещё в 1847 году председатель Оренбургской пограничной комиссии писал в министерство иностранных дел. «Если согласиться, что сбор с киргизов должен иметь вид народной дани за свободное кочевание по нашей степи, а не поголовной подати, то усмотрим, что обложение каждой кибитки как бы пошлиною — есть сущая несправедливость. Обложить платою следует землю, которую зажиточный киргиз, заплативши 1.5 руб. серебром, волен за эту сумму занимать под свои тысячные табуны и стада, неопределённое количество степи, а не кибитку нищего, занимающую не более трёх квадратных сажен, которой владелец часто не имеет и одной скотины и всё-таки платит 1.5 руб. серебром»[518]. Но российские власти не могли пойти на налогообложение земли. Потому что это предполагало предварительное юридическое оформление её статуса. То есть, следовало сначала учесть землю, а затем определить права пользования ею. С одной стороны, это было крайне сложно сделать в условиях кочевого хозяйства. Кроме того, это потребовало бы соответствующей бюрократии. С другой стороны, это означало бы в той или иной форме, но всё же закрепить юридически права на землю казахского населения.

В связи с тем что это был путь весьма сложный и в смысле бюрократии, и с точки зрения юриспруденции, было принято более простое решение. Согласно параграфу 210 Временного положения 1868 года занимаемые казахами земли объявлялись государственной собственностью и предоставлялись им в общественное пользование[519]. С административной точки зрения это действительно было простое решение. Регулирование земельных отношений было передано на уровень низовой казахской администрации. Но с политической точки зрения объявление земли государственной собственностью Российской империи создавало возможность изымать землю у казахов без каких-либо юридических сложностей. То есть можно было делать это решениями российских властей. Соответственно, занимаемое казахами пространство с законсервированными и статичными общественно-экономическими отношениями просто сокращалось бы в своих размерах. Для казахского населения в будущем, когда в России оформилась потребность в земле для реализации переселенческой позиции, это имело весьма тяжёлые последствия.

В данном контексте весьма показательна разница в оценке реформ 1868 года между современными казахстанским и российским историками. Казбек Жиренчин таким образом оценивает основные направления реформ 1867–1868 годов. «1. изменение правового статуса Казахстана в Российской империи — постепенное превращение протекторатно-вассалитетных отношений в колониальные. 2. реорганизация управления — создание более эффективного по сравнению с дореформенным периодом административного аппарата и новой местной системы самоуправления, которая должна была сама себя содержать… 5. объявление земель Казахстана государственной собственностью — создание предпосылок для дальнейшей колонизации казахской степи»[520]. В то время как Дмитрий Васильев пишет, что «новый закон, безусловно, стал важной вехой на пути сближения Казахской степи с остальными частями Российской империи. Ликвидация специфических областных управлений казахами, унификация их администрации в рамках областей, близких уже к общероссийским губерниям, введение общегосударственных учреждений и институтов свидетельствуют о завершении в казахском субрегионе Центральной Азии функционирования системы прямого управления и форсировании превращения его в ординарную часть государства»[521].

Для историка из Казахстана важна потеря казахами самостоятельности, но при этом он отдаёт должное созданию административного аппарата и местной системы самоуправления. В то время как для российского историка более важно сближение Казахской степи с остальными частями России, которое он связывает с распространением среди казахов общегосударственных российских институтов. Понятно, что каждый историк смотрит на ситуацию со своей точки зрения. Для одного сближение с Россией это позитивный и прогрессивный шаг, для другого это потеря самостоятельности и последующей колонизации, связанной с изъятием земли. Но оба они отмечают значение институтов.

Для полноты картины можно добавить ещё оценку советского юриста и историка Савелия Фукса. «Ожесточённое сопротивление казахов территориальному разделению вызывалось тем, что территориальное разделение ломало основы родовой организации патриархально-феодального казахского общества и подрывало власть родоначальников… Родовая внетерриториальная организация была исконным принципом казахской государственности. Стремление царизма ввести последовательно проведённую до нижнего звена территориальную организацию было вызвано стремлением искоренить последние остатки казахской государственности»[522]. Ключевой момент здесь — это разрушение традиционной родоплеменной структуры, которая, по мнению Фукса, была основой государственности у казахов.

