Башни Латераны 4

Глава 13

Темнота была первым, что она почувствовала. Не просто отсутствие света — настоящая, плотная темнота, которая давила на глаза, проникала под веки, заполняла всё пространство вокруг. Беатриче попыталась открыть глаза, потом поняла, что они уже открыты. Разницы не было никакой.

Воздух был спёртый, тяжёлый, пах камнем и чем-то сладковатым — пылью, тленом, запахом старых могил. Она попыталась вдохнуть глубже, но грудь сжалась от нехватки кислорода, и лёгкие с трудом втянули этот мёртвый воздух внутрь. Дышать было трудно, как будто она лежала на дне колодца, куда не доставал ветер.

Она попыталась пошевелиться и сразу поняла, что скована в своих движениях. Руки были прижаты к бокам, не связаны, просто некуда было их двигать. Слева — гладкая холодная стена, справа — такая же. Она попыталась согнуть локти, но они тут же упёрлись в камень с обеих сторон. Ноги тоже были вытянуты, ступни касались чего-то твёрдого впереди — ещё одной стены, или дна, она не могла понять.

Беатриче подняла ладонь — всего на несколько дюймов, больше пространства не было — и коснулась пальцами холодной поверхности над своим лицом. Гладкая, отполированная, близко. Слишком близко. Она провела ладонью вдоль этой поверхности, нащупывая края, но их не было — камень уходил в стороны, замыкая пространство вокруг неё в тесный, душный ящик.

Саркофаг. Слово пришло само, как удар тупым предметом по затылку. Она лежала в саркофаге.

Сердце рванулось, забилось часто и панически, кровь застучала в ушах. Она дёрнулась — не думая, чисто рефлекторно — попыталась сесть, и лоб с размаху ударился о камень над головой. Боль вспыхнула острой вспышкой, перед глазами заплясали красные звёздочки, хотя темнота вокруг не изменилась ни на йоту.

Она попыталась ещё раз, на этот раз не садясь, а просто толкая крышку ладонями. Упёрлась изо всех сил, напрягла руки, плечи, всё тело, пытаясь сдвинуть камень хотя бы на палец. Ничего не вышло. Крышка не шелохнулась, лежала на месте тяжёлая и равнодушная, как весь мир над ней.

Беатриче попыталась крикнуть. Голос вырвался хриплый, слабый, умер сразу, проглоченный камнем без всякого эха. Она крикнула ещё раз, громче, но звук снова растворился в темноте, как будто его и не было. Горло саднило, во рту стало сухо, язык прилип к нёбу.

— Лео! — имя сорвалось с губ само, она не думала о нём, просто выкрикнула первое, что пришло в голову, как тонущий кричит что угодно, лишь бы кто-то услышал.

Тишина. Только её собственное дыхание — частое, рваное, и стук сердца, громкий и настойчивый, как барабанная дробь перед казнью.

Она зажмурилась, потом открыла глаза. Разницы не было. Темнота оставалась абсолютной.

Нужно думать. Нужно вспомнить, что случилось. Кладбище. Усыпальница де Маркетти. Лео сказал: «Помоги открыть саркофаг». Она помогла, они сдвинули крышку, она наклонилась, заглядывая внутрь — и тогда пришла боль. Острая, режущая, между рёбер, знакомое ощущение холодной стали, входящей в тело. Нож. Он ударил её ножом.

Она попыталась вспомнить, что было дальше, но после боли была только пустота. Провал в памяти, как сон без сновидений, как падение в колодец без дна. А потом — пробуждение здесь, в темноте, в этом каменном ящике.

Значит, она не умерла? Но почему тогда она здесь? Штилл ударил её, положил в саркофаг, закрыл крышку и ушёл. Он думал, что она умерла. Или… знал, что не умерла? Нет, он не мог знать. Если Лео «Нож» Штилл кого-то убивал, то он делал это наверняка. Нож вошел под лопатку, сзади, между ребер. В сердце.

Воздух становился всё тяжелее с каждым вдохом. Беатриче попыталась дышать медленнее, размереннее, экономя кислород, но паника заставляла ее глотать воздух. Грудь вздымалась быстро, судорожно, лёгкие жадно хватали последние остатки воздуха, который ещё оставался в саркофаге. Сколько его тут было? На сколько ей хватит?

