Билет на скорый

8. ЛИСТОПАД

Алексей сразу заметил брата: Иван стоит у газетного киоска, вертит головой и зыркает глазами по вагонам.

— Ваня! — крикнул Алексей. — Я здесь, Ваня!

Брат сорвался с места и побежал навстречу, тяжело бухая сапогами по бетону платформы. Он с ходу обнял Алексея, ткнулся губами в щеку. От Ивана шел бензиновый и земляной дух, словно он только что воротился с поля и был еще полон рабочего жара.

— Ничего, Алеха, ничего! — быстро заговорил Иван. Он чуть отстранил брата, разглядывая белое до синевы лицо, слишком большие поэтому и темные глаза. — Эк тебя загнуло! — вздохнул Иван, но тут же улыбка растеклась по круглому его лицу. — Главное кости целы, а мясо нарастет. Наша порода из крепких. Деда взять для примера… Да что тут говорить, сам знаешь.

Иван подхватил чемоданы и поволок к мотоциклу. Алексея он усадил в коляску, до головы укрыл брезентовым пологом. Тихо урча и покачиваясь, мотоцикл выбрался из сутолоки привокзальных улиц на просторную дорогу, и сразу прохладный ветер захлестнул дыхание, высек слезу.

Уже развиднелось и по бокам дороги далеко просматриваются березовые колки, а меж ними желтое жнивье. На березах лист еще зеленый, но осина вся уже засветилась, заполыхала, травы на высоких местах пожухли. Прямо навстречу тихо поднимается усталое солнце — без летней яркости, вроде бы меньшее в размере. Алексей смотрит по сторонам, узнавая знакомые повороты дороги и близкие перелески, но думает он сейчас о том, что все неожиданно случившееся с ним подходит к какому-то логическому завершению, обретает устойчивость в сознании. Через его жизнь проведена черта, резкая грань, по одну сторону которой осталось все, а по другую, теперешнюю, — почти ничего, одна только долгая неуемная боль…

Еще несколько дней назад, собираясь в дорогу, он не понимал, может ли это изменить что-нибудь и помочь, и только подчинился совету медиков. Но ожидание перемены маяло его всю дорогу, как надежда на чудо.

Иван вдруг сбавил скорость, подвернул к обочине.

— Давай, Алеха, передохнем малость и покурим.

— Какое мне курево, — глухо отозвался Алексей и отвернулся. Ему хочется заплакать — громко, навзрыд или ткнуться лицом в землю, оглохнуть и не слышать ничего, ни расспросов, ни советов, ни сочувствий. Расспросы, он считает, не участие, а самое простое любопытство, сочувствие — оскорбительная жалость к слабому, совет — ни к чему не обязывающие пустые слова…

— Тогда я один покурю, — Иван плюхнулся на росную траву, достал папиросы, спички. — Садись, Алеха, рассказывай.

— Я же писал тебе. Обо всем писал…

— Писать — одно, говорить — другое, — лицо брата стало злым. Алексея всегда удивляли эти почти мгновенные перемены. Только что брат улыбается — простовато и доверчиво, но вот уже брови сдвинуты, нижняя губа прикушена, глаза остры и сверлят одну точку.

— Мы испытывали новую установку. В принципе новую… Детали, надеюсь, тебя не интересуют?

— Меня ты интересуешь, а не твоя физика, — тут же уточнил Иван. Он бросил недокуренную папиросу, каблуком вдавил ее в землю и закурил новую. — Ты, Алешка, так расскажи, чтоб понять мне: глупость была с твоей стороны или еще что… Алешка ты Алешка! — и опять перемена в лице: старший брат уже добр и снисходителен, как всякий старший брат.

— Если без подробностей, то установка распряглась, хотя ее обхаживали и светила, и мы, рядовые граждане науки. Это, Ваня страшно серьезное дело, когда опыт выходит из-под контроля.

— И ты пошел запрягать? — не поймешь, шутит Иван или пытается попасть в тон разговора.

— Вроде того… Надо было открыть дверь в первую камеру. Она вот такая, — Алексей развел руки, показывая толщину двери. — Потом проскочить вдоль стенки метров шесть до другой двери. Там щит блокировки. Наверное, от жара заклинило автоматику, но все там горело настоящим синим огнем. Вот и все…

— Значит, добежал?

— Туда добежал, а назад вынесли.

— Но почему ты? Почему?