Несомненно, что нарушение прежней родоплеменной основы вследствие появления новой структуры казахского общества по территориальному принципу было серьёзным шагом, затронувшим основы его организации. Ещё в записке комиссии Гирса указывалось, что «разделение киргизов на волости и аулы и предоставление народу выборного права повело постепенно к ослаблению родового строя»[523]. Когда племена делились на новые территориальные подразделения, они теряли прежнюю систему организации. На первый план выходили взаимоотношения в рамках новых волостей.

Казбек Жиренчин писал, что «новое административно-территориальное деление, введённое по реформам 1867/1868 годов, в определённой мере не соответствовало старому родоплеменному делению казахского общества. Теперь мелкие рода были вынуждены объединяться в новые административные единицы, а крупные разъединяться. Таким образом, в составе волости оказывались не одно племя и не один род, а несколько родов. Поэтому перед выборами волостного управителя в каждой волости образовывались две, а иногда и больше родовых партий, в результате чего перед выборами всегда обострялась групповая партийная борьба за власть»[524]. Здесь важно, что вследствие введения новой системы организации, включая выборы, родоплеменная структура казахского общества никуда не делась. В результате внешнего воздействия она просто переформатировалась под требования новой территориальной организации, разделилась на более мелкие подразделения. Вследствие этого из Казахской степи исчезли крупные племена, которые обладали субъектностью и теоретически могли координировать действия большого количества людей.

Собственно, для российской администрации это и было одной из важных задач в процессе реформ в Казахской степи. Она стремилась понизить уровень организации казахского общества от более крупных объединений к более мелким. В связи с этим очень показательно мнение Александра Эткинда. «Подчиняя себе крупные этнические сообщества, империя разделяла их на меньшие по размеру коллективные единицы непрямого правления, которые становились посредниками между сувереном и отдельными семьями. В своих важнейших делах, таких как налогообложение, призыв на воинскую службу или судопроизводство, суверен имел дело с общиной, а не с отдельными личностями»[525]. Понятно, что это был общий имперский подход, точно также управлялись и русское крестьянское население. На общину перекладывались функции низовой администрации. В этом смысле действительно происходило сближение казахов с принципами организации Российской империи. Но здесь надо отметить, что в обоих случаях речь шла о консервации достаточно архаичных отношений. Это касалось и родоплеменной структуры казахского общества, и российского централизованного бюрократического государства второй половины XIX века, которое после освобождения крестьян опиралось на крестьянскую общину.

В данном случае стоит отметить ещё и то обстоятельство, что введение выборов в казахское общество также было ориентировано на реализацию управленческих задач. Борьба на выборах родовых партий в небольших по размеру территориальных объединениях способствовала разделению казахского населения, которое находилось в состоянии постоянной конкуренции друг с другом. «Выборные кампании у местного населения выродились в непрекращающуюся борьбу «партий» и сопровождались беспорядками, интригами, подкупами, ложными доносами и жалобами начальству. Искусственно возникшие противоречия между родовыми группами население стало регулировать с использованием «новых правил игры», предложенных российскими законодателями»[526]. При отсутствии реального самоуправления и наличии уездного начальника с максимальными полномочиями такое разделение делало данного представителя российской администрации главным арбитром внутриказахских отношений. От его поддержки напрямую зависело положение того или иного родового объединения. Потому что поражение на выборах автоматически ставило проигравшее объединение в весьма тяжёлую ситуацию.

