Ангелы Эванжелины

Глава 34

Мальчишки не отходят от меня весь вечер, и спать я их укладываю сама, рассказав на ночь сказку из своих земных воспоминаний. В этот раз мне на ум приходит история о Русалочке, и ребята с увлечением слушают рассказ о бедной влюбленной девушке, которая пожертвовала всем, ради того, чтоб быть рядом с любимым. Конец я, все-таки, решаю сделать более “диснеевским”, хотя на протяжении всей сказки старалась не отступать от оригинала.

— Ты прям как Русалочка, — дослушав до конца, делает вывод Сет.

Я, поправляя на уснувшем Гленне одеяло, изумленно поворачиваюсь к мальчику.

— Почему? — недоуменно поднимаю брови и подхожу к нему, чтоб тоже поцеловать на ночь и завернуть в одеяльный кокон, как это часто перед сном делала для меня моя мама.

— Ну, ты ведь тоже ради папы переехала сюда, — объясняет мне дите, даже не подозревая насколько на самом деле он близок к правде. Изумленно хлопаю глазами, понимая, что что-то в этом есть. Ведь, если подумать, я действительно, как и героиня Андерсена покинула родной дом, друзей, учебу, мир, дабы быть с ними тут. Теперь-то, даже если б мне предложили вернуться обратно — ни за что не согласилась бы.

— Ну, — целую я в лоб Сета. — Не только из-за папы.

Рот мальчика широко открывается от удивления, а я невозмутимо продолжаю:

— В отличие от Русалочки у меня целых три любимых мужчины, — подмигиваю фыркнувшему от смеха мальчику. — Спокойной ночи, дорогой.

— Спокойной ночи, мама Эва.

Оставляю в комнате ночник и выхожу за дверь. У меня до сих пор сладко щемит сердце, когда он меня так зазывает. Это большая награда для меня, как и большая ответственность. Я так надеюсь стать этим малышам хорошей мамой, и так боюсь, что не справлюсь со столь ответственным заданием, что иногда голова кружится от мыслей и эмоций.

— Долго тебя не отпускали, — с наигранной обидой в голосе встречает меня Теодор, когда я вхожу в теперь уже наши общие покои. — Я успел соскучиться.

Награждаю своего несостоявшегося мужа горячим поцелуем, показывая, что и я соскучилась не меньше, и вместе мы устраиваемся в огромном широком кресле возле столика с уже приготовленными для нас чаем и небольшими сэндвичами и пирожными.

— Я сказку рассказывала, — разливаю по чашкам напиток и подсовываю Тео наполненную дымящимся ароматным чаем посудину.

— Меня Гленн мамой называет, а Сет мамой Эвой, — признаюсь, немного опасаясь реакции Эмерея на эту новость. А вдруг ему не понравится?

— Правда? — изумляется мужчина, размешивая сахар ложечкой. — Это очень хорошо. Они тебя любят. Так же как и я. Но я все равно больше — в шутку заявляет Теодор и чмокает меня в нос.

— А ты меня очень любишь? — пытливо заглядываю ему в глаза.

— Ты же знаешь. Очень сильно, — серьезно отвечает он. — До безумия. Когда тебя забрали я, правда, думал, что сойду с ума. В ту же секунду пешком порывался бежать за каретой, и если б не упал от потери крови, то так оно и было бы. И на стену лез от бессилия, пока решались канцелярские вопросы. Хорошо, что король Яков ко мне благосклонно относится, и позволил вне очереди озвучить ему свою проблему. А так… Даже не знаю, что было бы, если…

Так и не закончив фразу, он настолько крепко прижимает меня к себе, что я сдавленно охаю.

— А ты не передумал на мне случайно жениться? — закусив губу, провожу пальцем по отвороту камзола.

— Нет, конечно, — хмыкает мужчина, ловя мою ладошку и прижимая к своим губам.

— Тогда давай поженимся завтра? — выдаю я, затаив дыхание в ожидании ответа.

— Завтра? — брови Теодора взлетают вверх. — Но ведь мы ничего не успеем подготовить. У тебя нет платья, гости…

— Тео, — перебиваю будущего мужа. — У меня это все уже было. И наряд чудесный, как у принцессы, и гости, и обед праздничный.

Взгляд Эмерея мрачнеет на этих словах, и я понимаю, что он, так же как и я, вспомнил, чем это все закончилось, но продолжаю все равно. Мне очень важно донести до него мысль, которая вот уже столько времени крутится у меня в голове.