Она снова толкнула крышку, сильнее, изо всех сил, но камень даже не дрогнул. Ладони заскользили по гладкой поверхности, ногти скребнули по камню, оставляя белые царапины на коже пальцев. Беатриче попыталась повернуться на бок, найти хоть какое-то пространство для манёвра, но плечи упёрлись в стенки, бёдра зажало, и она только извивалась, как червяк в слишком узкой банке, не добившись ничего, кроме новых ушибов.

Это не ловушка — это могила. Её положили сюда, чтобы она умерла. Но она не умерла. Почему?

Беатриче попыталась вспомнить то ощущение — удар ножа, боль, острую и жгучую, как раскалённое железо. Но после боли не было ничего из того, что должно быть. Не было агонии, не было крови, заливающей горло, не было холода, ползущего по жилам. Только темнота, а потом — пробуждение.

Что со мной не так? Вопрос пришёл сам собой, тихий и страшный, как шёпот мертвеца. Паника куда-то ушла, она вдруг стала совершенно спокойной и даже тот факт что сейчас она была замурована в каменном саркофаге родовой усыпальницы де Маркетти — не трогал ее за живое. Она же уже мертва… по крайней мере была.

Она вспомнила последнюю ночь перед этим. Лео смотрел на неё иначе — как на чужую, как на что-то, что притворяется. Нокс шипел, прижимал уши и смотрел на неё жёлтыми глазами, полными недоверия. Лоренцо, её брат, избегал её, уходил в другую комнату, когда она входила. Татуировка под мышкой — Лео сказал, что видит её, но сама Беатриче, как ни пыталась разглядеть в тусклом свете, ничего не увидела. Была ли она там на самом деле, или он просто сказал это, проверяя её реакцию?

Кто я? Беатриче Гримани. Ослепительная Беа. Сестра Лоренцо Костолома. Девушка, которая вырезала глаза врагам и смеялась, когда те кричали от боли. Но так ли это на самом деле?

Она попыталась вспомнить что-то конкретное, что-то чёткое — до Тарга, до корабля, до всего этого. Первое воспоминание в ее жизни — она открывает глаза и видит его обеспокоенное лицо. Тогда он смотрел на нее со страхом и надеждой, совсем не так как в последний раз — холодно и отстраненно. Он сказал, что ее зовут Беатриче Гримани и что она — его товарищ и друг. Что они «откусили больше, чем смогли прожевать» и что этот придурок Альвизе снова втравил их в передрягу, хоть о покойных ничего кроме хорошего не говорят. И что Альвизе жалко, но нужно бежать. Бежать до самого Тарга, а там — прятаться.

Потом ему пришлось все объяснять, потому что она ничего не помнила. Он сказал, что у нее потеря памяти, что она пережила слишком много или это остаточный эффект от Пелены Майи, заклинания отца Северина, но она потом обязательно вспомнит.

Она так и не вспомнила. Она стала вести себя так, как Беатриче, говорить как Беатриче, носить ту же одежду и так же подвязывать волосы, но Беатриче она так и не стала…

Кто я такая?

Мысль пришла холодно и ясно, как лезвие, скользнувшее между рёбер. Беатриче Гримани умерла в Стеклянной Пустоши. Кто же тогда очнулся на руках у Лео?

Воздуха почти не осталось. Голова кружилась, перед глазами плыли цветные пятна — красные, зелёные, фиолетовые — хотя темнота вокруг не менялась. Беатриче попыталась крикнуть ещё раз, но голос вышел слабым, почти шёпотом.

— … пожалуйста…

Тишина поглотила её слова, как поглощала всё остальное в этом каменном гробу.

Она закрыла глаза — или открыла, уже не было разницы — и положила ладони на крышку над собой. Просто лежала, касаясь холодного камня, который был таким равнодушным к её существованию.

Прости, Лео. За что — она не знала точно. За то, что не умерла по-настоящему? За то, что притворялась быть собой, не понимая, что она уже не та? За то, что даже сама не знала правды?

Я правда думала, что я — это я. Но ты был прав.

Темнота сгущалась, становилась плотнее, заполняла не только пространство вокруг, но и внутри неё. Воздуха не осталось совсем. Лёгкие горели, сердце билось всё медленнее и медленнее, как часы, которые вот-вот остановятся.