Этот вопрос Алексею задавали уже много раз. Спрашивали в больнице, когда чужая кожа закрыла обгорелые места и стала своею, когда он мог уже соображать, чтобы ответить. Спрашивали и потом, когда через полгода он вышел из больницы призраком с черными ввалившимися глазами, неуверенной походкой, осторожными движениями и самыми мрачными мыслями относительно будущего. Ему говорили, что он совершил подвиг ради науки и тут же спрашивали: а почему он? Теперь вот Иван ждет вразумительного ответа.

— Почему я? Наверное, быстрее сообразил или ближе стоял, — Алексей пожимает плечами. — Тогда об этом нельзя было думать, некогда было. А теперь мне какой интерес разбираться. Теперь я временно пенсионер, и этот год еще надо прожить… Странно, Ваня. Чтобы совсем полюбить жизнь, надо ступить на самый-самый ее край. Дальше ничего, пустота, мрак…

— Зря ты так. Совсем зря! — строго и повелительно отрезал старший брат. — Выбрось глупости из головы и смотри веселее.

— Хорошее веселье… Не волноваться, не торопиться, не напрягаться. И остальное: нельзя, нельзя и опять нельзя…

А что можно? Можно дышать, можно смотреть, можно думать. Тоже много, если отмерять от того же края. Но это еще надо понять, а понять трудно, если вообще возможно…

Она прибежала в больницу сразу же; в глазах боль, страх, ужас. «Мы же только вчера были в кино! Как же так? Почему? Зачем?» — спрашивала она и все рвалась в палату — только глянуть на Алексея, убедиться, что он жив. Ее не пустили, хотя она кричала, требовала, умоляла. Так ему потом рассказывали… Она приходила каждый день и часами смотрела на него через дверное стекло. Так ему потом рассказывали…

Когда ей первый раз разрешили зайти в палату, Алексей подумал, что вот есть в мире человек, которому он дорог. Она говорила, говорила, путаясь и теряя мысль, но в тот момент главное было не в стройности и четкости мыслей. Она убеждала, что это ничего, поправимо, что она любит, что она… Зачем-то вспомнила в подробностях первую их встречу: что он сказал ей, что она подумала о нем, что ответила. В тот день, как она помнит, весь мир был удивительно чист и прекрасен…

Каждый день Алексей считал, через сколько у нее закончится работа, когда она выйдет из своей лаборатории, сколько минут надо троллейбусу, чтобы пересечь город и довезти ее до больницы, сколько секунд надо, чтобы набросить белый халат, на ходу глянуть в зеркало, поправить волосы и подняться с первого этажа на второй и открыть дверь в палату…

Но вдруг что-то произошло, а что — он не понимает и по сей день. Только она стала приходить все реже и реже, ссылаясь на адскую работу в связи с неудачей эксперимента, на усталость, дальнюю дорогу. Однажды она не пришла совсем. Не пришла и все. Конечно, она ему ничем не обязана, разве только тем, что в их отношениях было что-то больше обычного знакомства и общего дела…

Перед отъездом Алексей написал ей длинное письмо, сумев, как ему казалось, высказать свою точку зрения на ситуацию, в которой они оказались волею случая, — все это логично, доказательно, конкретно, как рабочий отчет. Ответа он не получил, хотя ждал, как никогда…

— Дела! — протяжно сказал Иван, нарушая долгое молчание. — Сами врачи что говорят? Будет поправка?

— Врачи — большие оптимисты.

Они поднялись и поехали дальше. Иван внимательнее обычного смотрел на дорогу, словно там был ответ на один только вопрос: как же быть Алешке дальше, как жить остальную жизнь, да и какая это к чертям жизнь, если в двадцать шесть лет тебе сказано: нельзя! Ну ладно, думает Иван, согласен, что и в самой большой науке случаются всякие оказии, как в обыкновенной деревне. Но почему именно Алешка? За что?

Иван вспомнил, как в последний свой приезд, дело было прошлой осенью, тоже в пору листопада, Алексей ночь напролет хвалился своей работой и почти серьезно убеждал брата, что в самой скорости мир узнает его, Алешку, а через него и всю деревню Бугорки… Вот и узнал, будь ты трижды неладна!

На другое утро, проснувшись, Алексей долго лежал с закрытыми глазами, наслаждаясь тишиной и покоем. А когда поднялся, в окна уже било солнце, от этого чуть-чуть звенели стекла.

