Билет на скорый

3. СЕМЕЙНЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

Мешкова избрали профоргом. Его предшественник Анфилов быстренько передал дела — серые скоросшиватели, какие-то тетрадки, коробку кнопок-скрепок и еще какую-то мелочь.

— За что меня, а? — спросил его Мешков.

— За активность! — весело ответил Анфилов. Как опытный шахматист видит игру на много ходов вперед, так и Анфилов уже знал, чем это кончится: Мешков будет работать плохо, и в отделе начнут сожалеть, что допустили промашку.

— За активность, Алешенька, то есть Алексей Сергеевич, — продолжал Анфилов, раскладывая на столе бумаги. — Вот тебе ведомость уплаты взносов. Это нашему делу основа. Будут взносы — есть работа, взносов нет — и работы нет. Учти такое обстоятельство. А в этой папочке всякие решения-заявления. Ими займись в первую очередь…

Мешкову сделалось страшно. Запихнув в стол бумаги профгруппы, он спрятался в красном уголке и предался размышлениям о том, что жизнь его складывается очень плохо. Действительно, он уже пять лет в конструкторском отделе, успел закончить вечерний техникум, поступил в институт, а все равно остался просто Алешей. По внешним данным Мешков никак не тянул на Алексея Сергеевича, и так называли его в исключительных случаях, больше с иронией. Какой тут Сергеевич, если ростом не вышел и с лица — обыкновенный мальчишка, случайно оказавшийся среди людей серьезных и в годах. А какой серьезный человек допустит такой конфуз, чтобы просыпать или опаздывать на работу, восторгаться мультфильмами и читать книги про пиратов. Мешков допускал это. В глаза его называли чудаком и чудиком, а за глаза — соней, киселем и другими нелестными прозвищами. Правда, он был безотказен и упрям в работе, мог один выпустить стенгазету к празднику, мог раздобыть новую книгу или сбегать за билетами в кино, но все равно это был Алеша и не более того…

Вскоре нового профорга позвал начальник отдела и молча подал ему листок плотной бумаги. На ватмане красивым чертежным почерком было изображено, именно изображено, а не написано заявление М. И. Бугровой с просьбой уволить ее с работы по семейным обстоятельствам.

— Это какие еще обстоятельства, если план горит? — изумился и заволновался Мешков. — Так и я могу уйти, и все уйдут, а кто работать станет?

— Вот именно! Так и объясни товарищу Бугровой. Надежды как инженер она подает большие и уход ее просто нежелателен.

— Почему я должен объяснять?

— Алеша! — остановил Мешкова начальник отдела. — Ты теперь общественность. Должен воспитывать людей и влиять на них.

— Как? — спросил Мешков. — Как я должен повлиять?

— Подумай…

Мешков стал думать, но в голову лезла всякая чертовщина, вроде того, что пойти бы сейчас к Бугровой, благо сидит она в соседней комнате, на ее глазах изорвать красивое заявление и сказать что-нибудь такое, чтобы все захохотали, а Бугрова краснела и проваливалась сквозь землю. Мешков уже представил, как Бугрова начинает проваливаться, как испуганно выскакивают из комнаты рядовые и ведущие конструкторы, а Бугрова кричит: «Я больше не буду!», но все равно проваливается. Начальник отдела тут же собирает коллектив и говорит назидательно: «Вот что может случиться с каждым, кто поставит личные интересы выше производственных!»

На большее фантазии у Мешкова не хватило, и он пошел за советом к Анфилову.

— Чему вас только в институтах учат! — воскликнул Анфилов.

Он любит говорить так по всякому поводу, и создается впечатление, что бывший профорг вообще не верит в возможности институтов научить человека чему-то хорошему.

— Делается это, дорогой Алеша, следующим образом, — Анфилов вырвал из перекидного календаря листок и размашисто написал:

— Спасибо, — поблагодарил Мешков, хотя ничего не понял.

— Так и действуй. Только сразу начинай разговор с той позиции, что коллектив не простит ей ухода в ответственный момент подготовки нового производства. И еще дай понять, что диплом, который она имеет как инженер, обязывает ее прежде всего работать больше других, а потом уже думать о разных бытовых удобствах. И нет ничего позорнее и постыднее, если человек начнет поступать не так, а совсем наоборот и, более того, если он не поймет и не осознает всей глубины своего падения!

Если бы Мешков умел так говорить! Не умеет. Покраснеет, заикаться начнет… Какое тут впечатление.

Подающая надежды инженер Бугрова давно была на примете у Мешкова как образец человеческих пороков. Истины ради следует заметить, что это сугубо субъективное мнение. Бугрова молода, привлекательна и по жизни идет легко, словно рядом всегда присутствует добрый волшебник. Если она говорит — все слушают и соглашаются с ее мнением, если она в настроении, то и другим передается это настроение, если на ее лице возникает тень недовольства, то и другим печально…

После работы Мешков положил в карман листок из перекидного календаря и отправился искать переулок Ракитный, где живет Бугрова. Он рассудил так: уж если в отделе он для нее не авторитет, то лучше неожиданно явиться к ней домой и сбить ее с толку.