Беатриче попыталась вспомнить что-то хорошее — лицо Лоренцо, улицы Тарга утром, запах моря и соли. Но воспоминания были размытыми, нечёткими, как старая фреска, с которой осыпалась краска.

Может быть, я никогда и не была настоящей.

Последняя мысль.

Потом — темнота, ещё темнее, чем прежде, если это вообще было возможно.

Так она умерла в первый раз.

Темнота. Темнота и тишина — вот что она почувствовала, даже не открывая глаз. В этот раз она сразу же поняла, где она и что с ней. Родовая усыпальница де Маркетти, третья ниша справа, гранитный саркофаг. Даже если бы она каким-то чудом пробила крышку или сдвинула ее в сторону — как бы она выдвинула саркофаг из ниши? Изнутри это невозможно. Никак. Она уперлась спиной, напрягаясь, толкая руками крышку, смогла сдвинуть ее в сторону, буквально на дюйм, но не больше — крышка уперлась в край ниши и больше не двигалась. Между крышкой и саркофагом появилась очень узкая щель, из которой бил свет! Настоящий свет, которого она так давно не видела! Она завыла в отчаянной тоске и забилась, расходуя драгоценный кислород и сбивая себе локти и колени в кровь об гладкие каменные стенки…

В этот раз она умерла быстрей.

Темнота. Снова. Который раз? Она уже не считала. Порой узкая полоска света тускнела — снаружи наступала ночь и в усыпальницу больше не проникал свет. На этот раз Беатриче даже не пыталась двигаться. Просто лежала, положив ладони на холодный камень над головой, и дышала медленно, размеренно, экономя воздух. Бесполезно, конечно — воздух всё равно кончится, как кончался каждый раз. Узкая полоска света стала ее проклятием — через нее поступал воздух… совсем немного. Достаточно для того, чтобы каждый раз как она возвращалась к жизни — ей хватало на чуть-чуть пожить. Сперва она пыталась сопротивляться смерти, Лео оставил ее в саркофаге как есть — в одежде, с перевязью с метательными ножами и она вставляла лезвия в узкую полоску света, заламывая их и…

Бесполезно. Она сломала четыре ножа из пяти. Один она оставила. В какой-то миг решила, что лучше закончить все разом и ударила сама себя снизу вверх, под подбородок, в горло. Истекла кровью.

Тоже бесполезно.

Она попыталась вспомнить, что знала о смерти. Настоящей смерти. Когда сердце останавливается, кровь перестаёт течь, тело холодеет и коченеет. Душа уходит — к Отцу, Матери и Дитяти, через тёмную реку, где лодочник забирает медяки с глаз. Так учила Триада.

Но её сердце билось. Медленно, слабо, но билось. Кровь текла. Тело было тёплым.

Я не умерла. Ни разу.

Она задыхалась, теряла сознание, проваливалась в темноту — но каждый раз возвращалась. Снова и снова. Как будто кто-то дёргал её назад за невидимую верёвку, не давая уйти до конца.

Почему?

Лео. Он ударил её ножом. В сердце. Она помнила боль — острую, режущую. Помнила, как тело обмякло, как руки перестали слушаться. Помнила его лицо — холодное, без эмоций. Он убивал не в первый раз. Он знал, что делал.

Но она не умерла.

Лео — некромант.

Мысль пришла тихо, как шёпот из темноты. Она вспомнила его слова, сказанные когда-то давно, на корабле, когда он рассказывал ей о себе. О том, что он поднимал мёртвых. О том, что Инквизиция его ищет. О том, что он проклят и прячется.

А ещё она вспомнила Тави. Девушку-рабыню, которая жила с ним. Тихую, бледную, всегда молчаливую. Лео называл её живой. Но другие шептались за его спиной: «Нежить. Он её поднял. Поэтому она такая.»

Беатриче тогда не поверила. Тави была тёплой, дышала, ела, пила. Как нежить может быть живой?

Но теперь она понимала.

Я — как Тави.

Она умерла в Стеклянной Пустоши. Лео поднял её. Не специально, может быть. Может, его магия сработала сама, когда он касался её тела. Или он сделал это осознанно, не желая терять товарища.

Не важно.

Я — нежить. Поэтому не умираю.

Воздух становился тяжелее. Голова кружилась. Но Беатриче больше не паниковала. Она просто лежала и думала.

Если она нежить — значит, Лео был прав. Она не Беатриче Гримани. Она — что-то другое. Копия. Призрак. Голем, слепленный из памяти.