Очень показателен пример из истории Букеевского ханства. «В прошении от 18 декабря 1899 г. в земской отдел министерства внутренних дел от бедного и малочисленного Бибитова отделения старшинства № 5 Камыш-Самарской части Букеевского ханства (20 кибитковладельцев) жаловались на притеснение своими одноаульцами из богатого и многочисленного Тулекового отделения, состоявшего из 70 кибитковладельцев. Доверенный бедняков писал: «Несмотря на равное право моих доверителей, однообщественники мои Тулекова отделения — в числе 70 домохозяев с поверенными Арыкбаем Чамаковым и др. во главе, опираясь на своё подавляющее большинство, а равно и богатство, давшее им полную возможность влияния на местное наше сообщество, со второй половины 1880-х годов стали добиваться права исключительного пользования общинными пастбищами и угодьями всего нашего общества № 5 старшинства. Наши однообщественники в своё время неоднократно бывали преследуемы местными властями, начиная с временного совета по управлению ордою и кончая сменяющимися правителями участкового управления… действие это не должно относиться к разряду функций схода выборных. Тулековцы, как отделение многочисленное, богатое и влиятельное таким способом и хотели добиться своей заветной цели, веря вполне, что сход выборных не пойдёт против них»[527]. Заметим, что в качестве субъектов выступали именно родовые группы.

Поэтому, собственно, выборы нельзя считать шагом к самоуправлению, скорее это был способ внешнего управления родоплеменным сообществом. При этом противостоящие друг другу родоплеменные объединения были настолько небольшими, что находились в полной зависимости от российской власти. Причём последняя могла обходиться минимальным присутствием своей бюрократии в степных условиях. Собственно, и в сельской России присутствие государства было также минимальным. В этом смысле такая система была удобной, потому что не требовала больших затрат на содержание аппарата управления. Но это не отменяло того факта, что в условиях второй половины XIX века это была крайне архаичная система.

В определённой степени одним из признаков внешнего управления и отделения от остального населения империи можно считать также и освобождение от рекрутской повинности. Хотя, для казахского населения, также, как и для других мусульман, которых не призывали на военную службу, это выглядело как несомненная льгота. Но в то же время это было признаком внешнего управления мусульманами. В случае с казахами и мусульманами Средней Азии это ещё раз подчёркивало их отдалённость от остальной империи. Собственно, среди прочих обстоятельств это и делало их настоящей колонией. В целом после присоединения Средней Азии и превращения Казахстана во внутреннюю провинцию Российской империи вопрос потенциальной нелояльности их населения приобрёл большое значение. Отказ от призыва в армию его представителей вполне отражал эти опасения. Но в то же время это было признаком дистанции между мусульманским населением и государством.

Другой момент был связан с духовными делами. По Временному положению 1868 года согласно параграфу 251 казахи перестали находиться в ведении Оренбургского мусульманского духовного собрания. Характерно, что, исходя из параграфа 254, муллы могли быть выбраны исключительно из казахов, русских подданных, с подчинением их «общему гражданскому управлению, а через него министерству внутренних дел»[528]. Это должно было исключить влияние на казахов татарских и среднеазиатских религиозных деятелей. Причём в тексте была сделана весьма показательная поправка, что «муллой может быть всякий, способный к тому по понятиям киргизов»[529]. То есть в данном случае исключались все формальные требования, вроде получения специальных знаний в духовных учреждениях.

В результате наиболее влиятельные рода могли выдвигать мулл из своей среды, рассматривая их как часть их системы власти и влияния. Естественно, это вело к снижению уровня их религиозности. В то же время право утверждать мулл и увольнять их, согласно 256 параграфу, находилось в руках военного губернатора[530]. Кроме того, для устройства при мечетях школ и вообще для преподавания грамоты муллам надо было получать разрешение уездного начальника. Очевидно, что это было дополнительным препятствием на пути распространения образования на мусульманской основе.

Весьма характерен был также запрет вакфов. В оседлом мусульманском обществе вакфы были важной частью экономического самообеспечения исламского духовенства. Для примера, в Бухарском эмирате 24% всей обрабатываемой земли принадлежала вакфам[531]. Хотя в кочевом казахском обществе исторически вакфов не существовало, за исключением оседлых территорий вокруг присырдарьинских городов, пункт об их запрете тем не менее имел важное значение. Российские власти таким образом закрывали теоретическую возможность появления вакфов в Казахской степи.

