Башни Латераны 4

Глава 7

Кессельхафен встретил их дождём. Мелким, холодным, въедливым — он сёк лицо, забирался под одежду, превращал всё вокруг в серую мокрую кашу. «Чёрная Марта» втянулась в гавань на рассвете, когда небо едва посветлело, и Лео, стоя у борта вместе с другими, смотрел на берег.

Порт был огромен. Десятки причалов тянулись вдоль берега, как пальцы гигантской руки. У каждого стояли корабли — такие же пузатые каракки, как «Марта», галеры с убранными вёслами, баржи с низкой осадкой. Разгружали, загружали, орали, тащили. Муравейник. Человеческий муравейник, работающий без остановки.

За портом поднимались стены — не городские, ниже и толще, с приземистыми башнями. А за стенами…

— Это что, всё — лагерь? — прошептал Никко рядом.

Лео не ответил. Смотрел.

За стенами, насколько хватало глаз, тянулись ряды палаток. Сотни. Тысячи. Серые, бурые, грязно-белые — они покрывали холмы, как язвы на теле земли. Между ними двигались люди — крошечные с такого расстояния, как муравьи. Дымы поднимались от костров и полевых кухонь, и ветер нёс запах — дым, навоз, человеческий пот, что-то кислое, что-то гнилое.

— Котёл, — сказал Мартен, встав рядом. — Так его называют. Сюда вливают, оттуда выливают. Кто сварится — того на корм воронам.

— Бывал здесь?

— Не здесь… — Мартен сплюнул за борт: — но… везде одинаково.

Выгрузка заняла два часа. Их гнали по сходне, строили на пирсе, пересчитывали, снова строили. Дождь не прекращался. Лео стоял в строю, чувствуя, как вода стекает по спине, и смотрел на офицеров, которые принимали пополнение.

Лейтенант Дитрих был здесь — передавал бумаги какому-то толстому интенданту, что-то объяснял, показывал на строй. Интендант кивал, делал пометки в своих списках, и его перо скрипело даже сквозь шум дождя.

— Сорок один, — услышал Лео через шум дождя. — Было сорок два.

— Один за бортом, — ответил Дитрих ровно. — Ночью. Несчастный случай.

— Бывает, — интендант пожал плечами и черкнул что-то в бумагах. — Сорок один, принято. Четвёртая рота, третий взвод. Капрал Вейс проводит.

Дитрих кивнул и пошёл прочь, но на секунду задержался, обернулся. Его взгляд скользнул по строю и остановился на Лео. Секунда — не больше. Потом он отвернулся и исчез в пелене дождя.

— Четвёртая рота! — заорал капрал Вейс, низкорослый, кривоногий, с голосом, который резал уши как ржавая пила. — За мной! Строем! Кто отстанет — пожалеет, что родился!

Они двинулись.

Марш до лагеря занял полчаса, но показался вечностью.

Дорога — если это можно было назвать дорогой — превратилась в месиво из грязи, навоза и чего-то ещё, о чём Лео предпочитал не думать. Ноги вязли по щиколотку, кто-то падал, его поднимали пинками, строй ломался и снова выравнивался под ругань капрала.

По сторонам тянулся лагерь. Вблизи он выглядел ещё хуже, чем с корабля. Палатки стояли неровными рядами, между ними — канавы для стока воды, кострища, кучи мусора. Люди сидели у входов, лежали на тюках, брели куда-то с вёдрами и мешками. Тысячи лиц — серых, усталых, одинаковых.

Лео смотрел и запоминал. Расположение. Ориентиры. Пути отхода.

Старая привычка. Бесполезная здесь — но он не мог иначе.

Справа, за рядами палаток, виднелось что-то вроде плаца — утоптанная площадка, на которой строились люди. Даже сквозь дождь Лео слышал команды, топот ног, ритмичный стук барабана.

— Муштра, — сказал Мартен. — Привыкай. Теперь это твоя жизнь.