Выпавший утром снег раскис, хлюпает под ногами, сверху падает не то дождь, не то лед. Городские улицы выглядят неприветливо, даже свет фонарей, нарушая законы физики, не рассеивается, а висит большими шарами в воздухе.

На трамвайной остановке одиноко мерз продавец цветов, неожиданный в этом снежно-ледяном месиве.

«А что, — подумал Мешков, — не купить ли букетик для лучшего взаимопонимания?»

Продавец будто угадал его мысли и устремился навстречу.

— Молодой человек, купи! Посмотри, какие свежие! Очень девушка будет рада.

— Почем? — поинтересовался Мешков.

— Зачем думать про деньги, когда идешь на свидание? Не надо обижать девушку!

— Я по делу, — зачем-то сказал Мешков.

— Все равно… Три рубля.

— Половину букета можно?

— Бери за два, черт с тобой! — разозлился продавец, словно этот случайный покупатель виноват, что охотников на цветы сегодня мало.

Завернув букет в газету, Мешков сел в трамвай и уставился в темное окно. Интересно, как встретит его Бугрова? Если Анфилов не сказал ей про консультацию и не представил Мешкова в самом дурацком виде, то явление его будет для Бугровой такой же неожиданностью, как если бы пришел вдруг коренной житель острова Пасхи…

В подъезде Мешков прикинул расположение двадцать восьмой квартиры и пошел наверх. На площадке четвертого этажа он перевел дух и постучал в обитую клеенкой дверь, за которой слышалось нестройное пение.

«Развлекается, а тут время теряй!» — в сердцах подумал он.

— С цветами! Вот это я понимаю! — выхватила букет открывшая дверь краснощекая девица. Из комнаты вышел сердитый мужчина средних лет и начал ругаться:

— Это как же прикажешь понимать? Все давно за столом, а он является! Будешь штрафную пить.

— Я вообще-то по делу, — замялся Мешков. — Мне товарища Бугрову надо.

— Какая еще Бугрова? Маринка, что ли?

— Да, да… Марина Ивановна.

— Вот чудик! — захохотал мужчина. — Этажом ниже.

— Тогда извините, — улыбнулся Мешков. — Извините, что помешал. Понимаете…

— Ничего. Цветы я сейчас верну.

— Не надо. Пусть будет подарок…

Когда Бугрова открыла дверь, выражение ее лица действительно стало таким, будто увидела бог весть что.

— Алеша? — спросила она и попятилась.

— В данном случае — Алексей Сергеевич. Или просто товарищ Мешков, — ответил он, сразу давая понять, что пришел исключительно по служебной надобности, вернее — общественной обязанности.

— Так какими же судьбами, Алексей Сергеевич? — опять спросила Бугрова и усмехнулась. Дескать, могу и так назвать, коли тебе приятно, но все равно был ты Алешей и останешься им, потому что с твоей белобрысой физиономией на большее можно рассчитывать только в глубокой старости… Мешков в эту минуту тоже размышлял о глупом своем положении. А все потому, что некоторая категория людей, как сказал Анфилов с намеком на Мешкова, произошла от обезьяны несколько позднее остального человечества. Вспомнив об этом, Мешков рассердился.

— Сцены из марсианской жизни, — сказал он.

— Что? — не поняла Бугрова.

— На Марсе, говорю, тоже так делают. Придет человек в гости, а с ним у порога говорят!

— Извини, — ничуть не смутилась Бугрова. — Раздевайся. Я чай согрею.

Она взяла у Мешкова шапку, пальто, проводила в комнату. Там Мешков увидел мальчугана лет четырех. Он лежал на полу и на большом листе рисовал очень синее море и что-то похожее на корабль. Это был воспитанный мальчик. Он подошел к Мешкову, поздоровался, назвав себя — Олежка, и снова взялся за краски.

— Так рассказывай, Алексей Сергеевич, — попросила Бугрова.

