Бес Славы

Глава 16

Стася

Домой добираюсь на автобусе. Благо попадается знакомый водитель, бабушка его лечила как-то, так что подвез меня бесплатно.

Всю дорогу я сосредоточено смотрю в окно. Сердце бьется так, что вот-вот вырвется наружу... руки трясутся, а глаза закрываются, приглашая меня в сон.

Да, опять хочется все забыть. Проспать. Отогнать воспоминания об этом дне, как ночной кошмар.

Зачем я дотянула до ЗАГСа? Почему не отказалась от свадьбы раньше? Надеялась, что моя совесть спрячется под маской страха о будущем?

Не получилось. Не могу я так. Но и то, что я сбежала после вопроса регистратора... и после того, как Митя уже ответил "да"...

Как подло и некрасиво. Бедный Митя...

Бедная я. Теперь мне точно жизни в деревне не дадут. А когда живот станет виден? Господи! Страшно представить, что будет тогда…

Первые косые взгляды я ловлю прямо на остановке. Осуждение, тихий шепот, эти взгляды – сколько этого предстоит в будущем? Я знаю, что много, но по-другому сделать не могла.

Почти бегу домой. Хочу спрятаться от всего мира. А еще лучше – уехать на какой-нибудь отдаленный хутор. Только с бабушкой. Нет, теперь не только с бабушкой…

Я забегаю во двор. Что ей сказать? Неважно, она от меня никогда не отвернется. И мнение односельчан ее не волнует. Но тогда и на бабушке отразится моя беспечность – к ней станут меньше приходить, а значит, и денег станет меньше. Да и мне на работу не устроиться. Куда не кинь – всюду клин.

Бабушка чистит картошку, сидя на крыльце. Я останавливаюсь и смотрю под ноги.

– А я как раз ужин готовить собралась, – спокойно говорит она.

И ни слова больше. Она знала с самого начала, что я не смогу. Но ничего не сказала.

Но вот зачем? Почему не остановить, предупредить? Чего она этим хотела и добиться?

И вдруг понимаю – она позволила мне обжечься. И сделать выбор.

– Бабушка… – я всхлипываю и иду неспешно к ней. – Я прямо в ЗАГСе… Сбежала, ничего не объяснила… Бабушка, что люди скажут?

– А какая разница? Люди всегда говорят. Не зря же нам Бог язык дал. А уж если к языку нормальные мысли не прилагаются, то с этим ничего не поделаешь. Иди переодеваться.

Дома я стягиваю платье, сорвав замок, и надеваю юбку с футболкой. Картошка уже шкворчит на сковороде, бабушка помешивает ее и говорит, слыша, как я захожу в кухню:

– За огурчиками в погреб сходи, да и капусты квашеной захвати.

– Хорошо.

Выхожу во двор и останавливаюсь, видя, как открывается калитка. Сердце снова колотится у горла, но я облокачиваюсь о забор, когда во двор заходит Натаха.

Мы смотрим друг на друга с минуту, а потом подруга выдает:

– Ну ты и дура, Стаська! Митя в усмерть пьяный дома уже спит, но тебе предстоит с ним объясниться. И говори что угодно, но только не правду. Засунь свои принципы и совесть в какой-нибудь дальний угол, спиши все на стресс, на предсвадебную нервотрепку.

– Не смогу, Наташ, не смогу. Ты можешь ему сказать, чтобы он не приходил?

– Я-то могу, – как-то странно усмехается подруга. – И даже утешу.

Не понимаю, что она имеет в виду, но чувствую, что что-то с подтекстом. Только сейчас не до ее загадок.

– На ужин останешься? – спрашиваю тихо.

– Сыта по горло, Стася. Пойду я.

Она и вправду уходит. Неужели не понимает меня? Да она и не должна, в принципе.

Митька все-таки появляется. Через два дня. Я остуживаю в этот момент отвар и слышу знакомый звук мотоцикла. Он глохнет напротив нашего дома.

Мое сердце ухает в пятки, но я подхожу к окну и выглядываю, прячась за занавеской. Меня Митя не видит. Зато я вижу его. Как он открывает калитку и заходит на участок. Слегка пошатываясь, со странной усмешкой на лице. Делая пару шагов, он спотыкается. Падает. Неуклюже поднимается, со второй попытки, и вдруг начинает орать, с надрывом:

– Стаська! Стаська, дрянь! Выходи, поговорить нужно!

Я сжимаю руку в кулак у лица, на нее тут же капают горячие горошины слез.

Боже! Какой ужас!

Плачь, Станислава, плачь. Ты это заслужила.

– Выходи, говорю! В глаза твои лживые посмотреть хочу! – продолжает орать Митя и пинает ведро, встретившееся ему на пути.

А я не знаю что делать. И боюсь. Он в таком состоянии, кто знает, на что способен.

– Угомонись, Митя, – раздается голос бабушки. Она появляется со стороны огорода и подходит к Мите.

– Незачем вам разговаривать. И не о чем.

Митя упирает руки в боки и смотрит на бабушку, шатаясь на месте. И говорит уже тише:

– Уууу, Агафья Ильинична, не досмотрели за внучкой?

– Уходи, – спокойно отвечает бабушка.

– Не уйду, пока с этой дрянью не поговорю! – опять начинает он орать.

А у меня уже не просто слезы. У меня истерика. Я едва стою на ногах. Не могу на это смотреть, не могу все это слушать. И дико жалею сейчас бабушку. Ей нельзя нервничать. Нельзя.

– Уходи, – повторяет бабушка, делая шаг к Мите. – И больше не приходи. Строй свою новую жизнь. У тебя получится.

