Билет на скорый

4. БЛАЖЕННЫЙ

Время от времени в научно-исследовательский институт растениеводства приходили странные письма из какой-то деревни Ивантеевки от какого-то Кувайкина. Колхозный агроном просил рекомендаций и советов или делился своими маленькими наивными открытиями. Но больше в его письмах — отклики на печатные труды сотрудников отдела зерновых, руководимого Никоновым. Кувайкину хотелось спорить, но делать этого он не умел и срывался на грубость и ехидство по поводу малейших неточностей.

Ответы на письма обычно составляет один из младших научных сотрудников. Большое спасибо за информацию… Ваши ценные замечания учтем в дальнейшей работе… Не надо открывать Америку… И так далее. Никонов размашисто подписывается, улыбаясь при этом. Кувайкина он представляет мужиком себе на уме, склонным к служебному рвению, но неудачником и завистником. Свои письма он сочиняет по ночам, озираясь и горбясь над бумагой. В самых зловредных местах Кувайкин радостно шлепает себя по лысине. Нос у Кувайкина, должно быть, острый, лицо худое и бледное, а рост выше среднего. Будь Кувайкин приземистым и плотным, буквы у него получались бы крупные и круглые, а не малюсенькие клинышки, да еще с наклоном влево…

Однажды Никонова вызвал директор и, ни слова не говоря, положил перед ним серую картонку. К ней, как в школьном гербарии, были приколоты три обыкновенных пшеничных колоска и три необыкновенных — в несколько раз крупнее. Колосья еще зеленые, едва начали пухнуть от налива, но труда не составляло представить, в каких гигантов превратятся они к положенному сроку.

— Что это? — прошептал Никонов чуть слышно. — Откуда это?

— Из какой-то Ивантеевки, — ответил директор.

— От Кувайкина?!

— Да. Вы знаете его?

— Частично, — смутился Никонов. — По письмам.

— Надо кому-то поехать, — сказал директор.

— У нас плановая тема горит, — попытался возразить Никонов. — Буквально некого послать.

— Какай еще тема! — рассердился директор. — Вы что, ничего не видите за этими колосками? Может быть, в них наше будущее? А если некого послать — езжайте сами. И завтра же!

На другой день Никонов отбыл в командировку. Промаявшись сутки в душном поезде, он пересел в столь же душный автобус, полный корзин, чемоданов, сумок. Автобус проворно уминал пыльный проселок, по сторонам тянулись поспевающие хлеба, или прямо у дороги толпились большеглазые подсолнухи. Проезжали какие-то сморенные жаром деревеньки, то стоящие в лесу, то на открытом месте.

— Скоро ли Ивантеевка будет? — спросил Никонов соседа, давно небритого мужика в сером картузе.

— Теперь недалеко, — ответил тот. — Вот будет Николино, а там двенадцать километров останется. Вы что, в гости или по делу в Ивантеевку?

— По делу, — вздохнул Никонов. — К агроному Кувайкину еду.

— Тогда понятно, — многозначительно заметил мужик, подмигнул Никонову и засмеялся. — Тоже за черепками или за чем еще?

— За пшеницей… Он какую-то необыкновенную пшеницу вырастил. Не слышали?

— Про пшеницу сказать не могу. Не было слуха.

Сразу же за Николино автобус вдруг задергался, загрохотало по днищу, заскрежетало. Шофер выключил мотор и резко затормозил. Нырнув под машину, он позвякал там железом, выбрался наружу и объявил:

— Кардан оборвало, дорогие граждане. Вертайтесь в деревню и ждите другой рейс…

— Дорога-то прямая до Ивантеевки? — спросил Никонов того же мужика.

— Пешком? Не терпится? Тогда сворачивай вон за той березкой и шпарь до самого бугра. Оттуда Ивантеевку уже видать.

— Спасибо, — поблагодарил Никонов. Он подхватил портфелик, щелкнул зажигалкой, окутался облаком сигаретного дыма и бодро пошагал в Ивантеевку.

За корявой березкой точно был сверток. По старой дороге давно не ездили, и она уже порядком заросла. Здесь пряно пахло июльским разнотравьем, над пестрым лугом густо плавали голубые стрекозы, тяжелые шмели качали головки цветов, а невидимые кузнечики щеголяли друг перед другом в бойком своем мастерстве. Редкие раскидистые березы стояли неподвижно, лишь изредка по их вершинам пробегала мелкая дрожь, будто встряхивались они, прогоняя жаркую сонливость.