А кто же я тогда?

Темнота сгустилась. Сердце замедлилось. Дыхание оборвалось. Она успела обрадоваться короткому небытию.

Смерть снова пришла за ней.

Кладбище встретило их туманом и тишиной. Густой, белёсый туман, который заползал под одежду и оседал на коже холодной росой. Гошка шёл впереди, сутулясь и ёжась, хотя ночь была не такой уж холодной. Просто кладбище. Всегда тут неуютно, даже днём.

— Мне это не нравится, — сказал он, обернувшись через плечо.

— Тебе никогда ничего не нравится, — отозвался Пенс, поправляя мешок за спиной. — Когда мы лезли в дом советника — не нравилось. Когда брали товар с пристани — не нравилось. Когда…

— Ладно, заткнись уже. — Гошка махнул рукой. — Просто скажи мне ещё раз: ты уверен, что там есть что брать?

— Уверен. — Пенс кивнул. — сам подумай, богачи такие же люди, как и все, своих мертвяков хоронят в одежде, а ты видел какая у нашенского герцога одежка? Да там один камушек в шейном платке как дом купить! В два этажа!

— Да я не про это! Понятно, что…

— Ты не понимаешь, Гош, у богатых все по-другому! Бедняков в землю закапывают, попробуй откопай! Полночи спину горбатить ради одной могилы, а назавтра тебя весь магистрат за разорение могил ищет! У богатеньких — усыпальницы, там все проще, выдвинул саркофаг, снял крышку, взял добро, задвинул на место и все! Никто и не узнает. Мы за эту ночь две-три усыпальницы вскроем, у меня дружок отмычки сделал… а ты сторожа сегодня днем споил. Так?

— Так-то оно так… но все равно боязно. — говорит его товарищ шепотом: — а ну как потом мертвяки за своим добром придут?

— Меньше нужно сказки Старого Ханса на ночь слушать. — насмешливо выдает Пенс: — мертвые не кусаются, Гош, если только рядом некроманта не завелось. О, а вот и она…

Усыпальница стояла на холме, под старыми дубами. Небольшая, приземистая, из серого камня. Железная дверь, покрытая ржавчиной и патиной. Над входом — герб: скрещенные мечи и рыцарский шлем. Пенс достал отмычки, присел на корточки перед замком.

— Держи фонарь ближе, — буркнул он.

Гошка поднёс фонарь, открыл дверцу, освещая. Огонь дрогнул на ветру, тени заплясали по стенам. Пенс повозился с замком — щёлкнуло, лязгнуло, дверь поддалась.

— Готово. — Он выпрямился, вытер руки о штаны. — Пошли.

Внутри пахло сыростью, камнем и чем-то сладковатым — старым тленом, пылью веков. Гошка поднял факел выше, осматриваясь. Узкий проход, стены из тёсаного камня, ниши по обе стороны. В нишах — саркофаги. Некоторые наполовину выдвинуты, другие задвинуты до упора. На крышках — имена, даты, гербы.

— Ну что, начинаем? — Пенс потёр ладони. — Давай с ближних. Если там ничего нет — пойдём дальше.

Они подошли к первому саркофагу. Гошка поставил факел в держатель на стене, они вдвоём взялись за край крышки.

— Раз, два, три!

Крышка сдвинулась со скрежетом, упала на пол — глухой удар, эхо покатилось по усыпальнице. Внутри — кости, истлевшая ткань, ничего ценного.

— Дерьмо, а я думал что богачи своих в золоте хоронят, — выдохнул Пенс. — Ладно, следующий.

Они прошли дальше. Второй саркофаг — то же самое. Третий — пустой.

— «Верное дело» — передразнил его голос Гошка: — «добра завались». Богачи тоже не дураки, с чего они будут богатства в могилах оставлять. Кабы оставляли бы, так давно все пограбили бы.

— Заткнись. Может, дальше что-то есть. Пошли.

Они углубились в усыпальницу. Здесь было темнее, факел едва пробивал мрак. Воздух стал тяжелее, как будто кто-то невидимый стоял рядом и дышал им в затылок.

Гошка остановился.

— Слышишь?

— Что?

— Звук какой-то.

Пенс прислушался. Тишина. Потом — тихий скрежет. Как будто кто-то царапал камень. Или скрёб ногтями по крышке саркофага.