Иван и жена его Наталья ушли на работу, оставив ему на столе под полотенцем завтрак: молоко, яйца всмятку, рассыпчатый домашний творог, обильно политый сметаной. Есть не хотелось, но Алексей заставил себя — скорее из желания не обидеть хлопотливую Наталью. Вчера, увидев его, она заплакала. Иван сразу рассердился, сказал, что и без ее слез тошно.

— Я ж собиралась зимой на свадьбе плясать, — стала как бы оправдываться Наталья.

— Будет еще свадьба! И ребят поболе нашего Алешка нарожает, — это Иван на то намекнул, что своих детей у них не было…

После завтрака Алексей вышел на крыльцо и стал слушать осеннюю жизнь деревни. На улицу ему не хочется. Вчера под вечер прошелся из конца в конец и стало неприятно: все смотрят жалостливо и печально, как на калеку.

Над головой шумит усыхающей листвой тополь, посаженный еще до его рождения, могучий и морщинистый. Ветер сдувает листья, и они, лишенные опоры, бестолково мечутся в воздухе, а их шорох похож на испуганный шепот… Вот упадет последний лист и что-то случится, обязательно должно случиться, — загадывает Алексей и сердце тоскливо сжимается, как бывает во сне: надо куда-то бежать, что-то сказать, а не получается, все выходит из подчинения. А тут еще из маленького приемника, который он вынес на крыльцо, гулкий и грустный голос певца: «Умру ли я — и над могилою гори-сияй, моя звезда…»

«Наверное, я схожу сума!» — испуганно думает Алексей и хватается за голову, чтобы унять неприятные мысли. Но ведь надо же что-то делать! Надо что-то делать… Чтобы забыться, обмануть себя. Не успокоить, а хотя бы обмануть. Иначе скоро завоешь и станешь звать на помощь, как заблудившийся в лесу… А может, было бы лучше, если бы все кончилось сразу, в тот же день? Не было бы этой жуткой неопределенности… Тот день… Все они пришли в лабораторию как на праздник, торжественные. Старик Стариков, руководитель группы, еще раз объяснил, что делать каждому и где находиться. А через шесть с половиной минут… Это хорошо, что он не растерялся, не заметался, как другие. Он как будто знал, что может произойти, поэтому сразу кинулся открывать камеру. Теоретически взрыв мог быть на восьмой минуте или чуть позже…

Так прошел день до самого вечера, и Алексей обрадовался, когда с работы вернулась Наталья.

— Вот бросили тебя тут… Что ж делал-то день-деньской? — спросила она. — А мы на току все, на току. Хлеба прямо страсть! Уж так обхаживаем его, так обхаживаем, что твое золото драгоценное. С полста машин, поди-ка, на элеватор отправили — и что ты скажешь? Почти не уморилась.

Алексей улыбнулся: любит Наталья хвалить всякую работу. Заметив улыбку, она сказала:

— Вот и засмеялся! А то горюет и горюет… Да теперь-то с такими-то докторами из мертвых живых делают. Вот случай был в Белогривах, сказывали мне…

Что произошло в деревне Белогривах, Алексей не успел узнать. Пришла соседка бабка Стеня.

— Что ж такое деется? — начала она с порога. — Сено — опосля, дрова — опосля. Слышь, Натаха?

— Слышу да не пойму. Скажи по порядку.

— Скажу, — ответила бабка Стеня. — За сказ денег не берут. Председатель, грю, хитер бобер. Не счас, грит, дров доставим, а с неделю, грит, погодя.

— Неделя не велик срок, — заметила Наталья.

— Знамо не велик, — согласилась старуха и тут же забыла про дрова. — Чевой-то Лексей все на крылечке сидел? Я уж забоялась. Заснул, думаю себе, и как есть простуду поймает. По осени-то простуда и в горячей бане живет… А ведь груздь опять попер! — добавила бабка Стеня без всякого перехода. — Слышь-ка, Натаха, другой слой груздь пошел! Страсть, сказывают, груздей-то! Вот и думаю себе: был бы здоров Лексей — уж натаскал бы брательнику закуски на зиму.

— А чего, и натаскает! — обиженно и с вызовом ответила Наталья. — Только что плановали. Хочу вот бочку в озере замочить.

«Добрый ты человек, Наталья! — подумал Алексей, благодарный за наивную защиту его беспомощности. — Только ведь придется пойти за этими груздями, иначе бабка Стеня нехорошо подумает о нас. Обманщики вы, скажет бабка Стеня».

