Башни Латераны 4

Глава 10

Глава 10

День за днём, миля за милей. Подъём до рассвета, сборы, строй, барабан. Шаг, шаг, шаг. Пыль в глазах, пот под кольчугой, вес щита на спине. Короткий привал в полдень — хлеб, глоток браги, пять минут на земле. Потом — снова в строй. Шаг за шагом, шаг за шагом. Ближе к вечеру — копать. Копать рвы, насыпая земляной вал вокруг лагеря, копать ямы для отхожих мест, вбивать колья, ставить шатры… потом ужин и быстрый сон без сновидений. Пехотинец, который после отбоя не вырубился сразу же — это прямой вызов капралу, потому что если капрал все сделал правильно, то у солдата не должно было остаться сил ни на что больше, кроме как повалиться в койку и забыться крепким сном.

Лео быстро вошёл в ритм. Армия даже понравилась ему, пришлась по вкусу. Раньше он всегда думал, тревожился и переживал. Во время осады Вардосы, а до того — когда Алисия умерла, потом — когда поднял ее. Он переживал за себя, за маму, за отца и маленькую Мильну, за магистра Элеонору и Мессера с его парнями, переживал за Тави и ее состояние, переживал что вынужден бежать, переживал что не сможет выжить в Тарге, потом — беспокоился что стал выживать слишком хорошо. Думал о Беатриче… о многом.

Но армия хороша одним — в ней можно не думать. Армия выбивает лишние мысли из головы, постоянно занимая руки работой, а ноги дорогой. Некоторые могут думать пока работают, размышлять о чем-то своем, но и на это у армии был ответ — дорожные песни маршевых рот. Первое время Лео привыкал к дороге, но как только он вошел в ритм — навязчивые мысли о том, что случилось в Скальной Чаше, — вернулись. Лицо «Беатриче» или кем бы ни была эта тварь… ее удивленное «зачем?».

Но армия знала толк в том, как выбивать лишние мысли из головы у солдата. На второй день капрал первым затянул дорожную песню про дочку мельника, с которой «солдат ночью отогрелся! Тумтария-тум!» и вся рота в три сотни глоток с удовольствием грянула «Тумтария-тум!».

Лео подхватил нехитрый мотив вместе со всеми и через некоторое время с удивлением понял, что прошагал почти полдня и даже не понял как. Тело налилось усталостью, но разум… разум был чист и свободен от посторонних мыслей. И он пел вместе со всеми, чувствуя как его голос вливается в общий хор его товарищей слева и справа. Никаких мыслей, никаких сомнений, делай что тебе говорят, руки заняты лопатой или щитом, ноги заняты дорогой, глотка горланит песню про Четвертый «Смертоносный» Легион или про Принца Савойского, или про дочку мельника, а в голове пусто и спокойно. Просто делай свое дело солдат и все будет хорошо.

Ему нравилась армия.

На третий день у Никко начались мозоли. Он хромал, морщился, но молчал — пока Мартен не заметил.

— Разуйся.

Никко разулся. Ступни — в крови, кожа содрана на пятках. Мартен присвистнул.

— Идиот. Почему молчал?

— Думал, пройдёт…

— Не пройдёт. — Мартен позвал Лео. — Виконт, у тебя ещё есть то сало?

Лео достал комок, обёрнутый тряпкой. Протянул Никко.

— Три. Толстым слоем. И тряпку под пятку подложи, чтобы не тёрло.

Никко кивнул, взял сало. Мартен смотрел, как он мажет ноги, потом сказал:

— Ноги — это первое, что нужно беречь. Без ног — не солдат. Запомни.

— Запомню, — прохрипел Никко.

На четвертый день кто-то из второй роты отстал. Его нашли вечером — лежал на обочине, синий, с пеной на губах. Сердце не выдержало. Закопали у дороги, воткнули древко вместо надгробия. Капеллан пробормотал молитву. Пошли дальше.

Пошел дождь. Не сильный, но нудный, холодный. Дорога превратилась в месиво. Ноги скользили, щиты тяжелели от сырости, поддоспешники напитывались влагой. К вечеру все промокли до нитки. Ушедшие вперед инженеры разбили лагерь на склоне, таскать бревна для частокола было трудней чем обычно, а ров внизу лагеря выкопать толком не удалось — набралось воды по колено, как копать?

