Билет на скорый

2. В ДЕНЬ ОТЪЕЗДА

Прожив много лет на одном месте, не так просто затевать переселение. Дело не только в хлопотных сборах — труднее вытолкнуть себя из привычного житейского круга, где все устоялось, идет своим чередом… Наверное поэтому, после смерти жены Дмитрий Петрович больше года откладывал переезд к сыну. То погода его держала, то с билетами трудно, то еще какая причина.

Но вот сын приехал сам и в один день все устроил. Что из вещей было доброго — погрузили в контейнер, остальное оставили в квартире: авось сгодится новым хозяевам, а нет, так сами выбросят.

— Ну Петруха, ну хват! — только и сказал Дмитрий Петрович.

Он сидит посреди комнаты на старом табурете и озирается по сторонам. Непривычно как-то. На стенах откуда-то взялись темные пятна, на полу валяются куски шпагата и рваные газеты. Старый диван, с которого сняли чехол, жмется в угол, как бы прячет свою наготу. Дмитрий Петрович вдруг подумал, что сам он сейчас в положении этого дивана. Нет, говорит он себе, переселяться хорошо молодым. Они беззаботнее, им легче…

— Чего ты уставился на этот диван? — спрашивает сын. — Действительно почти прошлый век… Мы его сейчас за бока и с глаз долой.

Дмитрий Петрович обиделся.

— Нету у тебя, Петруха, жалости к прошлому. К памяти…

— Стар ты, батя, вот и жалеешь прошлое. Жить надо настоящим, а еще лучше — будущим. Это стимул движения и развития. Вот скажи: зачем ты берег его и под чехол прятал? Зачем? Не понимаю.

— И не поймешь. Ты еще глупый, Петруха, по этой части, — Дмитрий Петрович помолчал и добавил: — Мы с матерью этот диван купили, как ты родился. Вот и берегли…

— Тю! — присвистнул сын и захохотал. — Ничего себе возраст — тридцать пять лет! Табуретки тоже мои ровесники?

Дмитрий Петрович горько качает головой.

— Ладно, батя… Извини.

Они сидят рядом, и очень заметно, как непохожи. Дмитрий Петрович высок, худ, на лице выделяется один горбатый нос, остальное мелкое, усохшее. Сын же всеми статьями удался в мать: плотен, подвижен, круглолиц.

— Ночью, батя, будем ехать, — говорит сын. — В два пятнадцать. Теперь нам что? Выписать тебя — это раз, — для верности он загибает палец. — Потом у меня же командировка, надо сбегать к вашим металлистам и постучать кулаком насчет отгрузки конструкций. А на третье мы купим бутылочку доброго вина, посидим на дорожку, старину помянем, о новом подумаем… Тут главное, батя, темп. Завтра к обеду будем дома, с дороги в бане попаримся, и пойдет наше житье-бытье как по маслу.

— Мне, Петруха, на завод сходить надо. Некрасиво получится, если не схожу… В доме тоже кой к кому заглянуть надо. Без этого, Петруха, нельзя.

— Да пожалуйста! — соглашается сын. — Только без лишних сантиментов. От них одно расстройство.

— Не учи, — строго замечает отец.

Сын спорить не стал. Взял паспорт, другие отцовы документы и направился в домоуправление. Дмитрий Петрович подошел к окну и стал смотреть на густые светлые струи короткого июльского дождя. «Солнечный дождь, самый грибной», — подумал Дмитрий Петрович и вспомнил точно такой же июльский день. На одной стороне неба светило солнце, на другой глухо ворчал гром, а расписная радуга вонзалась в землю и собирала пролитую воду. Дмитрий Петрович был тогда молодым, а Ксения еще моложе. В его руках лежал пухлый сверток с Петрухой. Ксения боялась, что он поскользнется на глинистой дороге, и шептала: «Осторожнее, Митя, осторожнее!»

Позавчера он ходил на кладбище и долго сидел на лавочке у могилы. Он считал, что судьба поступила нечестно, выбрав первой ее, хотя он на целых пять лет старше. Обидно было ему на явную несправедливость…

Значит, поезд в два пятнадцать. Завтра они будут на месте. Странно, но Дмитрий Петрович еще ни разу не подумал, как будет житься ему у сына, как встретит сноха. Впрочем, она славная. Скорее может обидеть Петруха, но не прямо, а через какую-нибудь глупость в разговоре.