Она села напротив Мешкова, скрестила руки на груди и смотрела на него пристально и вызывающе. «Почему у нее такие глаза? Синие, — подумал Мешков. — Странно… Зачем ей синие глаза, ей бы лучше черные или карие. Вообще-то мне все равно, меня не глаза интересуют, а сам человек, то есть личность. Но черные лучше. А ребенок откуда? Разве она замужем? Странно… Никогда бы не подумал, мне как-то в голову не приходило, что у нее есть муж и ребенок… Никогда бы не подумал…»

Поскольку занятый такими мыслями Мешков молчал, Марине Бугровой ничего не оставалось делать, как тоже думать, но совсем о другом. Месяц назад бывший ее муж подвел черту семейной жизни официальным заявлением, что ему нужна жена обыкновенная, домовитая, стряпуха и услужница, а не инженер-конструктор, которая прибегает с работы ошалелая и не успевает сделать десятой доли того, что обязана делать жена. Потому он, бывший ее муж, не намерен губить свою молодость, а что касается сына, он готов выполнять отцовский долг, как того требует закон… Он, бывший ее муж, скоренько собрал вещи и хлопнул дверью. Она не успела даже растеряться, до нее еще не дошла суть случившегося. Поэтому она сначала пожала плечами, поправила сбитый коврик у двери, подняла брошенные им ключи и пошла открыть фортку. И тут увидела, как он, бывший ее муж, торопливо перебежал улицу, там ему навстречу метнулась фигурка в светлой шубе и рыжих унтах. Бугрова не разглядела лицо, но догадалась: это художница, с которой он, бывший ее муж, полгода назад расписывал новый дом культуры в дальнем степном районе… Надо же! — удивилась Бугрова. Только потом она заплакала и плакала долго, но тихо, чтобы не слышал сын…

— Сцены из марсианской жизни, — опять сказал Мешков, когда молчание стало слишком тягостным.

— Извини, Алеша, — очнулась Бугрова. — Действительно, сцены… Ты не обращай внимания.

— Понимаю, — согласился Мешков, хотя ничего не понимал, а только чувствовал, что случилась у М. И. Бугровой какая-то беда в личной жизни. — Только зачем так сразу — заявление? Это же крайность.

— А как понять — крайность или нет? Это, Алеша, страшно, когда семья рассыпается. Как дом при землетрясении.

И она начала рассказывать про свою семейную жизнь. Зачем? Нужен собеседник, чтобы выговориться? Еще вчера она пришла бы в ужас, скажи кто, что надо посвятить Мешкова, этого чудика Мешкова в обстоятельства своего замужества и скоропалительного развода. Но рассказала. Слушая ее, Мешков достал из кармана листок перекидного календаря и удивленно смотрел на размашистые строчки.

— Мне казалось все просто. Пять пунктов — и точка, — заметил он, обращаясь не столько к Бугровой, сколько к себе. Марина взяла листок, прочитала и бросила на стол.

— Анфилов писал? Держись подальше от дураков, Алеша. Они опасны, как инфекция.

— Дядя, вы умеете подъемные краны ремонтировать? — вдруг спросил молчавший до сего Олежка. — Ломается и ломается…

Олежка горестно развел руками. Он был так серьезен и смешон этой серьезностью, что Бугрова и Мешков засмеялись. Смех как бы снял тягостное напряжение разговора. Бугрова облегченно вздохнула и вышла на кухню греть чайник. Мешков сиял пиджак и начал восстанавливать попавший в аварию железный автокран. Олежка усердно помогал ему и рассказывал про детский сад, про птицу клеста, которая жила в клетке, а потом улетела, про то, что у других ребят есть автоматы, из которых вылетает огонь, а у него нет такого красивого автомата.

— Это не проблема, — успокоил его Мешков. — Хочешь я куплю тебе такой автомат?

— Очень хочу…

— Алеша, он не надоел тебе? — спросила Бугрова.

— Нет, он парень мировой. Я вот клеста в клетке ему принесу и автомат с трещоткой.

Вместе с чайником Бугрова поставила на стол бутылку вина. Мешков, было, заупрямился, памятуя, что пришел сюда как лицо официальное, но и обидеть Бугрову ему не хотелось. Выпив рюмку, он стал разговорчивее и забыл совсем, что в кармане лежит красивое заявление, по которому надо знать конкретно: уйдет Бугрова по семейным обстоятельствам или передумает и не подведет родной коллектив в ответственный момент подготовки нового производства. Когда была выпита еще рюмка, Мешков все же вспомнил про заявление, достал, разгладил на столе.

— Как же нам быть? — спросил он. — Знаешь, Марина (он сам не ожидал, что назовет ее так, но назвал, и ничего страшного не случилось), знаешь, Марина, если оно действительно так получилось, то поступила ты правильно. Не побежала за ним. С такими людьми нам не по пути! (Боже ты мой, зачем я говорю это, она же сама прекрасно понимает.) А с работы уходить не надо. Не надо уезжать. Он будет знать и видеть это, он поймет, что без него не пропадут, а он пропадет. Его совесть сгложет, оставит одни кости! Он будет выть и стонать, но твое презрение станет наказанием самым страшным, какое не даст ни один суд… Хочешь, я завтра же пойду к нему и скажу от себя лично и от имени коллектива? Я знаешь что сделаю? Я устрою ему сцены из марсианской жизни! Извини, — остановил себя Мешков. — Может, я глупости говорю, но дело это я понимаю только так.