Костры разжигали с трудом — дрова сырые. Сидели у огня, дымились, как кипящие котлы. Кто-то кашлял. Кто-то проклинал погоду, короля, войну и всё на свете.

Лео сушил поддоспешник, растянув его между рукоятями «Крысодеров», воткнутых в землю рядом с костром. Тут же Мартен чистил кольчугу тряпкой с песком — ржавчина, если её не убрать сразу, въедается намертво. Натереть, потом — намазать маслом, чтобы вода не попала. Именно маслом, в теории можно и салом, но сало прокиснет и будешь вонять на всю округу, а солдат и так не фиалками пахнет, куда уж больше.

— Сколько ещё? — спросил Никко. Голос севший, глаза покрасневшие.

— Ну ты спросил. — хмыкнул Мартен, которого на второй день назначили десятником, старшим над их десятком: — ты кто, малой? Извини я не вижу на тебе королевского стяга или маршальского жезла. Наше дело телячье, нам сказали, мы идем.

— Гребаная пехтура. — роняет Лео, поднимая глаза вверх: — хорошо хоть дождь утих.

— Вот Виконт понимает толк. — кивает Мартен: — это херня не дождь, у Сан-Марено дождь как-то три недели подряд шел, земля в кисель превратилась, отхожие места переполнило и дерьмо потоками по лагерю потекло, пришлось дренажные канавы копать по колено в дерьме. Но ребята даже запаха не почувствовали, какой к черту запах когда вода сверху как из ведра… но зато добыча с города была… — он закатил глаза и прищелкнул языком: — мое почтение! Город сам ворота открыл, градоначальник ключ на атласной подушке преподнес. Такие я вам скажу там девки сладкие… молодые да упругие, икрястые, задастые и сисястые и глазками так стреляют, что мама дорогая. Были с нами наемники с северо-востока, так эти унгарнские сволочи с ними так танцевали и не стесняясь их лапали… а девкам видно, что это нравилось. А был с нами… — он задумчиво чешет подбородок: — паренек по фамилии Зейн, кулаки что твоя гора, в плечах широкий что два щита нужно рядом ставить. Ну так он и говорит — мол еще раз эта сволочь унгарнская мою девчонку схватит, я говорит ему голову откручу.

— У него там девчонка была? — моргает Никко.

— Ага. У него в каждом городе девчонка. И в каждом селе. — кивает Мартен: — такой уж он был парень.

— Я думал… ну что если вы города захватываете, то… — Никко мнется: — ну… тогда все девушки ваши… то есть наши, нет?

— Дурень, — почти ласково говорит Мартен: — наслушался всякого… только у нас в роте триста мужиков. Во всей армии тысяч десять будет. Ты себе представляешь, что будет если все разом бросятся баб ссильничать и дома жечь? Это только варвары так воюют… и не потому, что мы такие добренькие, а потому что королю нужна не только земля, но и люди. Вон у Виконта спроси, он на осаде Вардосы был, повидал…

— Всякое бывает. — встревает в разговор Лудо: — бывает, что и город на разграбление дают, тогда все что ни нашел — все твое. Золото, девки, все!

— Еще один. — ворчит Мартен: — это только с наемниками бывает, кому денег заплатить нету. А ты — солдат армии Короля Льва, какой тебе грабеж. Все — короля, понимаешь? И золото и девки, и мужики и мельницы и замки и леса и поля. А твое — то, что насерешь, Кусок.

— Точно! — хмыкает Фриц Грубер: — иди, в отхожем месте поищи, Кусок!

Лудо вяло огрызается. Лео смотрит на него и качает головой. Еще одна деталь армейского быта — армейские клички. Никто уже не называет Лудо по имени, он теперь Кусок. А все, потому что в тот раз где-то раздобыл и спрятал кусок пирога, пытался втихую его схомячить, но был пойман и поднят на смех, а кусок поделили поровну, как и положено. Пирог давно переварен и отправлен в отхожее место, а кличка осталась. Кусок.