— Крыса, — сказал Пенс, но голос прозвучал неуверенно.

— В гранитном ящике? — Гошка покачал головой. — Давай быстрее заканчивать и сваливать отсюда.

Они подошли к следующей нише. Саркофаг был задвинут не до конца — крышка сдвинута в сторону, между ней и краем ниши виднелась узкая щель. Сантиметра три, не больше.

— Смотри, — Пенс ткнул пальцем. — Крышка сдвинута. Видишь?

— Вижу. И что?

— Наверное недавно кого-то сюда положили. Значит — свежий. Если кто и грабит тут, то не успели, наверное, еще… давай вытащим его из ниши…

Гошка заколебался, но всё же подошёл. Они взялись за края саркофага, упёрлись ногами в пол.

— Раз, два, три! — выдвинули его из ниши. Потом — надавили на крышку. Крышка сдвинулась — тяжело, со скрежетом, миллиметр за миллиметром. Наконец они сдивнули ее достаточно, чтобы увидеть, что там внутри.

Они наклонились над саркофагом, вглядываясь в темноту внутри.

— Никого так не хоронят. — наконец говорит Гошка, глядя внутрь: — лицом вниз. Если мертвяк лицом вниз, то верное дело его заживо похоронили. И… кровищи, засохшей внутри смотри сколько, вон бурые пятна…

— Да, да… — говорит Пенс, в свою очередь наклоняясь над саркофагом: — главное есть что взять. Наверное. Правда одета она не так богато, но… может, что под одеждой? — Пенс протянул руку, собираясь коснуться тела.

— Погоди, — Гошка схватил его за запястье. — Смотри на волосы.

Пенс наклонился ближе, поднёс фонарь.

Волосы девушки были белыми. Не седыми, как у старух — а белыми, как первый снег. Пряди рассыпались по плечам, спутанные, грязные, но цвет был неестественно ярким даже в тусклом свете фонаря.

— Молодая же, — пробормотал Пенс. — Видишь? Руки гладкие, лицо… то, что видно… тоже. Откуда белые волосы?

Гошка не ответил сразу. Смотрел на тело, потом на перевязь с ножами, которая всё ещё висела на поясе девушки. Ножи были добротные, с кожаными рукоятями. Несколько было сломаны, но остальные…

— Ножи возьмём, — сказал он наконец. — Хорошие ножи. И перевязь добротная. Продадим. И пошли отсюда.

Он протянул руку, коснулся пальцами перевязи. Кожа была холодной под пальцами, но не ледяной. Странно. Мертвецы должны быть холодными, как камень.

Он потянул за ремень перевязи, пытаясь расстегнуть пряжку.

Тело дёрнулось.

Гошка отшатнулся, чуть не уронив фонарь. Пенс вскрикнул и попятился к стене.

— Она… она шевельнулась! — выдохнул Пенс.

— Не шевельнулась, — Гошка сглотнул. — Я дёрнул за ремень, тело просто… сдвинулось.

— Нет, я видел! Она…

Девушка вздохнула.

Звук был тихий, почти неслышный. Как будто кто-то выдохнул после долгого сна. Но в тишине усыпальницы он прозвучал громко, как гром.

Они замерли.

Девушка зашевелилась. Медленно, с усилием, как будто тело не слушалось. Пальцы дрогнули. Потом рука. Потом плечи.

Она перевернулась на спину.

Движение было резким, одним рывком, без перехода. Словно кто-то невидимый перевернул её, как куклу.

Лицо оказалось в свете фонаря.

Молодое. Бледное, как воск. Губы потрескавшиеся, запёкшаяся кровь в уголках рта. На лбу — ссадина, свежая, ещё не зажившая. Под глазами — тёмные круги, как синяки.

И волосы. Белые, рассыпанные по каменному дну саркофага, как снег на могильной плите.

Веки дрогнули.

— Триада храни нас, — прошептал Пенс и осенил себя знамением.

Глаза открылись.

Иссиня-голубые, они смотрели в потолок, не мигая, не двигаясь.

Потом медленно повернулись — на Гошку, на Пенса.

Девушка моргнула. Один раз. Два. Медленно, словно училась заново.

Губы шевельнулись.

— … воды…

Голос был хриплый, ломаный, как ржавое железо, скрежещущее о камень.