Сперва он хотел зайти лишь в некоторые квартиры, но потом решил выбора не делать, поскольку семей в доме всего двенадцать. Ивановы и Валеевы знают, утром помогали выносить вещи. Как он сегодня сказал, Григорий Иванов, когда отдыхали в тени под липами? Да, что-то о смысле жизни и человеческом следе на земле. Он хитрый, Григорий. Нашел случай напомнить Валееву, как десяток лет назад тот кулаками отстаивал огородик с картошкой и клял Дмитрия Петровича за маленькие липки, принесенные из лесу. Теперь Валеев тоже старик, часто сидит под липами с газетой «Советский спорт». Как-то под настроение он сказал Дмитрию Петровичу:

— Однако ж спасибо тебе, Митрий.

— За что благодаришь?

— За это вот самое…

— Тут еще узнать надо, кому какая благодарность, — усмехнулся Дмитрий Петрович. — Ты мне, Равиль, тогда злость дал, без нее у меня терпения не хватило бы.

— Вона как! Доказать, однако, хотел? Уверить меня?

— Именно так…

Дмитрий Петрович начал со второго этажа и всем говорил одинаково: зашел проститься, сегодня ночью уезжаю, в два пятнадцать. Время отъезда он называл потому, что хотел подчеркнуть конкретность своего решения. Все понимали, что трудно старому мужчине жить одному, во всех отношениях несподручно, поэтому известие об отъезде воспринимали как должное последствие смерти жены и приезда сына. Ему желали легкой дороги.

Только в седьмой квартире прощание получилось несуразное.

— Значит, покатил? — Еремеев скривил губы. — Давай, давай. Была без радости любовь, разлука будет без печали.

— И на этом спасибо, — Дмитрий Петрович топтался у двери. — Я все хочу понять, Виктор, отчего пустота внутри тебя образовалась? Вроде живой ты и вроде неживой.

— Значит, мертвый, что ли? — лицо Еремеева стало вытягиваться, а брови оказались где-то на середине лба. — А с чего ты взял? Это даже интересно!

— Тебе бы, Виктор, разок испугаться надо. С моста бы, что ли, упасть, да в холодную воду…

Дмитрий Петрович угадал насчет пустоты. Уже давно Еремеев чувствовал, как многоцветный мир становится для него нейтрально серым, скрадываются очертания добра, зла, щедрости, сочувствия, интереса, а вся жизнь свелась к простейшему — еда, сон, работа.

— У тебя выходной нынче, — говорит Дмитрий Петрович. — В лес бы сходил…

— Чего я забыл в том лесу? — Еремеев пожал плечами.

— Себя забыл.

— Ты, Петрович, собрался ехать, так поезжай с богом и не трави душу, — тоскливо сказал Еремеев.

Когда Дмитрий Петрович вышел на улицу, Еремеев выглянул в окно и спросил:

— Так говоришь — в лес?

Дождь уже перестал, только далеко на востоке виднеются грозовые серые завесы. Дмитрий Петрович сел на мокрую скамью, закрыл глаза и несколько минут слушал, как булькает под ногами веселый ручей.

На завод можно ехать трамваем, но он пошел дорогой, которую топтал почти сорок лет подряд. Дорога эта петляет по проулкам, поднимается на каменистый взгорок, откуда уже видны заводские трубы, рыжие дымки над ними, но еще надо шагать километра три, пока откроется весь завод: сумрачные мартеновские цехи и новый прокатный, еще в свежей краске. В прошлом году Дмитрий Петрович был на его пуске. Он сильно волновался, когда его попросили сказать слово, от старой сталеварской гвардии. С опаской подошел к микрофону, но только глянул перед собой и успокоился: этим людям хоть как скажи, они поймут и смеяться не станут. «Завидую вам, ребята, сильно завидую и радуюсь», — говорил он тогда…

Особенно люба Дмитрию Петровичу его дорога по утрам, когда солнце только встает, туманом скрыты низины, а старые сосны на взгорке кажутся до бесконечности высокими. Давным-давно, еще перед войной, когда Дмитрий Петрович постигал огненное дело, сталевар Косуев провел его этой дорогой. Как-то они сидели на камнях под соснами и курили. Косуев удивил молодого подручного, сказав, что свою ценность человек должен узнать прежде всего сам и утвердить ее. Много позднее Дмитрий Петрович понял смысл этих слов и повторил их, по праву наследника, своим подручным…

У старого мартеновского цеха до мелочей привычный вид, но все равно, когда подошел к нему поближе, в груди вдруг стало тесно.

«Надо же! Как девка перед свиданием», — удивился Дмитрий Петрович и шагнул в знакомый жар и гул.

— Что, Петрович, опять париться пришел? — окликнул его старший мастер.

— Да вот… К сыну еду нынче…

— Хорошее дело по гостям кататься! — засмеялся мастер и убежал, не дав Дмитрию Петровичу сказать, что едет он не в гости, а насовсем, и не париться он пришел, а проститься.

На восьмой печи плавку вел Иван Слепухин, шабутной и горластый мужик. Своими помощниками он командовал таким голосом, будто все горело, рушилось, и наступал конец света.