Никонов выбрал густую тень у дороги, сел отдохнуть. Мысли его опять вернулись к Кувайкину. Вот же зловредный человечина! Прислать такой дивный гостинец — и ни слова пояснения, хотя бы намек. Не иначе, как хитрости заводит, заманивает. А чего хитрить? Если ты праведным трудом вывел уникальный сорт, то чего же таиться? Но не верится, чтобы в одиночку можно было изменить что-то в нашем устоявшемся мире. Нас вон целый институт…

Никонов расстегнул портфель, достал серую картонку с колосками и снова начал разглядывать их. Что это один и тот же сорт, тут он готов голову заложить. Просто каким-то образом нарушены определенные природой параметры роста. Среди людей тоже встречаются великаны, но от этого человечество в целом не меняется. Конечно, было бы куда как здорово закрепить найденную ненормальность в постоянное качество. Это открытие стало бы важнейшим среди всех важных. Но ведь только на подступы к нему нужна целая жизнь, если не больше. Может быть, только в будущем, когда наши знания умножатся…

Дойдя в рассуждении до будущего, Никонов вздохнул: что-то часто в последнее время все непонятное и трудное он отсылает в даль грядущего.

Никонов не заметил, как собрался дождь. Он переждал его, сидя под деревом, и уже потемну, с остервенелым равнодушием шлепая по грязи, выбрел на огни Ивантеевки. Свернул к первому же дому и в темных сенях долго нащупывал дверь, за которой галдели ребятишки. Горбоносая худая старуха встретила Никонова любопытным прищуром глубоких глаз.

— Я, конечно, извиняюсь, — заговорил он. — Под дождь попал…

— Проходи, чего там… Кыш, оглашенные! — прикрикнула старуха на тройку ребят-малолеток.

«Называется, приветила путника!» — чертыхнулся про себя Никонов и взялся за дверную скобу. Но уходить в темень незнакомой деревни ему не хотелось. Старуха поняла это.

— Да проходи ты, чего толчешься! — сказала она. — Чаем напою, а потом спрос учиню, кто ты такой и откуда.

За второй или третьей чашкой чая, уже изрядно вспотев, Никонов спросил старуху про Кувайкина: что он за человек?

— Петька-то? — оживилась старуха. — Блаженный он.

— Это как? — заинтересовался Никонов.

— Да так. Блажь на Петьку находит, — старуха понизила голос. — Вот сам посуди… В позапрошлом годе цельное лето, цельные каникулы старый курган копал. Страсть земли переворочал, как каторжанин какой. А чего добыл в том кургане? Бляшки зеленые нашел, разные бусинки, черепки от горшков да две сабли, ржой побитые. Мущинское ли дело черепки собирать, а? Как дите малое… Еще опыты разные делает. Избу провонял, зайдешь — дух зашибает.

— Опыты? — насторожился Никонов. — Это какие такие опыты? Не с пшеницей ли?

— Про пшеницу не скажу, не знаю. Сухую траву в ступке толчет, в печи парит. Мать, слышь, у Петьки хворая. Оскользнулась на порожке, ударилась спиной и другой год лежкой лежит…

«Час от часу не легче», — подумал Никонов.

Спал Никонов в прохладной боковухе. Кажется, едва задремал, как услышал приглушенный разговор.

— Петька ж ты Петька! — сердито выговаривала хозяйка. — Чего ты народ булгачишь! Себе спокою нет, так бог с тобой. А человек вон какую даль ехал…

— Будет тебе, Сидоровна, будет! — частил ломкий мужской голос. Это и был Кувайкин. Когда Никонов заснул, старуха не утерпела, сбегала к агроному, и вот он явился ни свет ни заря. — Ты хоть покормила его, Сидоровна? С дороги-то, говорю, кормленый он у тебя или голодный?

— Вот не сказал бы ты, Петька, не догадалась бы я!

— Не серчай, не серчай, Сидоровна. К слову спросил. О чем таком разговор у вас был? Про меня спрашивал?

— Да кое о чем спрашивал, — подал голос Никонов и вышел из боковухи. — Здравствуйте. Я Никонов.