Казарма четвёртой роты оказалась длинным деревянным бараком — одним из сотен таких же. Внутри — два ряда нар в три яруса, узкий проход посередине, земляной пол, застеленный прелой соломой. Воняло сыростью, потом и чем-то кислым.

— Располагайтесь! — рявкнул капрал Вейс. — Вещи под нары! Снаряжение получите завтра! Жратва через два часа, по сигналу! Кто выйдет из барака без приказа — десять плетей!

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Лео нашёл свободное место на втором ярусе, у стены. Бросил мешок, сел на край нар. Доски скрипели, солома воняла, с потолка капало.

Рядом устроился Никко — он уже дрожал, то ли от холода, то ли от страха. Мартен занял место напротив, через проход. Лудо, как всегда, куда-то исчез — наверное, уже выяснял, что тут можно выменять и у кого.

— И что теперь? — спросил Никко тихо.

— Теперь ждём, — ответил Мартен. — Потом жрём. Потом спим. А завтра начнётся веселье.

— Какое веселье?

Мартен усмехнулся — без радости, одними губами.

— Из тебя будут делать солдата, парень. Это больно.

Веселье началось на рассвете.

— Подъём! Подъём, свиньи! Строиться!

Капрал Вейс ворвался в барак с двумя помощниками — здоровенными детинами с палками в руках. Они шли вдоль нар, стаскивая тех, кто не успел встать, раздавая тычки и подзатыльники.

Лео был на ногах раньше, чем крик затих. Старая привычка — просыпаться мгновенно, быть готовым. Он уже стоял у своих нар, когда палка просвистела мимо его головы.

— Шустрый, — буркнул один из помощников и пошёл дальше.

Их выгнали на улицу. Дождь прекратился, но небо было серым, низким, давящим. Холодный ветер забирался под одежду. Строй — если это можно было назвать строем — сбился в кучу у входа в барак.

— Это что за стадо⁈ — заорал Вейс. — Это строй⁈ Это позор! Равняйсь! Смирно!

Никто не знал, что делать. Люди толкались, переглядывались, кто-то пытался встать ровнее.

Палка Вейса врезалась в спину ближайшего рекрута.

— Равняйсь — значит смотришь направо! Смирно — значит не дышишь! Ещё раз!

Они учились.

Час. Два. Три.

Равняйсь. Смирно. Направо. Налево. Кругом. Шагом марш. Стой.

Команды сыпались одна за другой, и за каждую ошибку — удар палкой. По спине, по ногам, по рукам. Не сильно — но унизительно. И больно.

Лео выполнял команды молча, точно. Он знал это — Бринк Кожан учил его строю ещё в Тарге, давно, в другой жизни. Но здесь он не высовывался. Делал как все. Ошибался, когда ошибались другие. Получал свою долю ударов.

Незаметность. Это главное. Пока.

К полудню половина рекрутов едва держалась на ногах. Никко шатался, лицо серое, глаза пустые. Кто-то упал — его облили водой и поставили обратно в строй.

— Перерыв! — наконец рявкнул Вейс. — Жратва! Потом — снова строй!

Они потащились к полевой кухне. Похлёбка — такая же бурда, как на корабле. Хлеб — чёрствый, но хотя бы хлеб. Брага, даже не эль и не пиво, а брага. Почему брага? Лео знал почему. В таком скоплении людей неминуемы кишечные заболевания, которые пострашнее армии противника будут, дизентерия может за три дня всю армию превратить в небоеспособное стадо, половина умрет, а вторая половина будет завидовать первой. Потому — брага. Слабенькая, едва-едва ударяющая в голову, освященная благословением бледной девушки в одеяниях Целительницы, но все же не вода. Пить воду в армейском лагере — верная дорога на кладбище.

Лео ел молча, наблюдая за кухней и высокой бледной девицей из Целителей.

Рядом плюхнулся Мартен со своей миской.

