Билет на скорый

5. ВАРЬКИНЫ ИМЕНИНЫ

Уже в который раз привиделся Варьке чудесный сон. Будто бы лето и степь в цвету. Блестит солнце, а в вышине задремали неподвижные облака. Будто бы идет Варька по степи, радостная и довольная, а сверху, с боков и от горячей земли слышится ласковый звон. Или это перегретое солнце звенит, или лучи его напряглись, как струны…

— Вот привязался! Откуда что берется, — бормочет Варька спросонья и зябко ежится. В избе темно и тихо, только будильник сердито считает секунды и приговаривает: так да так. Варька снова закрыла глаза, но не было уже ни цветистого степного узора, ни белых облаков, ни сладкого звона-зова. Осталось обыкновенное утро на исходе марта и ожидание чего-то необычного, что должно случаться только весной и относиться к личной жизни.

«Пора вставать», — сказала себе Варька и зашлепала босыми ногами по холодному полу. Поставила чайник на плитку, умываясь, глянула на себя в зеркало и грустно усмехнулась. Из светлого стеклянного круга уставились большие синие глаза. Лицо обветрено, темное, и морщины начинают мять кожу. «Бабий век — сорок лет», — подумала она и опять усмехнулась, но уже без всякой печали. Хотя Варьке кажется, что прожила она долго-долго, но все равно сорок лет — еще не старость, это самая середка, с которой человек начинает жить как бы заново, делается мудрее и спокойнее.

— Как тебя по отчеству, Варвара? — однажды спросил ее председатель колхоза. — Все Варька да Варька… Как девчонка.

— Ну и пусть! — засмеялась она. — Для отчества фигуру надо иметь. А я и правда как девчонка…

За окном с быстрым хрустом пробежал кто-то, затопал в сенях, нащупывая в темноте дверь, и в избу влетела Клава.

— Чего рано так? — спросила Варька, хотя каждое утро Клава заходит в эту пору, и они вместе идут на ферму.

— Поздравляю, теть Варь! — с порога сказала Клава и с разбегу чмокнула Варьку в щеку.

— Чего запыхалась? Гнались за тобой?

— Он написал, чтоб я первая поздравила. Еще раз с днем рождения, теть Варь! Я тебе такой подарок припасла! Глянь.

— Погоди, погоди… Кто написал?

— Да Юрка же!

— А почему тебе?

— Откуда мне знать, — засмеялась Клава, но тут же смутилась, на щеках сразу добавилось румянца.

— Так и не знаешь? — строго спросила Варька.

— Теть Варь! Ну правда… Чего ты так, — не то с обидой, не то для вида протянула Клава. — Он и фотографию прислал. Вот!

Сын глядит на Варьку выразительно и гордо. Дескать, как же не поймешь ты, мама, что я человек уже совсем взрослый! Посмотри, какая на мне красивая пограничная фуражка. А автомат какой! А какие горы за моей спиной — к самому небу поднялись!

— Матери так не прислал, — нахмурилась Варька, хотя фотографии сына были почти в каждом его письме.

— Пришлет, теть Варь, — успокоила ее Клава. — Как же не прислать. Ты обиделась? Я же совсем не так думала…

— Ладно, не егози. Чай пить будешь?

— Стакашек можно, — Клава сбросила пальтишко, села к столу, потерла озябшие руки. — Весне пора быть, а все морозно…

Они вышли на улицу. Над деревней висит полная луна и в ее синем блеклом свете все сделалось сказочным, как неживым: мохнатые от куржака деревья, пласты снега на крышах и неподвижные дымы над трубами. По накатанной блестящей дороге Варька и Клава спустились к речке, заваленной сугробами, перешли на другой берег, где чернели приземистые коровники. Оттуда кисло пахнуло силосом и навозом, коровы сердито мычат и требуют корма.

Варька прошла в самый конец коровника, где стоят ее первотелки.

— Потерпите, маленько осталось. Скоро на волю выпустим, — говорит она Зорькам и Ласточкам.

Осенью случилось так, что эта группа осталась без доярки, и никому не охота было брать на себя такой тяжкий труд. Варька сама напросилась, и многие тогда недоумевали, какая корысть толкнула ее. Корысти не было, но зима показалась Варьке раза в два дольше обычного. Сейчас-то уже вроде наладилось, а когда начался отел, Варька ревела и каждый день парила руки, чтоб унять боль от ушибов…

Когда в полдень Варька шла домой, удивилась и обрадовалась неожиданной перемене в погоде. Вовсю жарило солнце, и прямо на глазах оседал бурый снег. На корявых чистеньких березах галдели тощие грачи. Воздух стал сразу другим, сладким, а дома вроде поднялись выше, как бы привстали, чтобы глянуть в заречную даль.

