Ангелы Эванжелины

Глава 25

Утренний лес выглядит совсем по-другому, нежели ночной, не таким жутким и пугающим, а наоборот — сказочным и волшебным. Сквозь сочную зеленую листву просвечивается голубое небо, и хоть половина деревьев не может похвастаться пышными кронами, а некоторые и вовсе красуются высохшими стволами и ветками, все равно это больше не выглядит устрашающе, а скорее жалко и убого.

Теперь нам некуда спешить, лошади идут спокойным шагом, я мерно покачиваюсь в седле, то и дело принимаясь клевать носом. Плотный завтрак и бессонная ночь дают о себе знать, и я уже несколько раз просыпаюсь от того, что едва не падаю. В конце концов, Теодор не выдерживает и пересаживает меня к себе на колени. А я даже и не думаю сопротивляться. Во-первых, наездница из меня по-прежнему так себе, и не привычное к нагрузками тело побаливает от долгой скачки, во-вторых, я прекрасно понимаю, что действительно довольно-таки уставшая и легко могу упасть, сломав при этом шею и, в-третьих, чего уж греха таить, мне просто нравится быть поближе к Теодору.

Слегка поерзав и удобнее устроившись на графских коленях, я с облегчением вздыхаю и чуть откидываюсь ему на руку. Спина ужасно ноет, как и все тело, и сидеть ровно достаточно трудно.

— Устала? — скорее утверждает, чем спрашивает Эмерей.

— Немножко, — киваю в ответ, взглянув на мужчину из-под ресниц.

— Так может, поспи пока. До следующего привала ехать несколько часов, — предлагает граф, чуть крепче обнимая меня за талию и помогая принять наиболее комфортное положение.

Тихонько вздыхаю и вновь ерзаю, пытаясь настроиться на сон. Вот странное дело — в глаза, будто кто-то песок насыпал, а уснуть ну никак не получается.

— Ну, чего ты елозишь? — ворчит мужчина. Видимо своими движениями я ему немного мешаю. — Что тебя беспокоит?

Сажусь прямо, чтоб заглянуть ему в глаза и встречаю внимательный серьезный взгляд Эмерея, который с неподдельным интересом изучает мое обеспокоенное выражение лица, заставляя смутится.

— Я не понимаю, кто я тебе, — едва слышно бормочу, не зная как поточнее объяснить то чувство раздрая, которое поселилось у меня в душе.

— Женя, неужели не ясно? — улыбается уголком губ граф.

— Нет, не ясно, — хмурюсь. — Пока что я слышала от тебя, что ты мой опекун.

Легкая обида, как я ее не сдерживаю, а все же проскальзывает в моем голосе.

— Я полагал, что с недавних пор между нами отношения изменились, — хмыкает он.

— Это ты полагал. Я же ничего конкретного не услышала, — хмуро разглядываю свои руки, опуская взгляд.

— Женя, ты поразительная, — непонятно чему радуется мой собеседник. — После того, что было, после того, что мы пережили вместе, ты еще сомневаешься в моем отношении к тебе?

Снова поднимаю глаза, выискивая в его взгляде те самые подтверждения его изменившегося отношения.

— Я, например, — продолжает Эмерей, обхватывая мой подбородок пальцами. — Ни разу не усомнился в твоих чувствах ко мне. Даже когда одна маленькая самоуверенная девчонка решила что может решать за нас двоих, и стерла весьма важный момент из моей жизни. И, заметь, я даже не наказал ее за такое самоуправство, хотя надо признать, руки ой как чесались.

Вспыхиваю от смущения и, не зная, что сказать в ответ. М-да, накосячила я знатно.

— Женя, я тебя люблю и хочу, чтоб ты стала моей женой.

Удивленно моргаю, не ожидав столь резкого перехода от шутливого тона к серьезному заявлению.

— Ты согласна? — хмурится Эмерей, устав ждать моего ответа. — Учти, я тебя никуда не отпущу. И если бы кое-кто не вмешался в мои воспоминания, этот разговор бы произошел еще два дня назад.

— Извини, — щеки от стыда наливаются румянцем, и я становлюсь похожей на перезрелый помидор. — Конечно, я согласна.

Обхватываю его лицо своими ладонями, и целую в губы.

— Я не хотела, правда, — сразу же отстраняюсь, спеша все объяснить. — Просто боялась. Боялась, что для тебя это всего лишь интрижка, что я просто попалась под руку, и не понимала, чем могла привлечь такого как ты… До сих пор не понимаю…

Признания сыплются, словно горох из дырявого мешка, и я уже не в силах их остановить.

— А еще… Это ведь не моя внешность, я по-настоящему совсем не такая, я другая, иначе выгляжу. И ты жену любил, я знаю, Зоуи рассказала, и очень страдал, когда она погибла. А я всего лишь… я.

