Билет на скорый

11. АФОНИН КОСОГОР

Раньше близость города угадывалась в Нагорном поселке лишь по тяжелым вздохам металлургического завода, долетавшим из-за леса и тревожившим дремотную тишину. В сухую погоду тут привольно. От речки свежесть, от леса аромат. Движение жизни неспешное, раздумчивое. А в ненастье беда. Место у реки топкое, сразу грязь пойдет, неуютность, захлюпают разбитые деревянные мостки, все почернеет под вязким тяжелым небом.

Жители Нагорного большей частью работали на заводе, но внешне их быт оставался чисто деревенским: копались на огородах, были озабочены сенокосом, дровами, ягодами, зимой боролись с обильным снегом.

Потом городу стало тесно. Он прошел сквозь густой сосновый бор и каждый год занимал изрядный кусок поселка, раскраивая приречную долину широкими улицами. Стремительное вторжение будоражило, было постоянной темой разговора: кому подошло под снос, кому какая квартира дана взамен сопревшей хоромины, а кому не поглянулось новое житье, и он подался в путь искать тихого места. Одни с легкостью бросали старое поместье, другие с руганью, что рушится привычный мир.

Только Афанасия Терехина эти заботы, казалось, совсем не волновали. Дом его с массивными дворовыми постройками стоит не в общем порядке, а на косогоре, куда строители вряд ли полезут. Внимательный человек, только глянув на эту усадьбу, мог бы заметить немало любопытного и неожиданного, подивиться причуде домовладельца и его силе, создавшей почти что на камнях зеленый рай, включающий обширный огород, палисадник, полный сирени, да еще какие-то плотные кусты вдоль огородной ограды для защиты от ветра…

Встает Терехин вместе с солнцем, а то и раньше. Поеживаясь и с хрустом разминая тело, выходит на крыльцо, некоторое время стоит там неподвижно, как бы соображая, куда пойти и с какой работы начать день. И только после этого идет в огород. Там тоже сперва постоит, поразмыслит, посмотрит по сторонам, в первую очередь на забор: не видать ли щелей и не случилось ли ночью воровства. Но все, кажется, в порядке, ночь проночевали благополучно, можно делать дело.

Терехин рвет с грядок молодой лук и другую зелень, расчетливо связывает в пучки. Наполнив две большие корзины, он закуривает сигарету и садится передохнуть. Без всякого интереса оглядывает Афанасий привычную картину, как по соснам за огородом плавает жидкий туман, а река кажется белой лентой, брошенной как попало меж холмов. Если же глянуть в другую сторону, там тесно стоят пятиэтажные дома. Они все больше окружают Афонин косогор.

Так случилось, что, работая в заводской кузнице, Терехин все же не стал рабочим человеком в том смысле, чтобы иметь правильное, как полагается рабочему, понимание жизни. Выйдя на пенсию по льготам горячего производства, он сразу забыл завод и смеялся, когда кто-нибудь говорит, что трудно расстаться с привычным делом… Детей Терехин тоже воспитывал на свой манер: тащи в дом, а не из дому, люби деньгу, в ней самая большая сила. Но старания его не дали заметной пользы. Жизнь, окружающая дом на косогоре, оказалась сильнее денежно-вещевой морали Терехина, и дети выросли совсем не такими, как хотелось ему. Отреклись они от заповедей отца — прямо или косвенно.

Началось со старшего сына. После армейской службы он пробыл в родительском доме всего неделю.

— Мне жить охота, — сказал он Афанасию и уехал куда-то в азиатские пески.

Вскоре после этого дочь без родительского благословения вышла замуж. Обиженный Терехин отказал молодым в приданом и свадьбе, но это ничего не изменило. Зять, правда, попался добрый, работяга, но жили они, по мнению Терехина, худо и бестолково. Имели много друзей, которых кормить-поить надо, тратили деньги на обновы и такую ерунду, как книги.

Младший Сергей тоже в доме как постоялец, только что за квартиру не платит. Раньше смирный был, послушный, но теперь и у этого открылась своя натура. Работает бульдозеристом на стройке и с радостью крушит гнилые заборы старого поселка.

Чуть не каждый вечер у них с Афанасием спор-раздор.

— Много ли деньжат наработал? — как бы в шутку спросил Терехин, но сын сразу на дыбы.

— Сколько есть — все мои!