— Это не важно. Важны лишь мы, понимаешь. Этот день должен быть для нас, а получилось, что мы столько всего готовили, по факту, для других — и праздник, и церемонию. Я не знаю, как тут решаются вопросы бракосочетания. В моем мире, если это не торжественный случай, можно чуть ли не сразу зарегистрировать брак.… Или… Или ты больше не хочешь?

На секунду в мою голову заркдывается сия тревожная мысль, и я заканчиваю свой пылкий монолог совсем уже упавшим голосом.

— Глупышка, — прижимает меня к себе мужчина. — Очень хочу. Просто для девушек это такой важный момент в жизни. Ты не пожалеешь?

— Я очень пожалею, если мы не сделаем это в ближайшее время, — воспрянув духом, тут же уверенно отвечаю. — А какое на мне будет платье мне не важно. Главное, что самые близкие и дорогие люди и так будут с нами, а в храме мне достаточно и тебя. Да и вообще, — шмыгаю я носом от переполнивших меня чувств. — Я хочу, чтоб этот момент принадлежал только нам двоим. Был только нашим…

— Женя, ты уверена? — еще раз переспрашивает любимый.

— Более чем? — твердо киваю. — А ты?

Вместо ответа его губы накрывают мои и слова становятся совершенно лишними, ведь за нас говорят наши сердца, наши души и наши тела.

А на рассвете я просыпаюсь от легкой щекотки. Возмущенно чихаю и тру пострадавший нос. Но диверсионные ощущения, не дающие мне вновь нырнуть в объятья дремы, не только не пропадают, а еще и усиливаются. Не выдержав, открываю глаза и вижу коварно улыбающегося Эмерея собственной графской персоной.

— Тео? — удивленно хлопаю ресницами, сдерживая зевок. — Зачем ты меня разбудил?

Легкое белое перышко в его руке явно указывает на виновника происшествия.

— Ну, ты же сама хотела побыстрее выйти замуж. Собирайся! — командует мужчина. — Мы женимся через двадцать минут.

— Как двадцать минут? — я вскакиваю с кровати, путаясь в покрывале. — Почему двадцать? Почему ты меня раньше не разбудил? То, что я не хочу суеты и мне не нужен свадебный наряд, совсем не означает, что я готова выйти замуж голой и неумытой!

— Ничего против не имею, — самодовольно усмехается Эмерей, наблюдая за моими суетливыми сборами. — Для меня ты в любом наряде прекрасна.

Кидаю на мужчину возмущенный взгляд. Хорошо ему говорить, он-то уже полностью собранный и как всегда безупречен.

Поплескав холодной водой в лицо и почистив зубы, принимаюсь быстро расчесывать волосы, думая какую прическу соорудить. Без Лины я мало на что сейчас способна, но тревожить ее, почему-то, желания нет. Я хочу, чтоб даже это суматошное утро принадлежало нам двоим.

— Оставь распущенными, — просит любимый, увидев, как я вожусь с длинными локонами, пытаясь их собрать лентой.

Пожимаю плечами и позволяю им свободно струиться по плечам, еще пару раз проведя щеткой.

Платье беру то, которое мне нравится больше всего среди всех моих туалетов. Я сразу, как только сие потрясающе красивое одеяние увидела, прикипела к нему всей душой. Ткань нежно-кремового цвета, лиф с открытыми плечами, короткими рукавчиками и пышная двухслойной юбка, украшенная ручной вышивкой. Надеваю любимый наряд и довольно верчусь перед зеркалом. Тео накидывает мне на плечи пушистую теплую шаль, лето подходит к концу и утром уже довольно-таки прохладно, и берет за руку, выводя из комнаты.

Мы тихо, будто маленькие дети, крадемся по коридору, стараясь, чтобы нас никто не заметил, и хихикаем, словно сумасшедшие. Ведь не даром говорят, что любовь может свести с разума. Меня свела так точно.

А на конюшне нас уже ждет Ворон, полностью оседланный и пофыркивающий от нетерпения. Тео подсаживает меня на спину коню, сам запрыгивает следом, и мы куда-то мчимся.

— Знаешь, что мне это напоминает? — шепчет на ухо мужчина. — Раньше в моих краях было традиция красть невест, если родители не давали добро на брак. Обряд тайком проводил на рассвете жрец в месте силы. Говорят, что такие браки были благословенные небесами.