Логика здесь заключалась в том, что если на казахских территориях появится земледелие, а это было вполне вероятное развитие событий, то рано или поздно встанет вопрос о статусе обрабатываемой земли. Соответственно возможно и появление желания у кого-то из казахов в религиозных целях передать землю в вакф. По крайней мере, это было естественно для оседлого мусульманского общества. Поэтому запрет вакфов являлся превентивной мерой против распространения исламских традиций. Без вакфов обеспечение мулл, мечетей и школ при мечетях должно было стать лишним обременением для мусульманского населения, соответственно и для казахского населения тоже. В то же время, в случае невысокой степени религиозности населения среди кочевников казахов это означало, что расходы на эти позиции будут не слишком значительными. Следовательно, не будет расти влияние ислама.

Характерно, что в одной из записок Степной комиссии Гирса «о магометанстве в Киргизской степи и об управлении духовными делами киргизов» указывалось, что необходимо остановить распространение ислама. «Это тем более необходимо, что киргизский народ, по своему положению между массами мусульман внутренних наших губерний и массами их в середине Азии, может или соединить все эти части в сплошную единоверную территорию, или, напротив, при ослаблении или уничтожении в нём исламизма, разъединить их навсегда. Следовательно вопрос о магометанстве в Киргизской степи имеет для России особую политическую важность»[532].

Более того, во Временном положении 1868 года изменялась и практика перехода казахов в христианство. Согласно параграфу 247 тем казахам, которые приняли христианство, разрешалось «или оставаться в своих обществах или прикочёвывать к русским селениям в степи, с сохранением предоставленных киргизам прав»[533]. Это было важное дополнение к существовавшим ранее правилам. До принятия Временных правил те казахи, которые приняли христианство, должны были покинуть степи, они входили в состав русских обывателей с распространением на них всех положенных повинностей. Естественно, это существенно ограничивало распространение христианства.

В этой связи характерно мнение очевидца событий российского офицера С. Броневского. Он писал, что казахи принимали христианство во многом вынужденно. «Бедный класс киргизов с охотою отдаётся в услужение за малую плату казакам… проживая таким образом некоторое время, работники и подёнщики привыкают к обычаям россиян, и удобно принимают крещение, записываясь по своей воле в казаки, мещане или крестьяне… Бедные киргизы трудолюбивую жизнь сносят, как необходимость, доставшуюся им в удел несчастием и бедностью. Я полагаю, если бы они получили малейшую возможность кочевать, то есть приобрели лошадей и скот, то ни один не остался бы в работе»[534]. Теперь же после принятия Временного положения 1868 года они могли оставаться в своих сообществах и, кроме того, сохраняли освобождение от военного призыва.

Расчёт российских властей основывался на том, что это стимулирует казахов переходить в христианство не только на границе, но и внутри степи. Возможно, что власти таким образом стремились изменить социальный состав тех казахов, которые могли бы принять христианство, чтобы среди них не были только представители бедных, маргинальных слоёв населения. В частности, в России наверняка хорошо помнили опыт с калмыками во второй половины XVIII века, тогда внутри их общества возникли кочевые общины крещённых калмыков. Причём христианство принимали и представители калмыцкой элиты, например, князья Дундуковы. Но в казахском обществе этот опыт не удался, количество крещённых казахов было немногочисленно и не касалось родовых общин, только отдельных личностей, которые к тому же находились на периферии социальной структуры.

