Билет на скорый

1. ЛЕБЯЖЬЕ

В стародавние времена водилась в здешних местах гордая птица лебедь. С той поры, наверное, хотя лебедей и в помине уже нет, поселок и разъезд на железной дороге назывались Лебяжье. Малолюден этот глухой озерно-лесной край, и поезд в Лебяжьем останавливается один. Остальные громыхают мимо платформы с нетоптанной травой, мимо дощатого навеса, мимо жестяной вывески с коряво написанным названием разъезда и рисунком: по синей воде, рассекая кудрявые волны, плывут красноносые и длинношеие лебеди.

Я приехал в Лебяжье на рассвете. Поезд — тихий, тряский, с вагонами, которые в других местах уже не в ходу, — притормозил на минуту, сипло гукнул и пропал в тумане, оставив меня на пустой платформе. Вскоре заглох тараторк колес, и сделалось до необыкновения тихо.

«Как по синю морю синему плывут лебедь со лебедушкой», — приветствую я красноносую пару на вывеске и размышляю: какой дорогой податься в новый поселок. Старое-то Лебяжье совсем заглохло, люди перебрались на жительство ближе к работе — щебеночному карьеру. Лучше, думаю себе, пойти старой тропой. Оно хоть и дальше, но не всегда ведь прямая дорога — самая короткая.

Солнце еще робко проглядывает сквозь туман, но уже чувствуется, что день будет жаркий, какие случаются здесь в августовскую пору. Это потом, к осени, начнутся долгие дожди-мелкосеи, пойдут и пойдут тучи — без грома, без ветра, раскиснут дороги и зябко опустит ветви мокрый лес. Но это будет потом, а пока же на травах и березовых листьях тяжело лежит прохладная роса, слышно, как капли срываются с веток и раскалываются на прелой листве. Прямо с тропы видна в траве спелая клубника. Я рву ягоды на ходу и несу в горсти как кусочек горячего солнца.

Тропа вывела на берег лесного озерка, круглого, как блюдце. Рисунок по ободку его зеленый, с пятнами коричневых глыб гранита. Здесь тоже тихо и пустынно, туман плотно лежит на воде, другой берег размыт мглою, угадывается только по темному строю сосен. В озеро стекает, омывая гладкие камешки, холодный ручей. Кто-то устроил тут маленькую запруду, чтобы отстоялась вода. На плоском камне припасена путнику кружка. Я зачерпнул звонкой воды и жадно пью. Стынут зубы, а по телу разливается приятная прохлада.

И опять тропа вяжет петли по лесу. А вот и старое Лебяжье. Я иду бывшей улицей и с трудом угадываю в траве места былых подворий. Там, где стояла изба, от порога которой я ушел в дальнюю дорогу, тоже высокая трава, только корявый клен доживает век в одиночестве. Еще сохранился камень, который лежал у крыльца — серый, с неровными краями… Я уже немолод и многое повидал, но всякий раз, как попаду сюда, щемит сердце и гудит в висках. Словно я виноват, что все так случилось. Я понимаю, что на новом месте жителям Лебяжьего гораздо лучше и сподручнее жить, но все равно делается грустно, словно по моей вине пришло в запустение родное гнездо.

Я иду бывшей улицей и каждый шаг мой отзывается в сердце. Или это от теперешней непривычной тишины, или оттого, что чудится былое многолюдье… Или это идут за моей спиной друзья-товарищи, громыхая подковами сапог? Одни из них легли в братские могилы, другие себе же на удивленье вышли живыми из пламени войны. Павшим — память, живым — жить… Мне же выпала голодная военная «ремеслуха» и тяжелая наука у мартеновской печи. Мне и теперь снится та тяжелая лопата — главный учебный мой инструмент…

У самого леса вдруг замечаю одинокий дом, неожиданный в этой пустыне. Вот те раз! Выходит, не совсем покинуто Лебяжье. Раньше в том доме жил Григорий Петрович со своей старухой Варварой. Неужто не решились они на закате лет хлопотать с переездом? Но такое совсем не в характере деда Григория. Он всегда был малость чудаковатым мужиком, скорым в своих решениях. Некоторые поступки его, как помню, плохо увязывались с укладом жизни Лебяжьего. Был у него богатый и большой сад. Мальчишек всех поколений, и меня в том числе, просто тянуло туда, едва завязывались яблоки и начинала краснеть малина. Но дед Григорий зорко стерег свое добро, а самых пронырливых из ребят стегал крапивой, да с приговором и смешком, чтоб в другой раз думали прежде, как на баловство идти. Но вот поспевал урожай, и он распахивал ворота, зазывая встречного и поперечного.