— Ну как тебе армия Арнульфа?

— Пока нормально.

— Это только начало. — Мартен отодвинул миску. — Сегодня лучше не ешь, все равно выблюешь. Первые три дня нас ломать будут. Потом — строй. Вторая неделя — оружие. Третья — строй с оружием. Потом — марши. И только потом ты становишься салагой. То есть солдатом.

Лео посмотрел на него: — А ты бывалый лис, Мартен. От чего бежишь? Или — от кого?

Мартен помолчал, глядя в свою миску, хмыкнул, повернулся к нему.

— Ну так и я не спрашиваю какого черта ты в армию поперся, Виконт. Ежу понятно, что у тебя на гражданке все схвачено было, ты не этот… — он кивнул на Никко, который давился своей похлебкой рядышком: — это ему деваться некуда было. Но я не спрашиваю. Хотя по тебе вижу, что ты умеешь больше, чем показываешь…

Лео не ответил.

— Умный, — кивнул Мартен. — Здесь это редкость. Большинство либо пытаются выслужиться, либо бунтуют. И тех, и других ломают первыми. В армии не нужны умники или бунтари.

— А потом?

— А потом, если выживешь, — становишься солдатом. Настоящим. Таким, который слышит команду и выполняет, не думая. Таким, который держит строй, даже когда на него прёт конница. — Мартен допил похлёбку и встал. — Арнульф знает, что делает. Его пехота бьёт рыцарей. Не потому, что сильнее — потому что не бежит. Пока тяжелая пехота с пиками держит строй — она непобедима.

Дни слились в одну бесконечную серую ленту.

Подъём до рассвета. Строй. Команды. Палки. Похлёбка. Снова строй. Команды. Палки. Отбой.

И снова. И снова.

На второй день их погнали на плац — огромную утоптанную площадку, где одновременно муштровали сотни людей. Барабаны задавали ритм, и сотни ног били в землю одновременно, поднимая тучи пыли. Левой. Левой. Левой-правой-левой.

Никко споткнулся на третьем часу. Упал лицом в грязь, и капрал Вейс бил его палкой, пока тот не поднялся. Встал. Пошёл дальше. Лицо серое, глаза пустые — но шёл.

На третий день выдали снаряжение. Не оружие, они пока не заслужили оружия, потому что по словам капрала они все тут — черви, а у червей нет права носить оружие. Пока — стёганые поддоспешники, провонявшие потом предыдущих владельцев. Шлемы — простые железные каски, мятые, ржавые. Деревянные учебные щиты, тяжёлые, неудобные. И палки вместо копий — длинные, в полтора человеческих роста.

— Это ваше оружие! — орал Вейс. — Это ваша жизнь! Уроните — десять плетей! Сломаете — двадцать! Потеряете — повесим!

Они учились держать строй со щитами. Стена щитов — первый ряд, второй, третий. Палки-копья торчат поверх голов, как иглы ежа. Шаг вперёд — все вместе. Шаг назад — все вместе. Кто выбился — получил палкой.

Лео держал щит, чувствуя, как немеет рука. Сосед слева — какой-то парень из рыбаков, имени он не запомнил — дышал тяжело, хрипло. Сосед справа — Мартен, спокойный, как скала. Его щит не дрожал.

— Сомкнуть строй!

Щиты ударились друг о друга. Плечо к плечу. Так тесно, что не повернуться.

— Копья — к бою!

Палки опустились, нацелились вперёд. Лес деревянных остриёв.

— Раз-раз шаг! Коровы! Скорость — раз! Значит медленно, черви! Второй раз — сколько шагов сделать, идиоты! Ты, во второй шеренге, как там тебя⁈ Адамичек⁈ Будешь отныне дерьмо! Два-два шаг! Адамичек, твою мать! Пять плетей! Будешь Двойное Дерьмо! — гремел над плацом голос капрала.