— Здрасте! — торопливо ответил агроном. — Как доехали?

— Почти удовлетворительно, — ответил Никонов и стал бесцеремонно разглядывать Кувайкина. В своих предположениях о его внешности Никонов почти не ошибся. Высок, худ, бледен. Глаза внимательные, настороженные.

— Я тут извелся весь в ожидании, — сказал Кувайкин. — Какое же ваше мнение будет, товарищ Никонов? Насчет открытия Америки намекнете или что подобное? Кстати, когда подписываете письма, обращайте внимание на ошибки. А то можно оказаться в глупом положении.

При этих словах Кувайкин глядел на Никонова дерзко и вызывающе. Слушая его, Сидоровна беззвучно хлопала себя по бедрам.

— Вот что, Петр Николаевич, — ответил ему Никонов с внушительностью, на какую только был способен. — Впрочем, мой возраст позволяет называть тебя Петей… Так вот, Петя, давай договоримся, давай условимся обходиться без грубостей. Я приехал по делу, взаимно интересному для нас, и тратить время на пустопорожние разговоры не намерен. И еще. Лучше будет, если вопросы стану задавать я. Так мы скорее познаем истину или вразумим ее. Согласен?

— Да пожалуйста! — мотнул головой Кувайкин и зачастил: — Только хочу предупредить вас, товарищ Никонов, что сам я ничего понять не могу. Сплошная загадка, тайна какая-то.

— Я так и предполагал, — невозмутимо ответил Никонов.

Кувайкина начинало разочаровывать поведение Никонова.

«Да он что? — с возмущением думал он. — Ничего не понимает или не хочет понять? Или, может, так надо? Чтобы вламываться в неизвестность, нужна сила. Она есть у этого Никонова?»

Но так Кувайкин только думал, не решаясь сказать вслух: надо еще поглядеть, как поведет себя этот самоуверенный посланец науки.

— Я так и знал, — повторил Никонов. — Я так и предполагал. Об этом красноречиво свидетельствовало отсутствие письма.

— Но товарищ Никонов!

— Что ты заладил! Меня зовут Анатолий Петрович. Но не в этом суть. Через неделю я должен положить на стол отчет о твоем феномене. Понимаешь?

— Ага! — довольно засмеялся Кувайкин. — Директор погнал. А сами бы не догадались! А сами бы опять насчет того, что спасибо за внимание к нашим скромным трудам… Кстати, что за дуралей составлял мне письма? Я хотел бы направить ему послание. Для знакомства.

— Все это потом, — нахмурился Никонов. — А теперь вот что. Где растет твоя пшеница? На опытной делянке, в палисаднике, в цветочном горшке?

— В поле растет…

— Что?! Целое поле? — Никонов подался вперед.

— Нет, не целое. Один край. Только полоска.

— Тогда начнем с осмотра места происшествия, как говорят криминалисты. Кстати, я слышал, ты увлекаешься травами. Это связано с пшеницей?

Кувайкин зыркнул глазищами на старуху Сидоровну.

— Травы — это мое личное! — резко заметил он.

— Прошу прощения за невольную иронию, — быстро поправился Никонов. — Только один вопрос: что говорят врачи? Может быть, нужна наша помощь?

— Ничего вразумительного они не говорят… За два лета я все леса и поляны обшарил. Этой зимой точный адрес узнал. У одного старика такое же было. Опоздал… Бабка, которая старика лечила, померла. А он только помнит, что приносила она из лесу рыжие кустики с кровяными цветками и тремя колечками у корневой шейки… Ищу вот. А пока за няньку, за сиделку, за стряпуху и поломойку… Ладно, — Кувайкин остановил себя. — Я за лошадью побежал. Километра четыре нам ехать…

Ехали долго. Лошадь с натугой брела по ухабам, отчаянно мотала головой. Тонко звенели комары, перемещаясь за телегой густым облаком. Приходилось все время отмахиваться и шлепать себя по щекам и шее.

Никонов сидел в ходке, свесив ноги, и полной грудью хватал чистый полевой воздух, настоянный на запахе горячей земли и буйной зелени.