Кроме того, на ослабление роли ислама в казахском обществе должно было повлиять усиление значения народного суда. Это означало отдать приоритет обычному праву адату перед шариатом. Согласно параграфу 135 Временного положения 1868 года в каждой волости выбиралось от 4 до 8 биев[535]. Характерно, что это соответствовало рекомендациям Чокана Валиханова, которые он давал в своей известной статье о судебной реформе, весьма критической по отношению к роли ислама в жизни казахов. «Суд биев, действующий у киргиз теперь, при господствующем у них родовом быте и родовых отношениях, вполне удовлетворяет развитию народа, как продукт, непосредственно выработанный самим народом из прошедшей его жизни, из продуктов его развития и под влиянием особенностей их страны»[536]. Валиханов был российским офицером, он видел в исламе препятствие для развития казахского общества.

Интересно, что Валиханов был выходцем из чингизидской аристократии. В то время как многие видные её представители, например, хан Джангир в Букеевском ханстве, многие другие, напротив, традиционно выступали за укрепление значения шариата в жизни казахского общества. Для них шариат означал усиление роли центральной ханской власти, в то время как адат вёл к укреплению влияния родоплеменной структуры казахского общества. Для российских властей адат был более удобен, потому что они больше не нуждались в посреднике в лице чингизидской аристократии в своих отношениях с казахами. Кроме того, территориальное разделение казахского общества разделило его родоплеменную структуру на много мелких сегментов. Это позволяло безболезненно передать разбирательство по внутренним казахским делам в суд биев. Тем более что это не требовало от российских властей каких-либо расходов.

В этой связи интересно мнение Савелия Фукса о том, что во второй половине XIX века «царизм изгонял шариат, во-первых, потому, что видел в нём почву для проникновения в Казахстан враждебной иностранной агентуры, действовавшей всегда под флагом панисламизма, во-вторых, потому, что не хотел усиливать позиции казахской знати. Вытеснить шариат было тем легче, что защиту основных интересов байства, которая раньше осуществлялась при помощи острой шариатской репрессии, теперь взяло на себя уголовное право империи в царских судах»[537]. Фукс здесь несколько путает интересы чингизидской аристократии и родоплеменной элиты.

Если говорить об элите родов и племён, то ей шариат не был особенно необходим, ей как раз был более выгоден адат. Её влияние в традиционном казахском обществе опиралось на традиционные родоплеменные связи. В то время как шариат был нужен чингизидской элите в тот момент, когда она претендовала на власть в степи. В связи с этим можно вспомнить, что на Северном Кавказе имам Шамиль и его предшественники в рамках своего государства — имамата, противопоставляли шариат адату. Соответственно, власть религиозных деятелей, в данном случае суфийских авторитетов, власти традиционной элиты. Чингизидская элита у казахов, конечно, была далека от суфийских лидеров. Последние были ближе к среднеазиатским и восточнотуркестанским ходжам. Точно также, как общины горцев Северного Кавказа не соответствовали кочевым племенам казахов. Но объединяло чингизидскую элиту, до завершения присоединения к России, с северокавказскими имамами отношение к власти. В этом смысле шариат был ориентирован на власть, будь-то Букеевское ханство или имамат Шамиля, а адат на регулирование обычных родоплеменных отношений.

По крайней мере, подобной логике во второй половине XIX века следовала и российская администрация. Если шариат не рассматривался в качестве союзника российской власти, а скорее ассоциировался с её противником, то адат выглядел для неё лучшим выбором. «Почти одновременно колониальная администрация в обоих регионах (Северном Кавказе и Казахской степи. — Прим. авт.) начинает проводить политику разграничения и даже противопоставления адата и шариата как источников местного обычного права»[538]. Хотя Паоло Сартори и Павел Шаблей полагали, что в случае с казахами противопоставление адата и шариата носит искусственный характер. По их словам, «указание на то, что бий наряду с «народными обычаями» руководствуется правилами шариата, контрастировало с господствующим представлением о существовании некоей традиционной модели судопроизводства, игнорировавшей шариат»[539]. Вполне возможно, что в обычном праве казахов использовались элементы шариата и, наоборот, шариат не игнорировал местные традиции, пусть даже они не были кодифицированы. Но на самом деле это не слишком принципиально.