— Теперь — пожалте, — говаривал он. — С нашим великим удовольствием.

Я почему-то помню Григория Петровича только стариком — высоким, жилистым, из каких, как говорится, хоть веревки вей. Мне всегда нравилось смотреть на его работу. Любой инструмент в руках старика играет, будь то рубанок или топор, мастерок или молоток. Все единодушно признавали в нем большого мастера столярного, печного и прочего дела, особо ценимого в хозяйстве деревень и небольших поселков… Каким-то теперь увижу я деда Григория? Его голубые, по-детски лукавые глаза, светлую улыбку и запорошенную сединой кудлатую голову. А бабка Варвара, поди-ка, все так же расторопна и суетлива?

Просторный дом Григория Петровича еще больше постарел и почернел, зеленым мохом покрылась тесовая крыша, двор зарос травой, только узкая стежка ведет к крылечку. Едва скрипнула калитка, как из дома выскочила бабка Варвара и засеменила навстречу. Остановилась, пристально глядит в лицо.

— Ты не Марьи ли Егоровны сын будешь? — спросила старуха. — У колодца ваша изба стояла.

— Он самый, — отвечаю.

— Счастливая она, — вздохнула бабка Варвара.

Вышел Григорий Петрович. Он переменился со времени моего последнего приезда в Лебяжье. И голова стала совсем белая и к земле пригнуло старика. На нем майка, толстые брюки от лыжного костюма и валенки. Здороваясь, он крепко ухватил мою ладонь. Заметив, что я разглядываю его странный наряд, старик развел руками.

— Обезножил я вконец. Летом на печи мерзнут… А чего ты стоишь? Заходи, мил человек, с нашим удовольствием… Все ж тянет в родное место? Тянет, тянет, по глазам вижу, — засмеялся дед Григорий и тут же укоризненно глянул на жену. — Что ж ты, Варвара? Гость с дороги, голодный…

— Я сейчас, сейчас! У меня все готово, — ответила старуха и мелкими шажками ушла в дом. Мы присели на мокрую от росы скамью у крыльца и некоторое время молчали, потому что я не знал, как начать разговор, который так или иначе коснется прошлого. Война взяла из этого дома трех веселых парней и по жестокости своей не вернула ни одного. Старики долгие годы отказывались верить, что пробитые пулями, смятые танками, пропавшие без вести уже не вернутся в отчий дом.

— Так и живете? — наконец спросил я.

— А что? Живем… Я теперь, мил человек, вроде начальника. Над пчелами… Копаемся помаленьку.

— В поселок не думаете?

— А что поселок? — старик вздохнул: видно, не я первый спрашиваю. — Надо было сразу, как все, да старуха вон… Вдруг, дескать, явится кто из сынов, а нас тут нет…

— Все ждали?

— А кто не ждал? — вопросом ответил старик. — Сердце на замок не закроешь. Я сам в гражданскую сколь раз без вести пропадал, почти мертвый был. То шашкой секанут, то пулю словишь… Да чего там говорить! Пошли лучше в дом…

Дед Григорий поднялся и зашаркал валенками по песку. Тяжело скрипнули ступени старого крыльца.

Бабка Варвара хлопотала у стола, она уже успела нарядиться в новую кофту и широкую цветистую юбку.

— Рубаху-то хоть накинь, — шепнула она старику.

В доме чисто и уютно. Недавно крашеный пол отражает солнечный свет, и яркие блики дрожат на стенах. Три больших портрета, увеличенные заезжим фотографом, глянули на меня с переднего простенка. Дмитрий лукаво улыбается, как отец. Михаил с Иваном строги и серьезны, только пилотки лихо сдвинуты набок и в кольца закручен черный волос.