— Так что готовь корзину, Наташа, — сказал он, когда старуха ушла.

— Да ты что! Я ж просто так, к слову.

— Нет, нет… Я и сам хочу. Дорога не дальняя.

— Горе ты мое! — вздохнула Наталья и вдруг спросила: — Со свадьбой-то как у вас? Или разладилось?

Алексей не ответил, а переспрашивать Наталья не стала.

Ужинали без Ивана. Он явился близко к полночи, насквозь пыльный, долго фыркал в сенях над умывальником, а Наталья только успевала подливать горячей воды.

— Долго нынче, — сказала она. — Другие мужики давно с поля вернулись.

— В моем звене до росы комбайны не глушат, — ответил Иван, и брату: — Слышь, Алеха, не нашли еще средство от лысения? Видишь, мне чесать уже нечего.

— Вроде бы ищут…

— И на том спасибо… Чем занимался, брат Алеха?

— Да так, бездельничал… Завтра за груздями пойду. Бабка Стеня говорит: страсть груздей.

— А что? — оживился Иван. — Дельно придумано.

— Сиди уж, — вмешалась Наталья. — Его ветром валит…

— Вот ведь заладила… Ветер! Качает! Падает!.. Ты зубами, Алеха, скрипи, а свое делай, — Иван схватил брата за плечи, больно сдавил, притянул к себе, и глаза их оказались рядом. — Ты же лучше меня знаешь, что нельзя киснуть. Иначе…

И сразу замолчал, чувствуя, что говорить дальше на эту тему — только сыпать соль на рану.

В эту ночь Алексей долго не мог заснуть. Метался на широкой кровати и слушал неуемный шорох тополиной листвы за стеной… Там, в научном городке, под окном его комнаты тоже стоит тополь-пятилеток, но почему-то листья с него осыпаются неслышно. Или Алексей просто не обращал внимания? Наверное, так… Тут же подумалось о другом, о какой-то обиде на этот городок и его обитателей. И хотя Алексей убеждает себя, что зла ни на кого не держал и не держит, обида все-таки есть. Ведь получилось же так, что вместе с нею он выбросил из памяти все остальное. Совершенно все. Ведь я, вспоминает теперь Алексей, даже не дрогнул, когда сказали, что после аварии старик Стариков почернел от забот и спит через два дня на третий…

В эту ночь Алексею снились события пятилетней давности. Бывают же такие сны — длинные, в ясных подробностях, как кино, снятое про тебя и показанное тебе же. Он увидел себя в первом отпуске, здесь же, в деревне. Рано утром они идут с Иваном по зябкой и росной траве на покос… Алексей просыпался, таращил глаза в темноту, но стоило задремать, как снова продолжалось то же видение.

Утро было теплое, словно на дворе совсем не сентябрь. На краю деревни, куда вышел Алексей, все полно гула и лязга: с ночной стоянки уходили в поле тракторы и комбайны, метались мотоциклисты, и все это покрывал пронзительный визг пилорамы, поставленной тут же, у мастерской. Алексей подумал, что его появление здесь с корзиной совсем ненужная деталь страды, и, наверное, кто-то глядит уже с усмешкой или сердито ему вслед и говорит что-нибудь о горожанах, портящих деревенские нравы.

Лес встретил Алексея настороженной тишиной. Осень тут хозяйничала вовсю, перекрашивая все подряд, и было радостно смотреть на самую неожиданную игру красок и теней. Когда на солнце накатывалось облако, это многоцветье тускнело, меркло, но потом загоралось с новой силой. А с берез падали и падали золотые монетки, и не было им числа.

В жизни человеческой тоже бывает пора листопада. Для одних она наступает в отведенный природой срок, у других похожа на преждевременный заморозок. А у меня? — думал Алексей. Легко соглашаться с тем, что у каждого человека достаточно духовных и физических сил, чтобы устоять против беды, но где брать эту силу, если дело коснулось лично тебя, а не человека вообще? И я понимаю ее, поскольку сам не нашел такой силы… Он опять вспомнил их первую встречу. Это было на веселой студенческой вечеринке, но она почему-то говорила о чеховской грусти. Она определяла талант этого писателя тем, что он умел затронуть чувства, которые человек не любит выставлять напоказ и только настроение, стечение обстоятельств могут вытолкнуть наружу или неожиданную веселость, или беспросветную тоску… Ему нравилось, как она говорит, как пытается убедить. Он соглашался, и она радовалась… И вот один только случай, и все, совершенно все пропало, словно ничего и не было.