— А много ли есть? — не унимается отец. — Молчишь? Говорил тебе: иди в литейку. Платят — будь здоров и льготы опять же.

— А если мне неохота в литейку? — ершится сын.

— Кто ты такой, чтоб охоту иметь? — кричит Терехин и топотится вокруг сына. Он и мысли не допускает, что человеку действительно не хочется иное дело делать. — На моей шее век сидеть не будешь.

— Слез уже, — бурчит сын и морщится: молчать он не хочет, а говорить — как в стену горох, только себе расстройство.

— Подворье большое, приловчился бы хозяйствовать, а после сам хозяином станешь, — пытается Терехин наставить сына на путь истинный. Но в глазах у того злая непримиримость.

Евдокия при таких разговорах всякий раз боится, как бы не случилась драка, робко пытается восстановить мир.

— Сыночек, не перечь отцу, — просит она ласково. — Для тебя же стараемся. На машину вон очередь подходит, а там можно и невесту в дом да жить на зависть другим.

Стоит разговору дойти до машины и невесты, как Сергей сразу в крик, обзывает родителей обидными словами. Кончается тем, что сын убегает на весь вечер, Евдокия ревет, Афанасий бунчит — теперь уже на жену, бежит во двор заняться каким-то делом, но все валится из рук. Сев на крыльцо, он беспрерывно курит, с болью смотрит на свое хозяйство, собранное за многие годы по гвоздю и дощечке и уже ветшающее. Только гараж для будущей машины совсем новый, с прочными стенами и крепкими запорами…

Однажды сын привел домой востроглазую девчонку и умоляюще посмотрел на родителей, чтобы не затевали обычные свои разговоры. Евдокия придирчиво начала разглядывать гостью. Девчонка как девчонка, красавицей не назовешь, но и дурного нет в лице и фигуре.

— Вот, знакомьтесь, — сказал Сергей. — Мы вместе работаем…

— На тракторе! — ахнула Евдокия.

Сергей пояснил, что не на тракторе, а в одном управлении.

— Жениться, поди, надумал? — спросил Терехин и ожег гостью недобрым взглядом. — Прежде родителей спросить надо, а после девок в дом вести.

Знакомство не получилось. Девушка обиделась и ушла не попрощавшись.

— Ну хорошо, ладно! — пригрозил Сергей и побежал следом.

Афанасий и Евдокия видели, как сын догнал девчонку уже на спуске с косогора, что-то говорил ей, не слышное им, и оглядывался на дом с таким видом, что дай волю — в щепки все разнесет. Евдокия тем временем звонко запричитала о горькой своей судьбинушке, загубленной безвинно-напрасно, и вспомнила к чему-то свою матушку, которая была права, отговаривая ее выходить за Терехина.

— Завелась! — сказал ей на это Афанасий и полез в буфет за стаканом и бутылкой. Выпил и уставился в окно — как раз на то место, где взад-вперед снуют люди, обитающие в старой части Нагорного и в новых кварталах. По случаю выходного народ идет веселый и нарядный, и смотреть на это Терехину противно, так как своего веселья у него почти никогда не было, а чужое не любил.

— Что делать станем? — спросил он, не оборачиваясь, когда Евдокия кончила реветь и только шмыгала носом.

— Может, ничего девка, — робко начала Евдокия, но Терехин слушать не стал, пошел в огород, где на длинных грядках произрастает стоимость легковой машины. Впрочем, денег на машину у Терехина в достатке, но трогать те, что в сберкассе, он не хочет, поэтому каждодневно гонит Евдокию на базар и попрекает сына малыми заработками…

Сын вернулся домой поздно вечером, повозился в своей комнате и вышел к родителям — решительный и серьезный. Терехин насторожился и подобрался, как в минуту опасности. Это и была опасность, может быть, сильнее той, что грозит по весне молодой зелени от утренних заморозков.

— Поговорим, что ли? — спросил Сергей.

