Билет на скорый

7. ДЯДЯ ГОША И САШКА

Сколько помнит Сашка, они все время переезжают с места на место, но всякий раз ближе к новому году появляется дядя Гоша. Иногда ему и новый адрес забывали сообщать, но старик все равно находил их.

Приехав в ночь-полночь, дядя Гоша садит кулаком в двери и подымает на ноги всех. Сперва затаскивается в квартиру чемодан или рюкзак, или какой-нибудь мешок, или корзина, или просто узел. Только после этого, скинув шапку и толстые варежки домашней вязки, дядя Гоша начинает здороваться. Обнимает Сашкиного отца, называя его Никольшей, Сашкину мать — эта уже Поленька, потом черед доходит до Сашки — шпингалета, мухомора, аники-воина, в общем по-разному.

— Чо не писали про переезд? — начинает выговаривать дядя Гоша. — Письмо направил — молчок. Телеграмму отбил — опять ни слуху. Давай с почты звонить. Нету, грит, Сухаревых, месяца три как съехали. Адрес их новый давайте! — требую. Нету, грит, адреса, только город знаем. Тьфу ты, неладная! Что делать? А тут-ка старая моя давай зудеть. Видать, грит, Никольшу с работы сняли… Вот чо получается с вашим баламутством…

Выговорив это, дядя Гоша начинает раздеваться. Скидывает длиннополую шубу, новые чесанки с новыми же блестящими калошами и вдруг делается маленький, как сморчок-лесовичок. Одна сивая бороденка торчит наперед да долгие руки болтаются, как на шарнирах, только что не скрипят.

Голова у дяди Гоши совсем лысая, бугристая, глаза посажены глубоко, щеки сморщены. Вроде намочили его и на солнышко сушить положили. Вот на жару и съежило его.

Самое интересное для Сашки — разбор привезенных гостинцев. Целое представление из этого дядя Гоша устраивает. Подмигнув Сашке, он осторожно запускает руку в мешок, долго возится там, испытывая Сашкино терпение, и только потом извлекает то берестяной туесок с медом, то бруски желтого сала, то целлофановые мешочки с маринованными опятами. Потом пойдут вязанные теткой Марией носки всему семейству, перчатки из козьего пуха и еще множество всякой всячины.

Это только в мешке, а вот еще корзина стоит.

— Ну зачем это? К чему? — трагически кричит Сашкин отец Никольша, или же Николай Пахомович.

— Орёть, будто ён волок, — резонно замечает дядя Гоша. — Чо шуметь-то? Спина што ль отвалилась у меня?

— Да кто ж теперь яйца возит за такие-то километры? — шабутится Никольша. — Их же теперь на каждом углу продают.

— Ой ли! — сомневается дядя Гоша и хитро щурит один глаз. — Прямо-ка на кажно-кажном углу? А я брел по городу вашему и не углядел такой торговли. Слепнуть стал, поди-ка.

— Не на каждом, так через раз.

— Может, через два хоть?

— Через три! — сердится Никольша, но все-таки поднимает руки и признается: — Сдаюсь, дядя Гоша, твоя взяла.

— То-то! — довольно говорит дядька и уже приступает к Сашке: — Как делишки, мухомор? Чой-то запамятовал я. Тебе который год будет? Все пять, аль меньше?

— Скоро шесть! — отвечает Сашка с гордостью.

— Гля-ка, какой ён большой стал! — удивляется дядя Гоша. — Так ты и меня скоро догонишь. По годам-то.

— Не ён, а он, — поправляет Сашка.

— Я и говорю: ён. Ишь, грамотей!

Тут в разговор встревает Сашкина мать Полина.

— Хватит тарабарить. Ужинать пора.

На столе среди прочего возникает бутылка любимого дядькой сухого вина. Дядя Гоша разглядывает наклейку, щелкает языком, начинает кочевряжиться и смешить Сашку.

— Ну, рассказывай, — говорит Никольша. — Какие новости?

— А чо? Живем себе, хлеб жуем. Уж ты докладывай. Чо делаешь теперь, намотался, аль опять в бега пойдешь?

— Не знаю, — отвечает Никольша. — Стройка она есть стройка. Руковожу помаленьку.

— Руководишь, аль руками водишь? — дядя Гоша опять щурит глаз и подмигивает Сашке.

— Дядя Гоша, что-то ты никак не можешь поверить в мои способности.

