Билет на скорый

12. ПИСЬМО

Это было давно. Но сколько бы ни отдалялось давнее, оно всегда остается с тобой.

Каждый вечер Мишка выходит за околицу и ждет старика Потапыча, возчика молока, попутно доставляющего в деревню почту. Грядки к этому времени выполоты, другая работа по дому сделана. Теперь вот почту разнести, заработать полтрудодня — и конец летнему дню.

Если старик опаздывает, Мишка ложится на пыльный подорожник, закидывает руки за голову и смотрит в небо. Там пусто и тихо, как и на земле, только редкие облака тянутся неспешно к западу. Там война.

Всем носит Мишка письма, только себе никак не дождется. Мать обошла уж все ближние деревни с наивной верой, что кто-то из вернувшихся по ранению фронтовиков обязательно скажет, где ее муж. Но кто скажет? Домой мать ворочалась черная от слез и с ожесточением бралась за работу, чтобы забыться.

Как-то забрела к ним растрепанная старая цыганка со страшными пронзительными глазами. Мать накормила ее, дала теплые шерстяные носки и еще десяток яиц. За такую плату ворожба получилась долгая и обнадеживающая. Цыганка заставляла мать бросать колечко в блюдце с водой, смотреть в кособокое зеркало. По всем приметам выходило, что отец живой, вернется в деревню не иначе как героем и почему-то на самолете.

А кто-то принес из соседнего села удивительную новость. Будто бы одна девчонка залезла на крышу сарая и целый день смотрела на дорогу, по которой ушли мужики воевать. А вечером вернулся ее отец. Мишка решил испытать такое верное средство и несколько дней просидел на крыше. Ничего не случилось…

Солнце опускается совсем низко. Вдали слышно слабое звяканье молочных фляг.

— Гляди-ка! — удивляется дед Потапыч. — Уже приехали… А делов, парень, нынче было!

У старика каждый день что-нибудь случается. То гуж порвется, то колесо соскочит, то лошадь завезет его сонного в кусты и стоит в холодке, пока комары не доймут.

— Не густо ноне, — сообщает старик и, не слезая с телеги, бросает Мишке холщовый мешок.

Дождавшись, когда Потапыч уедет, Мишка вытряхивает содержимое мешка и быстро перебирает конверты и треугольники: нет ли от отца. Опять нет… Повздыхав, он принимается читать все письма подряд, чтобы первому знать новости с войны и из других мест. Никто в деревне не обижается на самоуправство почтальона. Оно и лучше. Если он вихрем влетает в избу, подняв письмо над головой, то все хорошо. Если же долго крутится возле двора, значит быть в доме горьким слезам.

Прочитав, Мишка складывает письма назад в мешок и идет в деревню. Улица у нее широкая, заросшая густым подорожником, крапивой и полынью. Посредине одна петляющая стежка. Раньше она была застроена сплошь, теперь же избы стоят далеко друг от друга. Не улица, а щербатый гребешок.

У крайней избы на завалинке сидит дед Максим. Раньше, заметив Мишку, он торопился навстречу, а теперь и головы не подымет. Когда бы ни видел Мишка, сосет Максим длинную цигарку из самосада, кашляет и сморкается. Максимовы сыновья воевали вместе, в одном конверте и похоронные пришли. Бодрый и резвый старик сдал, сгорбилась спина.

Ночью Максим сторожит колхозные амбары, а днем сидит и сидит под окошком. Если соберутся тут люди, старик вроде бы оживает, говорит скоро, вскидывая вверх белые пушистые брови. Разговор, конечно, про войну, про всякие новости, что доходят до деревни. Однажды Максима долго не было видно на привычном месте. Мать объяснила Мишке, что старик ходил в район покупать не то танк, не то самолет на помин своих сыновей.

Дальше будет изба Натальи. О ней Мишка, подражая взрослым, говорит так: подлая баба. Изба у Натальи ладная, крыша на ней свежая, тесовая. Прижился у подлой бабы проходящий человек и постукивает целый день топориком. А Наталья в каждом письме Федору, пехотинцу-гвардейцу, жалится на горькую жизнь: и изработалась она вся, и обносилась. На войне-то, пишет Наталья Федору, много, поди, разного добра валяется без присмотра. Пособирал бы и посылочку прислал, хотя бы ситчика на юбку. А сама еще бабкину холстину на солнышке проветривает, чтобы моль не побила.

— Вот напишу Федору! — все грозился Мишка. Мать, услышав про это, хотела отстегать его, но Мишка спрятался в репьях. Потом мать говорила ему:

— Федору и без этого тошно. Под пулей ходит. Воротится — пускай сам разбирается в Натальиной вине.

Мишка не послушался, написал. Теперь Наталья, завидев его, будто с цепи срывается. Хватает что под руку попадет и гонится за почтальоном на смех всей деревне.

— Так и поверил Федя твоей болтовне! — кричит Наталья.

А Мишка прочитал уже в письме, как грозится Федор голову отвернуть ей. Вот и лютует подлая баба.

Сегодня Наталье опять письмо. Мишка с опаской подходит к воротам, но она уже тут как тут, словно караулила. Швырнув письмо ей под ноги, Мишка улепетывает что есть мочи.