Лео думает, что ему еще повезло с кличкой, он выделился сразу же со своим «благородным родом де Маркетти» и теперь и во веки веков он — Виконт для своей десятки щитовиков. А вообще клички как правило давались исходя из какого-нибудь худшего и позорного момента в жизни солдата. Так Никко из-за своих стертых пяток и куска сала, которым он вынужден был смазывать ноги, теперь — Сало. И это иронично, учитывая, что в нем самом сала нет вовсе, он худой как палка и как его в щитовики определили?

Мартена сразу стали называть «Старым», потому что он и правда самый опытный из всех, повидал. Фрица, младшего из братьев Грубер — «Полторашкой», потому что он по наивности попросил у повара в лагере полуторную порцию, дескать кто в первом ряду стоит — полуторный паек получает. Старший Грубер — «Рыжий», понятно почему. Здоровяк Томас — «Болтун», а все потому что за все время пребывания в лагере он едва десяток слов сказал. Высокий Вернер — «Ворона», из-за его привычки ссутулится. И конечно же неуклюжий Дитер, которого с легкой руки капрала Вейса с первого же дня звали «Коровой».

— Старый, а чего там дальше было-то? — тем временем спрашивает Йохан, пожалуй, единственный из десятка кто все еще не заслужил свою кличку. Его окликали «деревенщина» (из-за его глубокого провинциального акцента с «оканьем») и «счастливчик» (потому что ему ни черта не везло в кости) но эти клички не прижились.

— Где? — не понимает Мартен. Он откладывает начищенную кольчугу в сторону и достает солдатскую флягу: — ну, что, десяток, промочим горло? Вечерняя порция от Его Величества к вашему столу, уважаемые дейны.

— О! — оживился Ханс, потирая руки. — Старый, это ты вовремя.

— Хороший эль всегда вовремя, — буркнул Мартен, откупоривая флягу. — Вчера какой-то умник воды из реки приказал во фляги набрать, без Благословения целительницы, так половина третьей роты животами маялась.

— Видел. — кивает Фриц: — они же без портков шли. Потом их в хвост колонны отправили.

Он сделал глоток, поморщился и передал брату. Тот отхлебнул и широко улыбнулся:

— Крепкая зараза! То, что нужно.

— Это дистиллят, от королевских алхимиков, видел бочки в обозе? На ходу перегоняют. — говорит Мартен: — вкус говно конечно, но зато в голову дает мгновенно.

Лудо взял флягу, попытался отхлебнуть побольше, в два глотка, но Ханс шлёпнул его по затылку:

— Эй, Кусок, там всем должно хватить! Один глоток, не жадничай!

Лудо вяло огрызнулся, передал дальше. Никко взял осторожно, глотнул совсем чуть-чуть и поморщился. Лео принял, пригубил — обжигающая дрянь, но он пил и похуже. Передал Йохану.

— В Сан-Марено, ты же рассказывал, — напомнил Йохан, делая глоток. — Ну, с девками…

— Пейте давайте, — ворчит Мартен: — хотя можете и не пить, мне больше достанется. Поговорим потом, когда фляга опустеет.

Фляга дошла до Вернера. Тот сидел чуть в стороне от костра, ссутулившись, и что-то бормотал себе под нос — молитву или проклятие, непонятно. Взял флягу, не поднимая глаз, отхлебнул молча и сразу вернул в круг.

— Что там шепчешь, Ворона? — спросил его Грубер-старший. — Опять беду накликаешь?

Вернер поднял голову, посмотрел в темноту за костром:

— Ночь без луны. Плохой знак.

— Чтобы ночь прошла, и наша Ворона не покаркала… — насмешливо протянул Лудо: — и как тебе не надоест…

Фляга перешла к Томасу. Он молча точил нож у края костра, но тут отвлекся. Взял флягу одной рукой, не прекращая точить, сделал глоток, промычал что-то вроде «мх» — и протянул дальше.

— Спасибо за содержательную беседу, Болтун, — усмехнулся Мартен. Томас даже глаз не поднял. Продолжал точить. Последним был Дитер. Корова сидел у самого костра, жуя хлеб — медленно, сосредоточенно, как будто это самое важное дело на свете. Взял флягу обеими руками, отпил, задумчиво прожевал очередной кусок и вернул Мартену.

— Хорошо, — медленно сказал он.

— Что хорошо, Корова? — спросил Ханс.

— Выпивка, — ответил Дитер. — Греет.