Первую семейку груздей Алексей обнаружил недалеко от опушки. Присев на корточки, он осторожно сдвинул листья, распутал траву, и из земли выглянул белый кругляш с темной точкой в центре. Срезав груздь, он тут же заметил другой бугорок, третий. Груздей и правда было много, они лезли прямо под ноги и хрустели при неосторожном шаге.

Медленно, зигзагами переходя от одной полянки к другой, Алексей все время чувствовал смутное беспокойство оттого, что никак не может понять чего-то простого и ясного. Присев отдохнуть на старый замшелый пень, он с удивлением заметил, что ветви деревьев напоминают сплетения труб и проводов той злополучной установки. Наверное, Алексею только казалось, что он забыл про нее. Он замер, закрыл глаза и сразу услышал прерывистый гул, всего на мгновение вспыхнуло что-то в памяти и пропало. Но Алексей успел понять. Какого же дьявола! — сказал он себе. Ты же первый вошел туда и должен был увидеть то, чего не увидели потом другие. А раз не видели — не поймут. Они же теперь трясут всю цепь процесса, но зачем это делать? Вот же стоит крепкий дом, а потолок в нем мокнет, потому что по небрежности в крыше оказалась маленькая, неприметная дырка… Если хорошенько просчитать…

Алексей по привычке полез в карман за блокнотом и ручкой. «Вот, — усмехнулся он, — я уже отвык носить в карманах бумагу. Если кому в городке сказать, что в такой момент у меня не нашлось самого простого карандаша, — засмеют!»

Подхватив корзину, Алексей повернул назад, к дороге. Шел он быстро, а потом побежал. Или ему только казалось, что бежит. Перед глазами опять стали вспыхивать и тут же гаснуть всплески яркого пламени, боль сдавила все тело. «Зачем я это делаю?» — мельком подумал он. Но отвечать не стал, иначе пришлось бы объяснять самому себе, что возникают обстоятельства, при которых надо поступать не волею рассудка, а даже вопреки ему.

Когда Наталья вернулась с работы, то испугалась: по всему полу горницы раскиданы листы бумаги, а Алешка, стиснув голову, сидит за столом как неживой. Наталья позвала его, но Алексей не ответил.

После этого прошла неделя, началась другая, и Алексею вдруг открылось, что вся дорога, по которой вел их старик Стариков, заканчивается тупиком. Глухим. Сперва Алексей не поверил этому и даже испугался, словно сделал что-то запретное. Еще три дня он шел по всем точкам этой дороги и опять получился тупик. Теперь сомнения не было, поскольку тот же Стариков не раз говорил, что завидует аналитическим способностям Алексея и его умению ходить по лабиринтам теории…

— Теперь ты остыл? — спрашивал Иван, когда толстое письмо было снесено на почту и отправлено. — Теперь не надо по ночам выключать у тебя свет?

— Теперь я буду спать, — устало ответил Алексей. — Теперь можно не торопиться, не волноваться… Может, там это покажется шуткой или бредом одичавшего физика, но я должен был это сделать. Хорошее слово: должен — и точка.

— Да иди она к чертям собачьим, твоя физика! — закричал брат. — Что ты измываешься над собой? Чего геройствуешь? — и уже тихо, совсем тихо: — Дурень ты, Алешка, чистый дурень. Сгоришь ведь…

— Умру ли я — и над могилою гори-сияй, моя звезда…

Тополь под окнами совсем уже облетел, и только кое-где чудом держались скрученные листья бурого цвета. В лесу тоже стало пусто и просторно. Ветру нет преграды, и он лютует, вздымая палый лист. Алексей уходит сюда прямо с утра. Тихий гул ветра напоминает, что ты в лесу не один, что рядом с тобой есть живая сила, которая выравнивает твое дыхание и делает легче шаг. Потому что ты от природы и она для тебя…

А погода начала портиться. Как-то незаметно нахлынули тучи, и мелко посеял холодный дождь. Враз заторопились в отлет птицы, сбиваясь в крикливые стаи. Деревня затихла и насторожилась в ожидании зимы.

Иван загнал свой комбайн на стоянку, напарился в бане и залег спать на целые сутки. Алексей стал было говорить шепотом и ходить на цыпочках, но Наталья сказала ему:

— Чего притих? Его и пушкой не поднять.