Строй двинулся. Медленно, тяжело, как единое существо. Не сорок человек — одно тело с сорока ногами.

— Два-два шаг! — рычит капрал и два помощника с палками ходят вокруг строя, выискивая тех, кто медленно шагнул вперед, кто наоборот — поторопился, кто опустил щит и вознаграждают таких короткими тычками.

— Вперед, черви! Клич!

— Барра! — вразнобой отзываются новобранцы, наваливаясь на древки.

— Да моя девчонка кричит громче, вы страхолюдины! Ваши мамаши согрешили с гиббонами и орангутангами, иначе откуда у меня в роте столько ублюдков⁈ Еще раз!

— БАРРА!

— Громче, мать вашу!

— БАРРА!

— Назад! Три-три шаг! Три-три шаг! Эй там, выволоките эту обезьяну из строя и всыпьте десять плетей! — муштра продолжалась.

На четвёртый день трое не встали на подъём. Лихорадка. Их унесли в лазарет, и Лео вспомнил слова Мартена: «Оттуда выносят чаще, чем выводят».

Никко держался. Еле-еле, на одном упрямстве — но держался. Лео видел, как он стискивает зубы, как побелели костяшки на рукояти щита. Слабый. Но не сломался. Может еще будет толк. В таких вот ситуациях человек либо ломается, либо становится сильнее. Как он сам в свое время. А пока Никко было тяжело.

Лео же было… хорошо. Нет, он уставал вместе со всеми, он терпел побои и унижения, падал в пыль и стаптывал себе ноги, но все это отвлекало его от мыслей, от странной боли в груди. Боль была хорошей, правильной. Это была привычная боль. Не та тоска, которая возникала в груди, когда перед его внутренним взором всплывали картинки из прошлого. Яростное веселье Беатриче, когда та вступала в бой, яркая, светлая улыбка Алисии, когда та благодарила его за найденную в библиотеке книгу, полный энтузиазма взгляд магистра Элеоноры Шварц когда ту охватывал исследовательский пыл… полная превосходства ухмылочка Альвизе Конте, урожденного де Маркетти. Лица отца, матери и Мильды, непоседливой младшей сестренки.

Но чаще всего перед ним вставало лицо той, кто заменила Беатриче… ее лицо в тот момент, когда она поняла, что он — ударил ее в спину. Зачем — спросила она перед тем как умереть. И привычная, обычная боль была хороша — она позволяла не отвечать на этот вопрос самому себе.

На пятый день пришёл гауптман.

Они стояли в строю — уже почти ровном, почти правильном — когда на краю плаца появилась группа офицеров. Впереди шёл человек лет сорока пяти, невысокий, широкоплечий, с лицом, будто вырубленным из тёмного дерева. Седина на висках, шрам через левую бровь, глаза — как два куска серого железа.

Капрал Вейс вытянулся так, что казалось — позвоночник сейчас хрустнет.

— Рота, смирно! Равнение на середину!

Гауптман шёл вдоль строя медленно, разглядывая лица. Не как Дитрих — тот искал что-то конкретное. Этот просто смотрел. Оценивал. Взвешивал.

Он остановился напротив Никко. Тот дрожал, но стоял прямо, глядя перед собой.

— Имя.

— Н-никко Вальден, герр гауптман.

— Откуда.

— Из… из Бергена, герр гауптман. Рыбак.

Гауптман смотрел на него долго. Потом кивнул — едва заметно — и пошёл дальше.

Остановился напротив Лео.

— Имя.

— Альвизе Конте, герр гауптман.

— Тот самый виконт?

— Так точно, герр гауптман.

Пауза. Серые глаза буравили его, как два сверла.

— Дитрих говорит, ты много умеешь. Говорит, в егеря просился.

— Так точно.

— Сначала станешь солдатом. Как все.

— Так точно, герр гауптман.

Гауптман чуть наклонил голову. Что-то мелькнуло в его глазах — не одобрение, не интерес. Просто… отметка. Запомнил.