Более важно, что адат в отличие от шариата не вёл к консолидации общества на политической или религиозной платформе, он не создавал условий для принуждения к ней. Российские власти увидели именно это обстоятельство. Они отдавали себе отчёт, что шариат теоретически способен к мобилизации, он включает в себя элементы принуждения. В то время как адат ориентирован на урегулирование отношений на местном уровне. Здесь главным элементом организации выступает род, племя, община, с которыми России будет легче справиться. В этой связи можно вспомнить историю с многолетним противостоянием российской армии с имаматом Шамиля на Восточном Кавказе и сравнительное быстрое завоевание Западного Кавказа. В первом случае российские войска имели дело с мобилизующей силой шариата, который способствовал объединению многих общин Чечни и Дагестана. Во втором случае России противостояли отдельные общины шапсугов, убыхов, абадзехов, которые были разбиты по отдельности.

Характерно, что Валиханов, который критиковал шариат и распространение исламских обычаев среди казахов, полагал, что с позиции родоплеменных отношений будет проще двигаться к большей степени модернизации казахского общества. Если исходить из такой логики, то выступление Валиханова против исламских традиций было направлено против консервации казахского общества на том уровне, на котором находился мусульманский мир во второй половине XIX века.

Но парадокс ситуации заключался в том, что Временное положение 1868 года также вело к консервации на уровне родоплеменных отношений. Российские власти в целом не стремились к модернизации традиционного казахского общества, скорее всего, они не видели в этом особенного смысла. В связи с этим очень показательны разделы Временного положения, посвящённые образованию у казахов. Выше указывалось, что Положение ограничивало мусульманское образование. Соответственно, если бы шла речь о модернизации, то логично было бы поставить вопрос об образовании, альтернативном исламскому. Однако этот вопрос обсуждается в данном документе крайне скупо. В параграфе 262 написано, что «при уездном управлении полагается иметь общую школу для всех без различия народностей». В параграфе 265 говорилось, что казахские дети могут поступать в школу, расположенные в русских станицах и селениях, по распоряжению местных обществ[540]. В этой связи можно вспомнить упомянутую выше записку Гирса.

В ней указывалось, что «открытие вакансий для киргизов в местных русских низших и средних учебных заведениях есть простейшая и лучшая мера для усиления средств просвещения этого народа. Не ставя народ этот в исключительное положение, она открывает его детям те же источники образования, что и для русских детей, даёт им возможность пожинать те же плоды, поступая на службу на общих основаниях»[541]. Текст данной записки исходил из довольно идеалистических представлений и Временное Положение 1868 года это подтвердило.

Хотя предусмотренное им открытие вакансий в русских школах, возможно, и способствовало бы увеличению образованных людей среди казахов. Однако оно было поставлено в зависимость от доброй воли сельских и станичных обществ, что без сомнения, было сдерживающим фактором. Кроме того, заявленное открытие общих школ при уездных управлениях не было обеспечено соответствующими финансовыми источниками. В параграфе 263 есть только нечёткие указания на «особые суммы», которые должны отпускаться согласно местным потребностям. Конечно, утверждение властями образовательных программ или выдача ими же разрешений учителям принимать к себе на дом казахских детей было фактором достаточно мелочного бюрократического контроля, но более значимое влияние оказывало отсутствие определённого финансирования[542]. В целом такой подход мог означать только некоторое увеличение числа образованных казахов, которые прошли бы преимущественно русские учебные заведения. Но во всём этом не было системы, тем более такой, которая была бы ориентирована на модернизацию. Скорее речь шла о подготовке отдельных лояльных российским властям казахов, которые могли бы выступать посредниками между ними и традиционным казахским обществом. При этом последнее сохраняло свою неизменность и, соответственно, архаичность.

Наверное, сложно было ожидать другого подхода к управлению своими окраинами от централизованной бюрократической империи. Тем более когда в самой России в 1860-х годах проходили масштабные реформы. Гораздо более логичным было законсервировать ситуацию на зависимых территориях, решив при этом тактические вопросы, связанные с их текущим управлением. В то же время в данном контексте сложно было говорить о модернизации традиционных обществ Средней Азии и Казахстана. Для российского государства в это время более логичным путём выглядела консервация.