— Вот мудрость так мудрость, — фыркнул Фриц: — прямо-таки философия с полей.

Все негромко рассмеялись. Мартен забрал флягу, допил остатки и спрятал пустую: — так о чем я там говорил? До вечерней выпивки?

— В Сан-Марено, ты же рассказывал. — Йохан подается чуть вперед: — ну с девками…

— Кто о чем, а Йохан о девках. — хмыкает Мартен: — так чего было-то? Зейн подошел к одному унгарну и в сторону его подвинул и давай с девкой танцевать, а тот давай бурчать что-то по-своему, что-то вроде — «Nem kell! Ő a barátnőm!». Ну Зейн ему дал раза, тот и слетел с катушек, прямо в столик, за которым уланы сидели. Ну и драка была! — Мартен качает головой: — мое почтение! Я сразу ремень снял и вокруг кулака намотал, чтобы сподручнее было… эти унгарнские сволочи выпрыгивали в окна, так мы их за ноги ловили и назад втаскивали! Один улан, сволочь такая, мне два зуба с левой стороны выбил. Разогнали всех гвардейцы потом… но драка славная получилась… а Зейна та девка на сеновал утащила, он потом нас догнал и сказал, что он думал галлийские девчонки страстные, а та лежала как бревно и только что-то по-своему лопотала всю дорогу, а в конце у него три кроны потребовала. Ну он дал ей леща и к нам… а мы в тот вечер еще коня бургомистра в реке утопили… не мы, а парень из третьей роты, но он с нами был…

— Значит не страстная была? — говорит Йохан: — а страстная это как?

— Ты смотри-ка… — вмешивается в разговор Лудо, прищурившись в сторону Йохана: — а мне кажется, что наш деревенщина ни разу в жизни голой девки путем не видал!

— Да пошел ты к черту, Кусок! — вспыхивает Йохан: — видел я все! У нас в деревне летом девки в реке купаются! Все я видел!

— Иногда его даже жалко. — усмехается Лудо, обнажая кривые, желтые зубы: — он пытается защититься, но еще глубже себя закапывает. Так ты подглядывал за деревенскими тетушками и своей мамкой? Ай-яй-яй, как не стыдно… а еще хороший мальчик.

— Еще раз такое про мою маму скажешь… — Йохан набычивается, наклоняя голову вперед.

— Эй! Ладно, ладно! — Лудо поднимает ладони вверх: — чего ты кипятишься! Я не хотел обидеть твою мамочку!

Йохан подозрительно смотрит на него, не находит признаков обмана и садится обратно.

— Твоя мамочка должно быть очень красивая. — продолжает Лудо. Мартен вздыхает.

— Красивая. — кивает Йохан: — очень красивая.

­— Красивая мамочка Йохана… — растягивает ухмылку Лудо: — она тебе нравится, не так ли?

— Конечно нравится, это ж моя мама. — не понимает куда все клонится Йохан.

— Думаю, что она и мне понравилась бы… — вкрадчиво говорит Лудо: — сладенькая мамаша нашего Йохана…

— Что ты сказал⁈ — вскидывается Йохан.

— Кусок, отстань от парня. — морщится Лео: — Старый, а ты чего молчишь?

— Разве ж я ему нянька? — разводит руками Мартен: — наказание за драку в лагере все помнят? Ну вот и хорошо. А ты, Йохан, прекрати на его подколки вестись, Кусок он как шавка, лает, но не кусается.

— Потому что беззубая собака. — кивает Фриц Грубер: — засасывает насмерть!

— Уж чья бы собака лаяла, Полторашка. — прищуривается Лудо: — если кто и специалист в сосании, так это твоя мамаша.

— Ты бы пасть захлопнул, Кусок. — вмешивается старший брат Фрица: — у нас она одна на двоих…

— …

— Но сосет она и правда хорошо… — добавляет младший брат. Некоторое время вокруг костра царит молчание. Потом раздается взрыв хохота. Парни хлопают друг друга по плечам, кто-то даже по земле катается, держась за живот. Лео ловит себя на том, что широко улыбается. Братья Груберы… хохмачи и оторвы. Лудо, продувной малый, мошенник и пройдоха, но свой пройдоха. Старый Мартен. Его десяток.