— Хорошо, ох хорошо! — восторгался он и вдруг без всякого перехода: — А ты злой, Петя. Чего при бабке этой накинулся на меня? Нам с тобой, Петя, теперь во как надо друг за дружку держаться! Сяк-наперекосяк пойдет — ничегошеньки мы не сделаем, даже с места не сдвинемся. Вот ты думаешь, да не только ты — многие… Открыл или нашел что-то там неизвестное — и вот уже все бегут за тобой, в рот тебе заглядывают, на части тебя рвут… Не-ет! Вся твоя работа еще впереди. Самая тяжкая работа! Кого-то ты своей находкой обрадовал, а кого-то сильно обидел. Человек жизнь положил, а ты его — под корень…

— Так это не про меня, — тихо засмеялся Кувайкин. — Это вы, Анатолий Петрович, про себя говорите.

— Да, да… Возможно, — глухо отозвался Никонов. — Я вот жизнь, Петя, почти прожил, а прошла она как-то в мелочах. На большее не хватило не то времени, не то сил, не то умения. Обидно…

— В историю вам, Анатолий Петрович, хочется, — Кувайкин обернулся и врезал в Никонова черный колдовской взгляд. До мурашек по спине врезал.

— Ребенок ты еще, Петя, — сказал на это Никонов. — Наивен ты, Петя, и бескорыстен до поры до времени.

— Это вы опять о себе?

— Что? Возможно. Но лишь отчасти. В какой-то степени…

Когда миновали кукурузное поле и частый осинник, Кувайкин прошептал:

— Здесь!

— Где? — встрепенулся Никонов. — Не вижу.

— Да вон же! Левее смотрите.

— Мать честная! — воскликнул Никонов и спрыгнул с телеги. Он побежал окраиной поля, путаясь в росной траве, ринулся в пшеницу и застыл. Узкая, в один шаг шириной полоска мощной пшеницы с толстыми стеблями и поникшими тяжелыми колосьями начиналась у осинника, наискось прорезала поле по краю и обрывалась на противоположной стороне. По бокам от полоски были видны лишь отдельные кустики этой пшеницы.

Никонов зажмурился и потряс головой. Не верилось все еще. Сзади неслышно подкрался Кувайкин и часто задышал Никонову в затылок.

— Теперь объясняй, — потребовал Никонов.

— Что объяснять-то? — шепотом ответил агроном. — Я же говорил: ничего понять не могу. Ничегошеньки!

— Просто так это не могло возникнуть, — Никонов тоже перешел на шепот. — Не могло. Так что давай по порядку. Какие семена? Какая обработка? Одновременно засеяно поле или частями? Сроки сева? Агротехника? Удобрения? Положительные и отрицательные погодные факторы? Одним словом — все. По порядку и возможно подробнее.

— Хорошо, — согласился Кувайкин. — Этот клин засевался в последнюю очередь, поскольку низина. Семена обычные. Нет, постойте! Я брал их из крайнего склада. Там за стеной долго работала электросварка. Это не могло повлиять?

— Глупости! — проворчал Никонов.

— А что? — Кувайкин оживился. — Стечение обстоятельств, определенных условий создает возможность для возникновения нового качества. Об этом много пишут фантасты. Наши и зарубежные. С их доводами нельзя не согласиться.

— Но и нельзя руководствоваться, — в тон ответил Никонов и подумал, что Кувайкин в самом деле блаженный. Такие или гении или глупцы. На гения Кувайкин не тянет… Да и не в нем тут дело. — В одном ты прав, Петя: в привычном и обжитом нашем мире не все еще познано до самой-самой глубины. Отсюда и неожиданности, подобные нашей. Чтобы управлять ими, надо познать закономерности их возникновения.

— Верно, верно! — зачастил Кувайкин. — Ко всякой неожиданности надо подходить с неожиданной стороны. На силу нужна хитрость, на хитрость — сила… Да, вспомнил! Анатолий Петрович, вспомнил! В начале июня в этом месте гроза была. Сильнющая гроза. Я в осиннике дождь пережидал и видел: как раз вот здесь пролетела шаровая молния… Может, это? Товарищ Никонов! Мы же ничего, буквально ничего не знаем о влиянии на растения столь высоких энергий.

— Что ты опять за фантастику! — крикнул на него Никонов. — Науке нужны факты, а не домыслы. Фактов у тебя, то есть у нас, нет. Где они? Ты скажи, где взять факты? Ты дай их, и я отвечу на любой вопрос.