Перевожу дух, сморгнув с ресниц непонятно откуда взявшиеся слезы.

— Женя, ты глупышка, — он аккуратно вытирает соленые капли с моих щек. — Разве любят по какой-то причине? Разве любят только внешность? Разве можно жить прошлым? Ты это ты, и этого полностью достаточно. Мне все равно, как ты выглядишь и как выглядела. Я люблю тебя такую пылкую, бесстрашную, добрую, открытую и самоотверженную, готовую прийти на помощь, любящую моих детей.

Шмыгаю носом, стараясь сдержать слезы. Я и вправду глупышка, даром, что интеллект высокий.

— Я любил Леолу, — продолжает Теодор. — И было бы неправильно это отрицать. Но ее больше нет. А есть ты. Тебя я тоже люблю. Сильно. Безгранично. Я хочу прожить с тобой остаток своих дней, воспитывать наших детей… Я думаю, мальчишки обрадуются, если у них появится сестричка. А может и не одна. Или еще парочка братиков. Хочу засыпать с тобой рядом и просыпаться, хочу с тобой шутить, лазить по деревьям, обсуждать книги. Черт, да я даже ругаться с тобой хочу, лишь бы ты была со мной…

— Я тоже тебя люблю, — шепчу в ответ. — Больше жизни. И всего этого тоже хочу. Только ругаться поменьше, а радоваться больше. Мы еще не все деревья переломали, в конце концов, — кидаю на него лукавый взгляд. — Прости меня… Ты простишь?

Вместо ответа он снова целует меня в губы и привлекает к себе, заставив откинуться на свое плечо.

— Ну, надеюсь, теперь, когда мы все выяснили, ты, наконец, сможешь поспать? — с надеждой говорит он, легко, почти не ощутимо целуя меня в макушку.

— Смогу, — едва слышно шепчу, чувствуя, как слипаются веки, а в душе разливается спокойствие и умиротворение. Неужели самое страшное уже позади?

Сон охватывает меня своими мягкими, невесомыми крыльями, унося в страну грез. Мое тело словно окутывает пушистый снежно-белый туман, легким облачком покачивая на своих волнах, голова наполняется бессвязными мыслями, потоком сознания, рваными воспоминаниями и отголосками пережитых эмоций. Но в следующую секунду меня будто что-то вырывает из уютных объятий дремы, и я оказываюсь посреди смутно знакомого больничного коридора. Мои руки крепко связаны за спиной с помощью смирительной рубашки, а по обе стороны от меня идут двое здоровенных крепких санитара, время от времени подталкивающих в спину мое сопротивляющееся изо всех сил тело, когда я торможу или упрямо отказываюсь идти вперед.

Ужас все больше и больше сковывает разум, когда мы доходим до пункта назначения. За белой окрашенной дверью с громким названием “Операционный блок” скрывается то, чего я боюсь всем своим существом. Жесткое железное кресло с ремнями для ног и рук, подголовником, на котором фиксируется голова и множеством устрашающих инструментов на небольшом столике подле него. Но самое главное, что в стоящем посреди комнаты и довольно потирающем руки хирурге, я узнаю доктора Куинкея, даже несмотря на медицинскую маску, наполовину скрывающую его лицо.

— Не бойся, Эванжелина, — голос лекаря звучит слегка приглушенно, но в наступившей тишине я четко различаю каждое сказанное им слово. — Так будет лучше.

Возмущенно мычу, осознав, что рот у меня тоже завязан.

— Ты навсегда избавишься от болезни, я тебе обещаю, — возле глаз врача появляются морщинки-лучики, и я понимаю, что он улыбается. Гад! В отличие от других его пациентов, я прекрасно осознаю, какую процедуру он имеет в виду, и все последствия данной операции.

С груди вырывается крик, и я с новыми силами принимаюсь сопротивляться. Но что стоит двум огромным мужчинам скрутить связанную девочку, которая к тому же не отличается большими габаритами.

Санитары сноровисто усаживают меня в кресло и крепко фиксируют руки, ноги, голову, но кляп предпочитают не трогать.

— Извини, Эва, но ты пугаешь своим ором других пациентом, — оправдывается доктор Куинкей. — Я не могу тебе позволить этого, к тому же ты прокусила бедному Дэвиду ладонь.

Кидаю быстрый взгляд на одного из санитаров, замечая белую повязку на его руке, которую он торопливо прячет за спину, а в глазах второго ехидную насмешку.

— А теперь будь умничкой, — просит лекарь. — Больно не будет. Я сделаю всего лишь маленький надрез, ты ничего не почувствуешь.

Тихонько всхлипываю, понимая, что мне не вырваться.

— Ну-ну, полноте, милая, — стирает салфеткой с моей щеки слезу. — Все будет хорошо.

А я с ужасом смотрю, как к моему глазу приближается длинный острый инструмент, похожий на нож для колки льда.