— Сережа, миленький, не надо! — тут же зачастила Евдокия, глядя то на мужа, то на сына. — Не надо, Сереженька… Мало ли чего не бывает. На всякое слово обиду держать — добра не видать… Григорий отбился от нас, Нина тоже себе на уме, своей волей жить захотела, без родительского подсказа и пригляда. А ты с нами. Скоро старые будем, все тебе останется. Как есть все…

«Зачем сами плохо живете и меня учите тому же? — тоскливо думает Сергей. — Ведь даже с нашего маленького косогора можно заметить, что не только люди, а сам мир меняется. Почему так получилось, что стоите вы в стороне? Вы не ходите в кино, потому что есть телевизор. Но вы не смотрите телевизор, потому что вам некогда. И ваш дом, от которого вы ждали счастья себе и детям, стал вашей тюрьмой… Зачем так жить? И жизнь ли это?»

— Все твое будет, — повторила Евдокия.

— А если мне не надо?

— Как это не надо? — не понял Терехин. — Не может такого быть, чтоб человеку не надо было. Не бывает такого! Рубль есть — человек второй ищет. В одно окошко дом — ему в два окна подавай. Ему все надо!

— Нет, не все! — упрямится Сергей, досадуя на себя, что не хватает слов высказать свои мысли. — Вот в газетах пишут…

— Пишут! Не знаешь ты людей, Серега, — оборвал его отец. — Не знаешь и не поймешь их. Они хитрые — люди. Себе на уме.

Дельного разговора не получилось. Разозлившись на себя, Сергей ушел и затих в своей комнате. А Терехин еще долго ворчал, попрекая Евдокию…

Едва Терехин навязал в пучки первой редиски из парника, в огород пришла Евдокия, расстроенная неприятным сном. Ей привиделось, что в доме обвалился потолок. Хотела рассказать про это Афанасию, но побоялась, что обзовет дурой или еще как.

— Готово, что ли? — сердито спросила она.

— Готово. Меньше полтины не отдавай, — наказал Терехин и помог донести корзины до ворот. Там Евдокия нацепила их на коромысла и пошла к трамвайной остановке.

— Яблони сам повезу, — сказал ей вслед Терехин и вернулся на огород, где у забора были прикопаны саженцы редкостного сорта — еще одна статья торгового дохода. Саженцев на месте не оказалось. Терехин в растерянности закрутил головой, зачем-то копнул свежую землю и только потом закричал:

— Украли! Воры!

На шум прибежал Сергей.

— Ты не кричи, — сказал он. — Это я взял.

— Как взял? Куда взял?

— А так… Взял и все! — с вызовом ответил сын и усмешливо уставился на растерянного отца.

…В новом квартале, где еще дыбилась буграми земля, молодые строители закладывали свой парк — на память тем, кто жить здесь будет. Гремел оркестр и сказаны были речи о пользе благоустройства и о том, что украшение земли есть украшение самого человека. Сергею понравились эти слова, а еще больше нравилось ему, что рядом та девчонка, которую он приводил на смотрины и которая после тех смотрин долго с ним не разговаривала. Они копали ямы, ставили рядами тополя и березки, и кто-то сказал, что для полной красоты не хватает яблонь в самом центре будущего парка. А Сергей был в таком заразительном настроении, которое может подвести к состоянию, что и последней рубахи не жалко, понадобись она кому…

— Значит, не к себе, а от себя грести начинаешь? — тяжело и медленно заговорил Терехин, когда до него дошел смысл поступка сына. — Значит, отец руки мозоль, а ты — собаке под хвост?

— Да не мог я по-другому? — закричал Сергей. — Пойми ты!

— Не пойму, — ответил Терехин.

Он действительно не понимал и даже не делал попытки постигнуть таинственный мир, в котором все до глупости просто. От желания сию же минуту побить сына его удержала трезвая мысль, что Сергей обязательно даст сдачи. Тогда уж конец.

К вечеру Терехин взвинтил себя тревожными мыслями, что большое начинается с малого, что нынче он яблони унес со двора, завтра еще что потянет… Ему же начало мерещиться, как сын сдирает крышу с дома, ломает стены и волочет куда-то бревна…

«Не допущу! Не позволю!» — настраивал себя Терехин. А тут еще Сергей пришел с работы веселый, в настроении.

— Доволен? — набросился на него Афанасий. — Доволен, подлец, что отцу пакость устроил? Кто за яблони платить будет?

— Опять?

— Кто, спрашиваю, платить станет?

Сергей ничего не ответил, ушел в свою комнату, но тут же вернулся и швырнул под ноги отцу деньги — все свои личные сбережения на выходной костюм.