— Да не верится чой-то…

По мере опустошения бутылки дядя Гоша делается оживленнее и задиристее, ударяется в воспоминания. Их последовательность Сашка уже знает. Сперва про то, как дядя Гоша был молодой, страсть шустрый да хваткий. Потом пойдут подробности про воспитание сироты Никольши, оставленного дяде Гоше умершей его сестрой. Финалом этой части воспоминаний будет эпизод с коровой, проданной для того, чтоб Никольша поехал в московский институт. Дядя Гоша в лицах представляет себя, тетку Марию, Никольшу, и выходит из его рассказа, что именно он, дядя Гоша, оказался тогда самым дальновидным и решительным, иначе бы, — обращение к Сашке, — твой тятька стал бы черт-те знает кем. Заканчиваются воспоминания руганью деревенских порядков, а после — обыкновенным бахвальством насчет того, что живет он не хуже людей, а многих и лучше, сколько денег наклали ему пчелы на сберкнижку и вообще какая удивительная штука пчела. Тут начинаются такие подробности о разумности пчел, что Сашка раскрывает рот в изумлении…

Нынешняя «гульба», как называет первый ужин в гостях дядя Гоша, окончилась по-прошлогоднему.

— Сашок, заведи-ка мою, — просит дядя Гоша.

Сашка волочет к радиоле кипу пыльных пластинок, находит гамзатовских «Журавлей». На словах «И в том строю есть промежуток малый, быть может, это место для меня» дядя Гоша начинает шмыгать носом и утирать глаза. После долго сидит недвижим.

— Теперь другую ставь, — командует дядя Гоша, и разительная перемена делается с ним с первых же тактов марша «Прощание славянки». Грудь у дяди Гоши уже колесом, глаза блестят, ноги притопывают.

— Угодил угодник! Вот угодил! — восхищенный дядя Гоша хватает Сашку, усаживает к себе на колени и щекочет бородой ему шею. Полина говорит, что Сашке пора спать, но какой тут сон в самый разгар гульбы. Никольша пытается направить ужин в тихое русло застольной беседы, но какое там! Дядя Гоша называет его «бабьим послушником» и затевает пляску. Радиола орет, дядька посреди комнаты выделывает ногами кренделя, перед ним Сашка топочется, в ладоши хлопает. Никольша смотрел на этот кавардак, потом сказал что-то про срочную работу и скрылся в другой комнате.

— Не ндравится — не держим, — заметил на это дядя Гоша и утер лысину рукавом рубахи. — Верно, Санька?

— Не держим, не держим! — кричит Сашка и запускает новую пластинку. Но тут дядя Гоша остановился, перевел дух и приказал:

— Шабаш, Санька, как бы пол не проломить. Давай лучше спать, Санька, а завтра мы ишшо делов наделаем.

— Наделаем! — соглашается Сашка, но спать не идет. Мама уговаривает, ругается. Сашка в рев.

— Чо реветь-то, мухомор, — дядя Гоша опять берет его на колени. — Хошь, сказку скажу? Страшную.

— Хочу!

— Ну айда в постель. Сказка темноту любит.

Дядя Гоша уводит Сашку, раздевает его, садится подле кровати и гладит Сашкину голову шершавой ладонью.

— Значит, слухай… Жил-был на белом свете парнишка навроде тебя. Как большенький стал, злая мачеха давай отца сомущать. Чо, грит, дармоеда кормить? Пущай в подпаски идет. Неча делать парнишке, стал за табуном ходить…

Это была не сказка, а истинная правда из дядькиного детства, и ему ничего не приходится выдумывать, чтобы стала эта история страшной. Жутко делается Сашке, когда представляет он, как бредет парнишка под дождем, испуганно озирается, волков боится, а пуще того боится драчливого и ленивого пастуха. В овраге, куда залез он искать теленка, темно, крапивой жжет, сыро…

Сашка засыпает.

Утром, едва проснувшись, дядя Гоша и Сашка решают, чем бы таким заняться интересным, и сходятся во мнении, что надо бы удариться по городу, а там уж видно будет по обстоятельствам. Полина не хочет пускать Сашку: уморится да и морозно. Но Сашка дело свое знает. Брякнулся на пол и заревел.

— Чо разнюнился? — ворчит дядя Гоша. — Так мы и послухали, — и Полине: — Не застынем. Вон какие варежки бабка Марея связала. Любо!

Полина недовольно хмурится, но одевает Сашку. Дядя Гоша подмигивает ему.

— Одному-то мне как? Города вашего не знаю, потеряюсь. А ён дорогу укажет…

Выкатились на улицу, дядя Гоша впрягся в санки и пошла-поехала, только хруст под ногами.

— Ничо городишко, — через какое-то время замечает дядя Гоша. — Поболе нашей деревни будет.

— Поболе! — передразнил Сашка. — Папа говорит: разбежится скоро твоя деревня.

— А ён знает деревню-то? Твой Никольша-то? Годов семь как не был… У меня делов тоже через голову, а еду, проведаю вас, шалопутных… Сказанул! Чо вы понимаете в деревенской жизни? Отвечай, мухомор!

— Не знаю! — тянет Сашка нерешительно. Он не может понять, сердится дядька или просто так ворчит.

— Раз не знаешь — помалкивай. Все вы хороши деревню клясть.

Дядя Гоша замолчал. Волок санки в гору улочками-проулочками, по сторонам смотрел, языком прищелкивал. Изредка спрашивал Сашку:

— Не озяб?