— Хороший ты человек, Алеша, — вздохнула почему-то Бугрова. — И говоришь ты правильно.

— Да-да! — подхватил Мешков. — Надо подняться над горем, тогда оно станет маленьким, незаметным, его легко одолеть.

Слова, сказанные сейчас Мешковым, были не его слова. Так говорил один из героев прочитанной вчера повести. Мешков ожидал, что Бугрова поступит сейчас так же, как героиня повести в подобной ситуации: возьмет заявление, порвет его в клочья и с гордо поднятой головой скажет решительно и звонко: «Да, ты был прав!» Но Бугрова не сказала этого. Она просто заревела, уронив голову на стол. Олежка, глядя на мать, тоже пустил слезу, и растерянному Мешкову пришлось долго успокаивать их.

Когда Мешков засобирался уходить, Олежка спросил его:

— Дядя, а когда вы птицу принесете? Мне очень нужна птица.

— Завтра принесу, — ответил Мешков, еще не представляя, где он добудет клеста и клетку. — Завтра будет тебе птица. Только слушайся маму. Ты же мужчина.

— Мужчина, — повторил Олежка. — Я уже сильный.

— Вот и хорошо… А как же, Марина, с заявлением быть? Что руководству сказать?

— Оставь… Только прошу тебя, Алеша, никому не говори. Про мужа и вообще. Не хочу жалости и соболезнований. Это мое дело, лично мое. Сама разберусь.

— Ладно, — согласился Мешков и ушел.

Город уже дремал, убаюканный ветром, и трамваи лениво ползли в серой темноте улиц. Мешков подул на стекло, очистил маленький кружок и стал смотреть на редких прохожих. Каждый спешит, у каждого есть свои заботы, и никому из них неведомо, что совсем рядом, в переулке Ракитном, произошло страшное человекотрясение, последствия которого еще никем не считаны. Мешков вдруг подумал: что если встать сейчас и сказать вот этим полусонным пассажирам, что очень обижена судьбою и мужем хороший человек Марина Ивановна Бугрова, а еще больше обижен маленький человек Олежка, у которого нет птицы клеста. Люди, вы слышите? Нет птицы!

Утром Мешков сказал начальнику отдела, что никуда подающая надежды Бугрова не поедет, а просто нашло на человека затмение или обыкновенная блажь. Больше он ничего не сказал, даже любознательному Анфилову, который все допытывался: «Ну, что там? Моральное разложение, да?»

Птицу клеста вместе с клеткой Мешков выменял у товарища на новую готовальню, предмет всеобщей зависти. Уже собираясь везти подарок Олежке, он надумал взглянуть на бывшего ее мужа. Зачем? Он пока еще сам не знал.

Мешков ожидал увидеть этакого доброго молодца, но перед ним, когда отыскал художественную мастерскую, предстала рыжая и конопатая личность в сером халате с лиловыми пятнами. Мешков поставил клетку на пол, подошел к рыжему вплотную и строго спросил:

— Гражданин Бугров? — усмехнулся: — Нашла из-за чего страдать!

— Не понимаю…

— Я про Марину… Нашла по ком слезы лить!

— Что вам угодно?

— Мне угодно знать, на каком основании вы бросили семью?! — закричал Мешков.

— Кто вы такой? Зачем кричите?

— Общественность. Ясно? — отрезал Мешков. — Там ребенок, понимаешь, мается, технику починить некому, птицы клеста нет, а он тут шуры-муры!

— Я попрошу!

— Я тоже попрошу! — еще больше распалился Мешков, рассерженный тем, что этого рыжего-конопатого надо бы ударить разок-другой, но делать это Мешков не умеет. — Ты думал — так, легохонько! А мы не позволим, чтоб кто-то слезы лил! Не позволим!

«Откуда он свалился? — думал бывший ее муж и затравленно зыркал по сторонам: не видит ли кто. — Я не нарушаю закон о семье и браке… Если так получилось… Почему она сделала это? Зачем? Она же знает, что такие травмы губят мое творчество… Поистине непонятен и чуден человеческий мир… Ох, как чуден! Зачем она подослала этого парня? Он кто?»

— Молчишь, значит? — спросил Мешков. — Виноват, значит? Ну, ладно… Вот тебе птица, вот семя конопляное кормить ее. Понял? Унесешь Олежке, сегодня же! И не вздумай чего. Я ведь могу такие сцены из марсианской жизни устроить… Жуткое дело!

Бывший муж взял клетку, кулек с коноплей и испуганно глядел, как этот белобрысый парень идет к двери, открывает ее, на пороге оборачивается и грозит кулаком.

Птица клест сидела на своей качельке и деловито чистила клюв. В маленьких глазках ее было что-то похожее на любопытство…