Пенс дёрнулся к выходу, но Гошка схватил его за рукав.

— Стой, — прошипел он. — Она… она живая. Просто заживо похоронили. Надо… надо помочь.

— Какая к чертям помощь⁈ — Пенс попытался вырваться. — Ты видел её глаза⁈ Это не человек! Это…

Девушка попыталась сесть. Руки задрожали, не выдержали, она рухнула обратно на дно саркофага. Но в следующий миг попыталась снова. И снова. И снова. Механически, упрямо, как заведённая игрушка, которая не может остановиться.

Наконец ей удалось. Она села, опираясь спиной о стенку саркофага. Голова качнулась, белые волосы упали на лицо. Она подняла руку, медленно, дрожащими пальцами, убрала пряди с глаз.

Потом подняла взгляд на Гошку и Пенса.

— Вы… — голос стал тверже, яснее, хотя всё ещё звучал странно, словно шёл откуда-то издалека. — Вы открыли крышку?

Гошка кивнул, не в силах вымолвить слово.

Девушка медленно кивнула в ответ.

— Спасибо, — сказала она и встала. Без усилия. Одним движением, как будто тело больше не имело веса. Ноги не дрожали. Спина была прямой.

Гошка отступил на шаг. Пенс прижался спиной к стене.

Девушка вышла из саркофага. Босые ноги бесшумно коснулись каменного пола. Она выпрямилась, огляделась — на стены, на другие саркофаги, на факел в руке Гошки.

Потом снова на них.

— Сколько… — начала она, потом замолчала, словно обдумывая слова. — Сколько прошло времени?

Гошка переглянулся с Пенсом.

— Не… не знаем, — пролепетал Пенс. — Мы просто… случайно… мы не хотели…

— Не важно, — перебила девушка. Голос был спокойный. Слишком спокойный. Пустой, как эхо в пустой комнате. — Вы открыли крышку. Вы освободили меня из… этого.

Она обернулась, посмотрела на саркофаг. На тёмное пятно засохшей крови на дне. На царапины на внутренней стороне крышки.

— Я должна вас отблагодарить, — сказала она, поворачиваясь обратно.

Гошка выдохнул с облегчением.

— Не надо, правда, — быстро заговорил он. — Мы рады помочь, мы просто…

— Ну… если настаиваешь… мы не откажемся от… — перебил его Пенс, его глаза скользнули по девушке: — скажем скромной суммы… или может ты знаешь где тут драгоценности спрятаны?

— Драгоценности? Я дам вам лучшее, что могу дать, — сказала она тихо. — То, что не смогла получить сама, сколько ни пыталась.

Она шагнула ближе. Ещё один шаг. Остановилась в шаге от Гошки.

Гошка замер, не в силах пошевелиться. Ее глаза смотрели прямо в его, и в них не было ничего — ни злобы, ни радости, ни страха. Только пустота.

— Покой, — прошептала она.

Рука метнулась.

Гошка даже не понял, что произошло. Просто почувствовал холод — острый, жгучий, такой сильный, что на мгновение показалось, будто его окунули в ледяную воду. Холод пронзил горло, растёкся по груди, заполнил лёгкие.

Он попытался вдохнуть, но вместо воздуха в рот хлынуло что-то тёплое и липкое.

Колени подогнулись. Он осел на пол, спиной к стене усыпальницы. Смотрел на девушку — на её лицо, спокойное и пустое, на белые волосы, на глаза, в которых не отражался даже свет фонаря.

Девушка наклонилась к нему.

— Не бойся, — сказала она мягко. — Больно только сначала. Я знаю. Я пыталась сама. Много раз. Это… хорошо. Ты больше не будешь страдать.

Она выпрямилась, повернулась к Пенсу.

Тот уже бежал — к двери, к выходу, к свету. Споткнулся о край саркофага, упал, вскочил, побежал снова. Волна боли застигла его у самых дверей усыпальницы, он схватился за грудь и упал на пол, захлебываясь в собственной крови.

— Тшш… — услышал он тихий голос: — все, уже все… теперь тебе уже никогда не будет больно. Извини, но… — его перевернули на спину и он увидел как это чудовище склоняется над ним с ножом в руке: — какой красивый карий глаз… ну лучше один глаз, чем совсем без глаза…

Он попытался закричать, но силы покинули его и наступила спасительная темнота…