«Ну, как вы тут?» — словно спрашивают они. Если бы действительно спросили, то что ответить, о чем рассказать из моей личной жизни? Как в сорок втором брели мы, шестеро лебяженских мальчишек, под причитания матерей до разъезда, навстречу густой метели и полной неизвестности… Как после бывал я в Лебяжьем только гостем, в отпуске… Как не осталось никого из ближних в Лебяжьем, но меня все равно тянет сюда, особенно в минуты, когда надо решиться на что-то или просто навалится грусть-тоска…

— Хоромы наши еще ничего, — говорит меж тем дед Григорий и притопывает на широкой половице. — Крепкий еще домишко… Да ты проходи, к столу давай. Своим лекарством попотчую, на меду да на травах. Ядреная штука, мил человек!

К столу так к столу. Садимся и смотрим, как бабка Варвара добывает черным ухватом чугунки из печи. В графине на столе розовеет на солнце настойка. Дед Григорий наполняет стаканчики, поднял свой, поклонился жене.

— С гостем тебя, Варвара Алексеевна.

— И тебя с гостем, — ответила она тоже с поклоном, отпила глоток, поморщилась. — На меду, а горько…

— Делом каким занимаешься? — спросил Григорий Петрович.

— Да все тем же. Сталь варю.

— Жаркая работенка, — заметил старик и давай расспрашивать, как оно да что.

— Я думала — мосты строишь, — сказала вдруг бабка Варвара.

— Почему мосты? — удивился я.

— Да это я так, — смутилась старуха. — К слову пришлось.

— Дело тут такое, — поясняет Григорий Петрович. — Мостки через речку порушились, надо бы поправить, а одному несподручно. Нам-то они ни к чему вроде, а народ ходит, грибники вот маятся. У меня и матерьял припасен.

— Так в чем же дело! — отвечаю. — Такой мост построить можно…

Мы еще посидели за столом, вспомнили, кажется, всех, кто жил в Лебяжьем, кому какая судьбина выпала. Потом пошли на берег речки. Старые мостки правда сгнили, перильца обрушились, а для перехода брошены в воду скользкие камни. Мы принесли со двора длинные сухие слеги, и дед Григорий стал плановать, куда столбики заколачивать, как ловчее настил укладывать.

— Отец, чего ты копаешься? — не выдержала бабка Варвара. — Аль дворец ладить собрался?

— Всякому делу свой расчет, — строго заметил он и опять зашаркал валенками.

Пока мы работали, бабка Варвара то сидела рядом, то носила нам из погреба холодный квас.

— Перильца-то гладенькие делайте, а то руку кто занозит, — подсказывала она.

Мостки получились куда с добром. Дед Григорий на это сказал:

— Вот и хорошее дело сотворили. За это, мил человек, по сорок грехов с нас спишется… В поселке заделье у тебя какое или просто так?

— Просто так… Посмотреть…

— Ну и молодец. А то ведь больше с корыстью едут. Взять чего у родни…

Дед Григорий повел меня смотреть сад, где каждая ветка гнулась под тяжестью плодов. Старик рвал яблоки, смородину, крыжовник, я пробовал все подряд, похваливая.

— Куда вам столько? — не удержался я, оглядывая готовый урожай.

— Для дела, — хитро прищурился старик и пояснил. — Школьники завтра нагрянут припас в свой интернат готовить. Шумный народ, скажу тебе. Все про сынов расспрашивают, не одну тетрадку исписали… Каждый год садом их потчую. Не пропадать же добру, я так думаю.

…Я пробыл у стариков весь день и только на утро засобирался в дорогу. Опять туман стекал в низины, блестела листва на деревьях. Готовя завтрак, бабка Варвара то и дело поглядывала в окно, потому что через Лебяжье уже прошел поезд, и, может быть, кто-то сошел на пустую платформу и бредет сейчас старой зарастающей тропой, слушая спелую тишину августовского утра.

— Ты ешь, больше ешь, — настойчиво просила старуха, подкладывая мне пышные ватрушки и подливая молока.

Мы распрощались, я уже вышел за калитку, но бабка Варвара окликнула, подала сверток.

— На дорожку возьми. Перекусишь где у ручья…

— Тут же совсем рядом, — стал я отказываться, но она не отступала.

— Возьми-возьми… Мало ли что.

Я ушел с этим теплым свертком, а когда оглянулся, то бабка Варвара все еще стояла у калитки и смотрела мне вслед.