Характерно, что примерно в это самое время в Британской Индии реализовывалась концепция модернизации для местного традиционного населения. И это также происходило с целью решения вопросов управления зависимыми территориями. Очевидно, что все изменения в колониях Британской империи происходили согласно модели, принятой в Великобритании, точно так же как в Российской империи система управления зависимыми территориями строилась, исходя из российского образца. Разница между двумя имперскими моделями заключалась в том, что британская основывалась на самоуправлении, где важную роль играл представительный орган. В то время как российская опиралась на централизованную бюрократию, которая, в свою очередь, являлась основой для деспотической власти.

В связи с этим очень показательно мнение российского автора И. Филиппова, который в 1910 году выпустил в Ташкенте книгу о местном самоуправлении в Британской Индии. Он как раз сравнивал российский и британский подходы к управлению зависимыми территориями. «Где же истина в отношении способности туземного населения к самоуправлению — на стороне ли наших публицистов, боящихся, что в Средней Азии, где на 1 европейца приходится 14 туземцев, азиатские народы задавят русских, или на стороне британцев в стране, где на 1 европейца приходится 1000 туземцев, причём британцам подобные страхи и в голову не приходят. Истина, несомненно, находится на стороне англичан. Разномыслие же происходит оттого, что наши публицисты применяют к нашему туземному населению свои несовершенные и малоприспособленные к жизни формы самоуправления, англичане же руководствуются в этом отношении своими формами, во многом отличными от наших, во многом своеобразными и в значительной степени практичными и во всяком случае заслуживающими внимательного изучения не только со стороны руководителей судеб русских окраин, в том числе и Средней Азии, но и русского местного самоуправления вообще»[543]. Хотя Филиппов был острожен, тем не менее в его оценке ситуации чётко прослеживается мысль, что каждая страна отражает в своих колониях или зависимых территориях собственную модель государственной и общественной организации.

К примеру, в области финансов в Британской империи стремились к финансовой самостоятельности колоний, а степень такой самостоятельности зависела от наличия в колонии представительных институтов. В то время как в континентальных империях, как России, применялся консолидированный бюджет[544]. К этому можно добавить, что финансовая самостоятельность предполагала и наличие судов, способных регулировать имущественные и финансовые отношения на современном для того времени уровне.

Если возвратиться к системе образования, то в той же Британской Индии образование находилось в ведении самоуправляющихся территорий. В частности, «индийский муниципальный совет обязан, насколько, конечно, позволяют средства, создать необходимые условия для обучения всех детей школьного возраста, проживающих в пределах муниципалитета. Это может он делать путём: 1) ассигнований на содержание муниципальных школ целиком, 2) выдачи пособий частным школам, согласно с правилами, утверждёнными губернатором, 3) участия в расходах на правительственные школы и другими способами»[545]. Понятно, что это охватывало не всю территорию Индии и не все её провинции. Например, это не касалось зависимых от Британской Индии местных монархий, вроде Хайдарабада.

Но в целом курс на широкое образование, как на основу для появления образованного индийского класса был вполне очевиден. В свою очередь образованные индийцы составили основу сначала местной системы самоуправления в рамках Британской Индии, а затем, уже в середине XX века, перешли в независимое государство. Так что в различиях в организации двух государств — России и Британии собственно и заключалась разница в системе управления колониями и зависимыми территориями. Соответственно, в этом заключались и различия в модернизации между, с одной стороны, российской Средней Азией и Казахстаном, а с другой — Британской Индией.

В то же время, Временное положение 1868 года, как и аналогичный документ 1867 года относительно управления Туркестанской областью, являлся только начальным этапом политики Российской империи в отношении устройства этих территорий. Сама Россия в это время вступала в полосу серьёзных изменений, которые неизбежно затронули также и казахов, и население Средней Азии.