— Не-е! — бодрится Сашка.

Опять поехали и доехали: город кончился, впереди чистое поле, а за ним черной стеной лес стоит.

— Спаси и помилуй! — всполошился старик. — Это куда забрели мы с тобой, Санька?

— Не знаю, — испугался Сашка. — Меня далеко от дома не пускают.

— Тоже мне — провожатый! — дядя Гоша сдвинул шапку на лоб, поскреб парной затылок. — А, ладно-ть! Язык до Киева доведет.

Начали прохожих спрашивать и узнали, что прибрели они к парку, а поле — это стадион под снегом.

— Не ждали, не гадали, а в гости попали, — засмеялся дядя Гоша. Они развернули санки и двинулись в обратном порядке. Долго ли, коротко, а вдруг возник перед ними универмаг.

— Во! — обрадовался дядя Гоша. — Обогреемся и глянем, чо почем.

Особой нужды в покупках у старика не было, но раз попал в такое заведение, зарыскал глазами по полкам, засуетился, затряс мошной. Через какой-то час бойкого хождения по этажам две большие авоськи были туго набиты свертками.

— Фу! — облегченно вздохнул дядя Гоша, когда выбрались из толчеи. — Отоварились, Санька! А чо тебе куплять будем?

— Не знаю, — отвечает Сашка, а ноги сами ведут его в отдел игрушек.

— А-а! — понимающе тянет старик. — Чует кот, где мясо лежит!

У Сашки глаза вразбег, у дяди Гоши тоже замельтешило все от яркости. Но оба враз замерли перед электрической железной дорогой — с рельсами, вагонами, все как полагается.

— Мать честная! — дядя Гоша опять сдвинул шапку на лоб. — Ндравится?

— Еще бы! Только мама говорит, что дорогая она.

— А чо нам скупердяйничать.

Они грузят железную дорогу на санки, туда же сваливают другие покупки. Сашке сразу расхотелось гулять, запросился домой. Да и дядька натопался, намял ноги…

— Ну, нельзя же так! — встретила их Полина. — Нет и нет… Изволновалась я вся.

— А чо волноваться, скажи на милость? — удивился дядя Гоша. — Походили, поглазели… Ничо городишко, справный…

— Дядя Гоша! — Сашка нетерпеливо дергает его за рукав.

— Счас наладим твою машину. Это нам плевое дело!

Но сперва начали смотреть другие покупки. Разложив их на диване, дядя Гоша только недоуменно пожал плечами.

— Чо купил, сам не знаю…

— Тебе денег не жалко, да? — спросила Полина.

— А чо жалеть? Подарю кому из суседей.

— Дядя Гоша! — постанывает Сашка. — Скоро ты?

— Счас! Дай барахлишко прибрать.

Взялись налаживать железную дорогу, но ничего у них не получилось.

— Ну мастера! — засмеялся старик. — Собрались косой, кривой да безрукий… Давайте Никольшу ждать.

С работы Никольша вернулся, как приметил дядя Гоша, явно не в духах: молчит, сопит.

— Дядя Гоша мне дорогу железную купил! Как настоящая! — тут же объявил Сашка.

— Делать вам нечего! — буркнул Никольша.

Дяде Гоше стало обидно и сразу скучно. Глянул на Никольшу, головой покачал. На Сашку глянул, а у того слезы наготове.

— Ничо, Санька… Не хочет с нами радоваться — не просим. Сами дотумкаем, чо к чему.

В тот же вечер, как бы случайно, дядя Гоша стал пытать Никольшу, как у того на работе дело идет. Никольша сперва отвечал неохотно, потом же разоткровенничался, что трудно ему, людей плохо знает, а объект строит сложный. Но в подробности не полез, да и что понять старику в тех ситуациях, которые приходится Никольше решать каждый день.

— Худой ты стал, — замечает дядя Гоша. — Не хвораешь?

— Нет…

— Бросил бы мотаться, Никольша? Всю Расеюшку проехал, всю Сибирь пешком прошел… Чо толку?

— Рыба ищет, где глубже…

— То рыба… На Саньку глянь — ни друзей у парнишки, ни товарищев. В школу скоро, а ён дикой.

— Ну, это ты зря! Санька парень мировой, неслух только, — ответил Никольша, но бодрость в голосе получилась фальшивая.

— Вижу я, чо к чему… Нашел бы место к нам с Мареей поближе. Пособляли б мы, покуда сила есть… И Сашка на глазах бы рос. А, Никольша?

От слов старика у Никольши защемило сердце.

В этом году дядя Гоша не приехал. Проходил обычный срок, а его все нет и нет. Сашка забеспокоился.

— Но почему дядя Гоша не едет? — пытает он отца.

— Откуда мне знать, — отвечает Никольша, а сам отворачивает глаза.

Не может никак сказать Никольша сыну, что месяц назад не в командировку он ездил, а на похороны. Умер дядя Гоша.