— В месте силы? — удивленно поворачиваюсь к нему.

— Да, наши предки поклонялись силам природы, — кивает Теодор. — А ее дух жил в священном дереве, прародителе леса.

И только тут я замечаю, что мы скачем не к деревне, а в совершенно другом направлении, прямо противоположном.

Древнее дерево, возвышающееся на холме, встречает нас тихим шумом листвы, прохладной росой на траве, тут же оседающей на носках башмаков и птичьим гомоном. На его раскидистых, увенчанных пышной листвой ветках, кажется, восседают все окрестные птицы. Ствол исполинского растения настолько огромен, что требуется, по меньшей мере, человек пять, чтоб его обхватить. Под ним уже ждет знакомый жрец, который обязан был женить нас в храме.

Он приветливо и ободряюще улыбается нам и просит приблизиться к нему. Наши сцепленные вместе руки он перевязывает ярко-алой лентой, а на голову мне возлагает венок из белоснежных ромашек и васильков.

— Венок по традиции должны были плести твои подруги, — тихо объясняет жених. — Его смастерила для тебя племянница жреца Сира.

— Когда ты успел обо всем договориться? — удивленно поднимаю брови.

— Успел, — хитро улыбается мой будущий муж.

— Пора, — тихо оповещает нас жрец, видя, как горизонт начинает наливаться багрянцем, готовясь выпустить на небосвод солнце.

— Властью, дарованной мне силами природы, — провозглашает необычно сильным и звучным голосом волхв. — Я призываю в свидетели древних духов земли, моря, леса и неба, чтоб сочетать нерушимыми узами брака этого мужчину и эту женщину.

Может, это мне только кажется, но шум моря становится сильнее, шелест листвы громче, а по траве пробегает волна, гонимая ветром. Мои юбки вздымаются пузырем, и ленточка на наших руках трепещет, словно язычок пламени.

— Эванжелина Хендрик, урожденная Евгения Линевич, я беру тебя в жены, — внезапно говорит Теодор. — Клянусь любить, беречь и охранять, как самое ценное сокровище на земле. Клянусь быть тебе любящим мужем и верным другом, каменной стеной и надежной опорой, поддержкой и защитой. Ты мое счастье, моя любовь, моя душа.

Я сглатываю комок в горле, чувствуя, как замирает в груди от невыносимого безумного всепоглощающего счастья.

Его глаза светятся нежностью и любовью, а руки кажутся обжигающе горячими.

— Теперь твоя очередь, — слегка улыбаясь, говорит Эмерей.

— Я не знаю, что нужно говорить, — тихо шепчу, обмираю от страха. — Что мне сказать?

— Говори, что чувствуешь? — ободряюще улыбается мне он.

— Теодор Эмерей, — начинаю дрожащим голосом. — Я люблю тебя так, как никого в жизни не любила. Клянусь быть тебе верной и любящей женой, родить тебе детей, хранить наш домашний очаг, быть берегиней нашей семьи и поддерживать тебя во всем. Отныне я твоя все без остатка. А ты мой.

На глазах вскипают слезы, которые тут же высушивает ветер. Солнце, полностью поднявшись над горизонтом, осыпает рассветными лучами нашу пару, священное дерево и жреца под ним. Наши клятвы уносит ветер, а волхв неожиданно поджигает ленту, скрепившую наши руки. Полоска алой ткани вспыхивает как факел, и я не успеваю испугаться, как сгорает дотла, совершенно не зацепив кожу на руках.

Удивленно смотрю на наши сцепленные ладони, а Эмерей на минуту разъеденив их, берет у жреца красивое витое серебристое кольцо, похожее на переплетенные лозы винограда и надевает мне на палец. Я, быстро сообразив что к чему, повторяю за ним, увидев в руках у волхва парное украшение.

— Отныне вы муж и жена, — провозглашает жрец. — Два тела — одна душа.

Теодор прижимает меня к себе и накрывает мои губы пылким поцелуем, а я чувствую, что у меня буквально земля ходит из-под ног.

— Наконец, ты моя! — говорит он, прервав поцелуй и прижавшись лбом к моему лбу.

— А ты мой, — отвечаю, не в силах поверить, что это, наконец, случилось.

— Отныне и навсегда! — смотрит мне в глаза любимый.

— Отныне и навсегда! — словно эхо, отзываюсь я.