— Фон Розенберг, — сказал он негромко. — Экхард фон Розенберг. Запомни это имя, виконт. Я командую четвёртой ротой. Моя рота не бежит. Моя рота не сдаётся. Моя рота побеждает или умирает. — Он помолчал. — Ты понял?

— Так точно, герр гауптман.

Фон Розенберг кивнул и пошёл дальше.

Вечером, в бараке, Лудо вынырнул из темноты, как крыса из норы. Он где-то раздобыл кусок сыра — настоящего сыра, не той бурды, которой их кормили — и теперь жевал его с видом победителя.

— Фон Розенберг, — сказал он, усаживаясь рядом с Лео. — Знаешь, кто это?

— Гауптман. Командир роты.

— Это да. Но знаешь, откуда он взялся? — Лудо понизил голос. — Двадцать лет назад он был таким же, как мы. Рекрут. Никто. Крестьянский сын из какой-то дыры. А теперь — гауптман. «Фон» ему сам Арнульф пожаловал, за битву при Кровавом Броде.

— И что там было?

— А то, что его рота держала мост три часа против тысячи рыцарей. Три часа, понимаешь? Когда всё кончилось, из двухсот человек осталось сорок. Но мост они удержали. — Лудо откусил ещё сыра. — Арнульф сам приехал, пожал ему руку, дал дворянство. При всей армии.

Лео молчал, глядя в темноту. Крестьянский сын. Стал дворянином. В войске Арнульфа можно быстро сделать карьеру — это так. Но это только потому, что в этой войске быстро появляются новые вакансии. Потому что те, кто занимает посты — неожиданно быстро умирают. В действующем войске всегда есть потребность в людях.

— Он своих людей бережёт, — продолжал Лудо. — Не как другие. Зря не гоняет, зря не бьёт. Но если приказал — выполняй. Иначе… — он провёл пальцем по горлу.

— Откуда ты всё это знаешь?

Лудо ухмыльнулся своей лисьей улыбкой.

— Я, дейн Конте, знаю много чего. Это мой талант. — Он встал, пряча остатки сыра за пазуху. — Спи. Завтра опять будет весело.

Он исчез в темноте, а Лео лежал на нарах, глядя в потолок. Король-Узурпатор, Арнульф. Двоюродный брат Благочестивого Короля Гартмана. Кто бы мог подумать, что он вступит в его войско. Если бы два года назад, во время осады Вардосы кто-нибудь сказал ему такое — он бы нипочем не поверил. Но… у него есть шанс. Арнульф проводит реформы и не только в армии. Гартман — консерватор, он сохраняет обычаи предков, соблюдает уложения Святого Престола и истинной веры, а среди них есть и такие по которым некроманты приравнены к чернокнижникам, ведьмам и прочим приспешникам Врага Человечества. Но у Арнульфа в войске все по-другому, говорят, что он не чурается ни чернокнижников, ни ведьм… хотя это может быть только пропагандой, распространяемой его врагами, но он тут уже почти неделю и до сих пор ни одного священника не увидел. Благословениями занимаются Целительницы, а не священники, нет воскресных проповедей, в соседней роте он видел ашкенов, которым позволено молится своим богам… если все так, то он сможет сделать карьеру.

Нет, конечно, сперва надо все разузнать, нельзя сразу показывать, что он некромант. Ведь если не выгорит, то придется и отсюда бежать, сломя голову. А куда? В Гельвецию, Галлию или вообще к сарацинам?

Он покачал головой. Хватит бегать. Нужно проявить себя. Ему нужна сила, ему нужны союзники. Инквизиция отобрала у него все, значит ей и платить по счету.

Он закрывает глаза. Нужно спать, набираться сил, силы ему пригодятся, ведь кое в чем продувной малый Лудо прав — завтра будет новый день.

Ночью ему приснилась Беатриче.