— Голодранец! Чтоб тебе в болото провалиться! Чтоб громом тебя разразило! — кричит она и бросает вслед Мишке комья грязи.

Только собрался Мишка двинуться на другой край деревни, как Герасим-водовоз сам навстречу. До войны был Герасим ухватистым трактористом, а теперь — водовоз, стариковская работа. Ставить на трактор его опасаются: на Герасима, как говорят в деревне, «находит». После контузии. Как схватит его, как скрутит, кричит Герасим, все порывается бежать куда-то, а ноги подкашиваются. И катается Герасим по земле, рвет рубаху, будто горит она.

Сейчас Герасим спокоен и весел. Выхватив письмо, тут же читает, азартно вскрикивает и топает сапожищами.

— Хорошее письмо принес, Мишка! — кричит Герасим. — Воюет братва, дает фашисту жару!

Пустая днем улица постепенно оживает. Перекликаются бабы, поливая грядки на огородах, тягуче скрипят журавли колодцев, дымят маленькие костры, на которых в чугунках варится молодая водянистая еще картошка. Прогнали табун, ребятишки с визгом гонятся за телятами и овцами, залучая их домой. Густая пыль неподвижно и долго висит в воздухе.

Постепенно гомон смолкает, и снова тишина обволакивает темные от старости дома, кособокие плетни, которые давно надо бы поправить, но некому. Из близкого березового леса волнами накатывает душистый жар.

Уже в темноте сидит Мишка на крыльце у тетки Прасковьи и ждет, когда она подоит корову, чтобы прочитать ей письмо. Сын Прасковьи каждый раз пишет одно: не беспокойся, от фронта я далеко. Мишка знает: он — разведчик, но Прасковья верит письмам. Слушая Мишкино чтение, она крестится, утирает слезы, а после поит почтальона парным молоком.

Когда Мишка возвращается домой, около их избы на лавочке сидит соседка Настя и бренчит на балалайке, а девчонки перед нею бьют пыль босыми ногами и разноголосо поют частушки про любовь.

— Веселая ты, Настя, — скажет кто, а она в ответ только смеется.

— А чего мне не веселиться? Проводила своего ирода — вроде в рай попала.

С мужем Настя жили плохо. Ругались, дрались на посмешище людям. Но потом «ирода» убьют на фронте, и Настя будет так голосить, так причитать, что долго женщины станут говорить:

— Вот и пойми нас, баб…

Мать зажигает маленькую коптилку и собирает на стол немудреный ужин. Мишке некогда ждать, когда остынет картошка, он катает ее по столу, сдирает кожуру и торопливо глотает горячие куски. Мать сидит напротив, положив на стол большие, совсем не женские руки, и смотрит на Мишку.

…Однажды была такая же вечерняя пора и также долго катилось солнце к дальнему лесу на покой. Дед Потапыч пересказал, сколько разных историй приключилось с ним в дороге, и бросил на землю холщовый мешок с горем и радостями. Прямо сверху лежало отцово письмо. Мишка долго и затаенно смотрел на мятый треугольник, не решаясь прикоснуться к нему. Может, это сон? Может, это чудится Мишке и никакого письма нет? Он закрыл глаза и открыл их, но письмо лежало на месте.

Подхватив мешок, Мишка летит через всю деревню, едва касаясь избитыми и жесткими подошвами земли.

— Письмо! Письмо! — ошалело кричит он, распугивая гусей и кур, и удивляется, почему такой длинной стала дорога до колхозного тока.

— Письмо! Письмо! — и кажется Мишке, что весь мир остановил свое вечное движение и ждет, когда промелькнут мимо Мишки избы, огороды, крапивные заросли.

— Письмо! Письмо! — бежит Мишка с пригорка, а женщины на току, бросив вертеть ручки веялок, с тревогой ждут его.

В голос заревела мать, едва прочитала первую строчку: радость, как и горе, тоже способна оглушить человека. Потом все вместе стали разбирать корявую карандашную весть про немецкий плен, лагеря и партизан. И каждая в эту минуту думала о своем — о живых, которые пишут, и о тех, кто уже отписался…

А Мишка отошел в сторонку, лег на теплый ворох отвеянной пшеницы и стал смотреть, как высоко в небе плывут на запад тихие облака. Сесть бы сейчас вон на то кудрявое облако и унесло бы оно Мишку к отцу.

Вдруг очень ясно припомнился ему такой же яркий день и тенистая тропка в лесу. Он, Мишка, совсем еще маленький, идет этой тропкой и несет в узелке бутылку молока, пяток яичек и краюху теплого хлеба — обед отцу. За лесом гудят тракторы и комбайны, волнами ходит спелая пшеница.

— Смотрите! — кричит кто-то. — Человек идет!

Отец поднимает Мишку на высокий мостик комбайна. В просторном бункере хорошо, там пахнет спелым зерном, а если подставить ладошки под струю пшеницы, то она будет рассыпаться веселыми брызгами.

…Это было давно, но сколько бы ни отдалялось давнее, оно остается с тобой навсегда.