– А кто мне дыру вот эту уберет? – воет он, тыкая себя в грудь. – Кто?

– Найдется добрая душа, – отвечает бабушка. – А может, и уже нашлась.

Митька хватается руками за голову. Протягивает:

– Ууу, – а потом резко срывается с места и идет крыльцу. Я слышу тяжелые шаги на ступеньках. Сердце опять ухает... Потому что вижу, как бабушка бросается к нему, чтобы остановить...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍И в этот момент на двор входят Любовь Николаевна с мужем. Они молча настигают Митю и тащат обратно к калитке. Тот сопротивляется, машет руками.

– Мама! Пустите! Я хочу ее видеть и спросить!

– Не стоит, сынок, – отвечает ему мама. – Считай, что ее больше нет.

Они уходят. Бабушка закрывает за ними калитку и заходит в дом. А я сползаю по стене, смотрю на близкого человека глазами полными слез.

– Она права, бабуль, – шепчу я. – Меня больше нет...

Лето сменяется осенью, дождливой, сырой. Я из дома не выхожу почти. Знаю только, что обо мне говорят в деревне. От бабушки и от Натахи, которая редко, но все-таки приходит.

Медработник из ФАПа, тетя Лида, приходит к нам домой, потому что я не могу заставить себя выйти из дома и пройти через всю деревню. Не езжу на УЗИ, которое рекомендует тетя Лида, не сдаю анализы. Я просто не могу выйти из дома. Мне стыдно! Господи, как мне стыдно…

Бабушка ведет себя как обычно. Как будто ничего не случилось. Нам удается сводить концы с концами, но туго. Я помогаю как могу. Хотя беременность сложная, как сказала сама бабушка. Кто-то скачет козочкой и перед родами, а я через пару месяцев еле шевелюсь. Постоянно хочется спать, сводит спазмами поясницу, ноги отекают. Бабушка даже сказала, что, возможно, вены лопнут на ногах, это у нас семейное.

Но мне, если честно, все равно. Я встаю утром и делаю все механически до вечера. Простое существование. Никчемное, бессмысленное. Мой плоский живот чуть округляется, но я все равно не верю, что там что-то есть… Кто-то…

Ближе к концу октября, когда неожиданно ударили первые морозы, я почувствовала утром что-то необычное. Как будто у меня несварение и внутри все бурлит. Но нет, это был ребенок. Он шевельнулся. Или она…

И я чувствую себя еще хуже, чем было до этого. Только сейчас я в полной мере ощущаю, что живет во мне не плод любви, а плод позора. Слезы катятся из глаз, неприятно попадают в уши. И в этот момент я понимаю: не люблю этого ребенка, он мне не нужен.

Но все равно он ни в чем не виноват. Я подарю ему жизнь, но любить не обещаю. Да и не смогу. Просто не смогу!

Живот с начала зимы начинает расти так, что становится страшно. Не по дням, а по часам как будто. И мне это не нравится. Я чувствую что-то чужеродное в своем теле, лишнее, ненужное. Бабушке ничего не говорю, но она понимает. Она всегда все понимает – я это вижу.

Ребенок бьет так, что даже дышать трудно, ночью ноги хватает судорога, но я молчу, чтобы не разбудить бабушку, отечность становится еще сильнее. Бабушка поит меня своими отварами, но все так же ничего не говорит. Один – снимает отеки, второй – успокоительный, третий… Я уже забываю, для чего он. И мне все равно.

Зима в этом году холодная и снежная, как лето было жарким и капризным. Мы с бабушкой просто занимаемся делами, к ней иногда приходят люди, и тогда я стараюсь скрыться в комнате, чтобы меня не видели.

И мне плохо. Я с каждым днем все больше и больше понимаю, что не люблю этого ребенка. Зачем я оставила? Из-за совести? Нет, Натаха была права: лучше бы сделала аборт. На маленьком сроке, как она и говорила.

Но уже поздно. Мне придется рожать. Рожать ребенка от человека, которого я совсем не помню и не знаю.

Снова толчок. Неприятный, болезненный. Хватаюсь за живот и вдруг вслух говорю то, о чем и подумать страшно:

– Лучше родись мертвым.

Господи, о чем я думаю? Желаю смерти кому-то?

Но она рождается живой и крепкой. Весной, в конце марта, раньше срока. Из ФАПа не успевают на роды, так что бабушка принимает сама.

Я сразу не понимаю, что происходит: как будто позвоночник и таз ломают. Мне больно, очень больно. Но бабушка понимает, что я рожаю.

– Не смей сидеть! – кричит на меня. – Ребеночку шею сломаешь.

Может, это было бы и к лучшему. Но я покорно опускаюсь на кровать и хочу кричать. Боль усиливается, да так, что хочется самой умереть.

Трясет меня как на морозе, но при этом пот катится по лицу.

Сколько мне еще мучиться?

Бабушка говорит, что это быстро, а мне показалось вечностью…

Девочка. Она кричит. И этот крик меня убивает окончательно. Я не хочу на нее смотреть, я устала.

– Какая крепенькая, – улыбается бабушка. – Господи, моя правнучка. Даже не верится.

Я поворачиваю голову, хоть и ужасно хочется спать, и смотрю на бабушку, которая с любовью смотрит на новорожденную девочку. А я… Я ничего не чувствую. Ни любви, ни умиления… Ничего!

Бабушка показывает мне ребенка, и я начинаю плакать. И это не слезы счастья. Говорят, что все новорожденные похожи? Нет… Я сразу вижу еще неосмысленный взор голубых, нет, ледяных глаз. Они большие и льдисто-голубые.

Как у отца…