— Чего ты орешь, Иван? — спрашивал иногда Дмитрий Петрович. — Со стороны на тебя глядеть — и то страшно делается.

Заметив старика, Иван подошел, подал потную руку.

— Здравствуй, Петрович. Все боишься, как бы печку твою мы не угрохали?

— Да нет, Ваня… Как работается?

— Плавка сегодня тяжелая. С самого утра черт-те что. Ты извини, Петрович, пошел я.

— Не извиняйся. Ты при деле, а я праздный. Ступай, Ваня.

Дмитрий Петрович дождался, когда стали выпускать плавку. Белая струя ударила в ковш, взметнулись искры-брызги, желтый дым повалил кверху. Такую картину Дмитрии Петрович видел тысячи раз, но всегда она казалась ему новой и неожиданной. Однажды тот же Косуев сказал ему: «Запомни, Митя: если идет из печи металл, а у тебя никакой радости на сердце, то лучше брось эту работу».

Такого у Дмитрия Петровича не случалось до самого последнего дня.

— А что Сашку не видать? — спросил он, когда Слепухин опять подошел. Вместо Сашки первым подручным был не знакомый старику парень с рыжими вихрами. — Не заболел он случаем?

— Отстал ты от жизни, Петрович! — засмеялся Иван. — Вчера приказ по цеху был: Сашку сталеваром на третью. Завтра с утра выходит.

— Да уж пора, поди-ка, — заметил Дмитрий Петрович.

— Я тоже сказал, что в самый раз. Это меня только ты пять лет при себе держал.

— Много, что ли?

— Вроде бы как раз… Ты, Петрович, не вздумай обидеться. Наша наука теперешней не ровня. Мы ползком, а они бегом.

— Это так…

Теперь можно сказать, что последняя просьба учителя и друга Косуева выполнена — довести Сашку до ума… Когда первый раз Дмитрий Петрович вел Сашку в училище, тот всю дорогу порывался убежать. Пришлось встречать и провожать, пока не свыкся парень с мыслью, что другого пути внуку сталевара выбирать не надо.

Года два назад «разбирали» Сашку за прогул. Унес черт на рыбалку, а тут метель, и явился к концу смены. На собрании Сашка пузырился и никак не хотел признать вины. Видя эти выкрутасы, Дмитрию Петровичу пришлось встать и попросить:

— И меня старого ругайте. Не уследил…

— Не задремал, Петрович? — остановил его воспоминания Слепухин. — Я говорю, какие планы на лето? Едешь куда или тут?

— Какие тут планы! — Дмитрий Петрович виновато улыбнулся. — Петруха вот явился и увозит меня.

— Куда увозит?

— К себе, насовсем. Нынче ночью, в два пятнадцать.

— Дела! — протяжно рокотнул Слепухин. Он с минуту задумчиво жевал нижнюю губу, потом сорвался с места и пропал. Пока Дмитрий Петрович гадал, к чему бы это, Иван вернулся и протянул на ладони кусок застывшей стали — грязный на вид и с неровными краями.

— Возьми на память, Петрович. Из моей плавки… А вечером жди, придем всей артелью.

— Не надо, Ваня… Суматоха, суета…

— Надо, Петрович. Не тебе, а нам надо.

…А Сашка уже сидит на его скамейке под липами и от нечего делать крутит ручку транзистора. Завидев Дмитрия Петровича, вскочил, побежал навстречу.

— Здравствуй, дядь Мить! Тут говорят — уезжаешь? Почему так спешно?

— Петруха торопит… С самого утра кутерьма у нас.

Сашка явно огорчен.

— Я-то как думал? — медленно говорит он и смотрит куда-то мимо старика. — Утром бы вместе на завод пошли. По твоей дороге, еще до солнца. А, дядь Мить?

— Рад бы, — разводит руками Дмитрий Петрович. — Хорошо понимаю, какой завтра день.

Они сели на скамейку и помолчали. Дмитрий Петрович искоса глядит на Сашку и видит в нем свою молодость. Только когда это было! Сашка вертит в пальцах сигарету и внимательно разглядывает надписи на ней.

— Так я пошел, дядь Мить? Когда поезд?

— В два пятнадцать.

Дмитрий Петрович поднялся в свою квартиру, сел на табуретку посреди комнаты.

Неожиданно, а потому очень громко заверещал звонок. Это вернулся сын.

— Что грустный такой? — спросил он, выкладывая на диван свертки с едой. — Что молчишь, батя?

— Ты вот чего, Петруха… Тут такое дело получается. — Дмитрий Петрович медленно подбирал слова. — Если тебе шибко к спеху, то поезжай один. Мне на заводе завтра быть надо… Пойми, Петруха, это очень важное дело. Для меня…