— А вы не кричите, — Кувайкин с вызовом смотрел на Никонова. — Вы ученый — вы и решайте.

— Возьму образцы и поеду… Но чую: это нам пока не по зубам. Это дело будущего.

— Ага, будущего! — Кувайкин уставился на представителя науки с полным презрением. — Мы для будущего или оно для нас? Думать так, как вы, — преступление! Я всем стану говорить, что сюда приезжал чиновник от науки! Я сразу раскусил вас, Никонов. Вы боитесь этой пшеницы! Да! Настоящий ученый разрыв сердца получил бы от такой радости, а вы? Разводите руками: непостижимо! Я ненавижу вас, Никонов!

Кувайкин выдохся, смолк и жег Никонова откровенно враждебным взглядом. Переждав некоторое время, Никонов заговорил спокойно и без обиды:

— Слушай, Кувайкин. Ты ведешь себя как глупый мальчишка. Не хватало еще с кулаками на меня. Морду набить. Нам же еще работать и работать.

— Не вам, а мне! — опять ощетинился Кувайкин. — Сам докопаюсь. Можете убираться.

— Хорошо, — сразу согласился Никонов. — Хорошо, я ухожу.

И действительно пошел, не оглядываясь. Выбрался на межу, закурил и двинулся дорогой в Ивантеевку.

Он миновал осинник, сел на обочину и стал ждать. «Пускай остынет, — думал он. — Выбросит из головы фантастику, шаровые молнии, вмешательство инопланетной цивилизации… Поистине блаженный».

Разум говорил Никонову, что надо бы как-то откреститься от блаженного Кувайкина. Пускай кто другой начинает этот отсчет от нуля, вернее — от минуса, поскольку надо еще удостовериться в реальности чуда, в научной его реальности, заставить поверить других и лишь потом… Но сладкий щемящий холодок нетерпения и любопытства уже захлестнул Никонова, и он понял, что как бы ни сложились теперь их отношения с Кувайкиным, им вместе брести в долгих потемках…

Прошло не меньше получаса, как с криком «Анатолий Петрович! Анатолий Петрович!» Кувайкин опрометью выскочил из осинника. Высоко вскидывая ноги и вращая руками, он добежал до Никонова и упал рядом.

— Молния ни при чем, Анатолий Петрович! — Кувайкина бил лихорадочный смех. — Молния — просто совпадение. Это кот пакостник виноват! Понимаете, кот!

Глаза Кувайкина пылали черным пламенем. Заглянув в них, Никонов невольно отшатнулся, как от глубокой ямы.

— Успокойся, Петя… Покури, а потом расскажешь.

Кувайкин в две долгие затяжки сжег сигарету, запалил другую.

— Тут вот что произошло, товарищ Никонов. Тут все просто, я же черт-те куда полез. Действительно, в фантастику… Значит, так. Когда этот клин досевали, я сюда «Беларусь» с одной сеялкой направил. Семян чуть не хватило. Я на мотоцикл — и на склад. Насыпал мешок, назад еду, а тракторист мне навстречу: поломка случилась, в мастерскую идет. Решили досевать утром. Я уже на склад не потащился, а подвернул домой и бросил этот мешок в сенях…

Никонов не останавливал Кувайкина, не перебивал, хотя не угадывал еще никакой связи.

— Вечером я опять траву варил. Смесь. Кастрюлю с отваром в сени вынес остудить. Через минуту слышу — загремело. Кот все мое варево на тот мешок опрокинул… Утром еще тракторист меня спрашивал: чего это зерно мокрое?

— Это уже ближе к истине, — оживился Никонов и потрепал Кувайкина по плечу. — Теперь у нас есть исходная точка. Начнем с этой самой травы. Как она называется?

— Трава-то? — Кувайкин долго молчал. — Не знаю… Не помню, честное слово! Анатолий Петрович! Не помню… Того, другого, третьего положил…

Никонов разочарованно вздохнул.

— Лыко-мочало, начинай сначала…

— Если бы знать, — стал оправдываться Кувайкин. — Кто же мог подумать…

— Ты представляешь, Петя, какие муки ждут нас с тобой? — спросил Никонов.

— Представляю… Но я готов! — быстро отозвался Кувайкин.

— Блажен, кто верует, — Никонов тяжело, по-стариковски поднялся с земли и медленно пошел назад, к пшеничному полю.