— Вот твои деньги. Замолчи только…

— Это кому так говоришь? Отцу так говоришь? — тут уж Терехин не стерпел. Сграбастал сына, но тот верткий, выскользнул, в дверь кинулся и пропал. Евдокия, конечное дело, в рев. Ей тоже попало под горячую руку.

…Яблони в сквере прижились. Сперва на тонких ветках стали полнеть и лопаться почки, потом раскрылись маленькие листья. Каждое утро по дороге на работу Сергей заворачивал сюда, поправлял колышки-опоры, подкладывал тряпицы под шпагат, чтобы не терлась нежная кора. Еще не совсем сознавая, он вел этими яблонями спор с отцом и думал, что вот поднимутся они, и отцу станет стыдно за свою постоянную мелочность, жадность. Не может ведь такого быть, чтобы человек не пересилил себя.

Сергей радовался, когда видел, что даже очень торопливые люди замедляют здесь шаг и смотрят на него и на яблони, как будто подбадривают его.

Как-то забрел сюда и Терехин. Вроде бы случайно, но какой тут случай, если обида на сына не заглохла, а застряла в сердце. Уже не из-за денег, которые можно было выручить, продав яблони, а потому, что сын не покорился.

На полосатых скамейках грелись пенсионеры. Терехин подсаживался « одному, к другому, слушал разговор, но тут же поднимался и уходил. «Мне это ни к чему», — думал он и старался убедить себя, что это именно так.

Возникла какая-то неопределенность, и она маяла Терехина, как зубная боль, неослабевающая, сильная. А тут однажды Сергей сказал за ужином:

— Они уже живут… Яблони-то наши… Понимаете — живут!

— А вдруг да завянут? — отозвался Терехин и хитро сузил глаза. — Оно ведь дерево, бестолковое…

Пояснять свою мысль Терехин не стал, но Сергей догадался и предостерег отца:

— Ты смотри, не вздумай чего… Смотри!

— Не учи! — ответил отец.

Поздно вечером Афанасий поднялся с дивана, походил широкими шагами по комнате и начал одеваться.

— Не дело ты затеял! — зашептала Евдокия, но быстро примолкла под строгим взглядом.

Почти бегом скатился Терехин с косогора и скорым шагом направился в сторону парка. В темноте он два раза свалился в колдобинах, ободрал колено. «Мое… Как хочу, так и делаю!» — стучало в голове.

Ровная волна зелени как бы струилась в неярких огнях фонарей. Остановившись у края посадки, Терехин набрал полную грудь воздуха и приступил к первому деревцу. Выдрал из земли и начал ломать гибкий ствол, топтать зеленые ветки тяжелыми сапогами. Он мстил сыну, сожалея лишь об одном, что тот не видит эту месть.

Но сын видел. Встревоженный словами «А вдруг завянут?», он с тревогой ждал, что предпримет отец. Когда Афанасий пошел со двора, Сергей кинулся следом.

— Ты что, совсем рехнулся? — чуть слышно спросил подбежавший Сергей и схватил отца за руку. Терехин испуганно отпрянул, но, узнав сына, загоготал и ухватился за новое деревце.

— Не дам! — закричал Сергей.

Терехину пришлось поднатужиться, чтобы отшвырнуть сына. Сергей еще только подумал, что драки не миновать, как получил по зубам. Во рту стало сладко от крови.

Когда Терехин опомнился и спала с глаз пелена, то увидел: сын идет на него, а в руке держит тяжелый булыжник.

— Брось камень! — испугался Афанасий. — Серега, не дури! Брось, кому говорят! — а сам уже пятился, боясь повернуться спиной.

— Уходи! — кричал ему Сергей. — Добром прошу — уходи! Не доводи до греха.

— Чего мелешь? — Терехин на всякий случай еще отступил. — Дома разберемся. Камень-то брось.

— Не брошу! И домой не пойду! Совсем не пойду… Зверь ты, а не человек.

— Ладно тогда… Живи как знаешь, — Терехин медленно пошел сквозь яблоневый строй. Отойдя шагов с десяток, остановился, хотел что-то сказать, но только махнул рукой.

Сергей смотрел ему вслед, пока сутулая фигура отца не растворилась в темноте. «Уйти просто, — думал он. — Очень даже просто… Еще и обрадуется. А мать? Она-то как? Совсем изведет ее…»

Сергей понимал, что не уход, а его присутствие нужно сейчас дому на косогоре. Очень нужно, обязательно нужно…