Уже с обеда Алексей то и дело поглядывал в окно, но почтальон приносила одни газеты. Посмотрев областные и районные новости, он надевал Иванов брезентовый плащ, его же резиновые сапоги и шел гулять — до околицы, за мастерскую, потом краем черного поля в лес. Там хорошо думается, только думы невеселые — о том, что назначенный ему годовой пенсионный срок скоро кончится, а заметного улучшения он не чувствует; о возможных последствиях своего письма и своих расчетов. Сколько ни добр старик Стариков, но он же непременно встанет на дыбы и расшибется в доску, чтобы отстоять свое. Его можно понять. Столько лет отдано идее и вдруг является кто-то и говорит: не туда идете, милые граждане, совсем не туда. Надо было свернуть, а вы шпарите прямиком, чтоб быстрее. Вы что, забыли: умный в гору не пойдет, умный гору обойдет…

Однажды, когда Алексей перестал ждать, пришла телеграмма с одним словом «Спасибо» и без подписи. А через два дня после этого вдруг прибежал соседский мальчишка с новостью.

— Дядя Алеша, там приехали к тебе!

— Кто? — всполошился Алексей.

— Не знаю. Старик какой-то на такси. Они хотели сюда ехать и чуть не застряли в грязюке. Чего им сказать?

— Скажи, что приду сейчас.

Парнишка убежал. Алексей натянул сапоги, запахнулся в просторный Иванов плащ и побрел на край деревни.

Это был Стариков. Завидев Алексея, он выбрался из машины и колобком покатился навстречу, лавируя меж темных луж. Наверное, Алексею надо было ускорить шаг, но он пошел еще медленнее и совсем остановился.

— Здравствуй, Алеша! — еще издали закричал Стариков. — Здравствуй, дорогой!

— Здравствуйте, Павел Сергеевич. Каким ветром занесло в мою обитель?

— Не говори, дорогой, не говори! — Стариков уже подкатился, обнял Алексея, запорхал вокруг. — Как ты, Алеша? Тебе лучше стало? Или так же тяжело?

— Тяжело, — признался Алексей и поморщился: опять жалостливость и охи-вздохи. Зачем? Ради приличия или не о чем говорить. Но тогда рассуждают о погоде, а не о здоровье.

— Слушай, Алексей… Ты же разбойник с большой дороги. Ты же, злодей, убил меня, голову снял, — помолчав, Стариков добавил: — Молодец ты, Алеша.

— Вы согласны, стало быть? — Алексей был готов к иному разговору на случай встречи со Стариковым.

— А куда мне старому дураку деваться? Я же действительно искал иголку в темной комнате и не догадался открыть окно… Твое предположение опять подтвердило истину, что всякая гениальность — в простоте. Только почему ты раньше молчал?

— Да потому что не знал, — ответил Алексей.

— Верю. Такое возникает вдруг. Как взрыв. У меня было однажды, только давно, очень давно…

— Может, в деревню пойдем? — предложил Алексей. — С братом познакомлю.

— Не могу, Алеша. Самолет через полтора часа, а дорога вишь какая.

— Как вы там? — спросил Алексей. — Или совсем вычеркнули меня за непригодностью?

— Не говори ерунду, — обиделся Стариков. — Что писем не писали — моя вина. Я всем говорил, что тебя на время надо выключить из нашей цепи. Полный отдых — душе и телу. Возможно, я ошибся, но это поправимо. Ты можешь завтра же получить десять телеграмм и десять больших писем с подробностями нашей жизни. Через неделю, на выходные, я могу явиться сюда во главе всего отдела… Только одно твое слово.

— И откроем в Ивановой бане филиал нашей лаборатории? — улыбнулся Алексей.

— Если понадобится — откроем… Твои расчеты, Алеша, я сразу же доложил на совете. Реакция, конечно, бурная. Директор ногами топал и кричал. Он же заводной, сам знаешь. Меня обозвал принародно старой калошей, поделом, конечно, и дал недельный срок на просчет всей программы. Кое-что уточнилось, исправилось, но ты молодец. Вундеркинд! Это не я, это директор так сказал. Он же и погнал сюда. На часы глянул, ага, в десять есть самолет. А ну живей, говорит, в аэропорт! Час тебе лету, там на такси, отдаешь нашему вундеркинду все эти бумаги, пускай дальше мозгами шевелит. А вечерним самолетом назад, в девять ноль-ноль быть на работе…

— Могли бы почтой переслать.

— Долго, Алеша. Дело не терпит, — сказал Стариков.