У самой речки Варьку догнал бригадный механик Колесников. Она посторонилась, уступая ему дорогу, но Иван остановился и посмотрел на Варьку тем долгим взглядом, которого она всегда пугалась, как в детстве боятся цыган, разбойников и колдунов.

— С праздником, Варя… Что в гости не приглашаешь? — глухо спросил Колесников.

— Иван Семенович, не надо, — попросила Варька. — Пусть будет, как было…

Они пошли рядом, больше не сказав ни слова.

В деревне Колесников появился неизвестно откуда, попросился в колхоз. Любопытные сразу пристали с расспросами, но узнали только, что было у человека большое горе, сделавшее его одиноким и замкнутым. Для жилья Ивану отвели брошенную хозяевами саманную избенку. Однажды доярки шли с фермы и видели, как Иван осваивается на новом дворе: замесил глину с соломой в яме под окнами и мажет обитые дождями стены. Варьке стало жалко одинокого человека, она предложила:

— Давай-ка, бабы, пособим ему.

Пока другие мазали стены, Варька метлой согнала паутину из углов, сбегала домой за известкой и выбелила избенку внутри… Еще тогда она смутилась его жгучего взгляда, и после Варьку постоянно преследовали эти глаза. Порой ей становилось не по себе, хотелось звать на помощь, чтобы запретили Ивану смотреть так на нее.

Как-то раз, сын еще был дома, Иван приходил к ней свататься — смущенный и торжественный. Варька испугалась.

— Иван Семенович, зачем? У меня сын уже вон какой. От него стыдно, — сказала тогда Варька.

Колесников ушел обиженный и расстроенный.

Сердцем она понимала Ивана, но не могла осилить себя, давно вбив в голову, что выходить замуж в такие годы поздно.

«Зачем испытывать судьбу заново, если один раз уже жизнь не получилась. Погонишься за счастьем, а обернется новой бедой», — думает сейчас Варька и искоса смотрит на Ивана. Он хмур, брови нависли над глазами, а зубы стиснуты до боли, чтоб не сказать чего, что может ее обидеть. Шаг у Ивана размашистый, землемерный, он пригнулся и наклонился вперед, будто готов сорваться в бег.

— Жестокая ты, Варя, — нарушил молчание Колесников. — К скотине ты и то ласковее…

Они дошли до колхозной конторы. Иван свернул в мастерскую, а Варька к своему дому. У доски Почета она замедлила шаг и глянула на свой портрет. Фотограф из района тогда торопился. Варька как полола картошку в ситцевом платьишке, так и сфотографировалась. Она старательно прятала за спину испачканные землей руки, но на фотографии получилось одно лицо — серьезное и чуть испуганное.

Она вдруг подумала, что сорок лет — это все же праздник, и вечером обязательно кто-нибудь зайдет в гости. А лучше будет, если самой пригласить. Хотя бы своих доярок. Нехорошо будет, если не позвать. Чаю попить, про жизнь поговорить. Только бы не ревели они, как в прошлый раз было. Собрались почти одни безмужние, как и Варька, начали весело, с песней, а кончили слезами горькими. Все хорошо шло, да Екатерина Сапина вздумала хвастануть, как милует-целует ее муженек, только что на руках не носит. Кто про что, а она опять за свое. Испортила Катька праздник…

Варька заторопилась, поскольку и в избе еще не прибрано и припасов никаких не сготовлено. Но она умеет сразу делать множество работ, поэтому вскоре уже жарко топилась печь, мылся пол, месилось тесто на пельмени. Из погреба она достала банку отборных грибов, один к одному, пахнущих чесноком и укропом огурцов. К пяти часам, как идти на вечернюю дойку, уже и стол был выдвинут на середину комнаты, накинут свежей скатеркой, приготовлена посуда, да еще успела сбегать в магазин за вином и конфетами к чаю.

Когда вечером одна за другой стали подходить приглашенные, Варька встречала их у дверей, была на удивление себе веселая и хотела, чтобы и подруги на час забыли свои заботы.

Варьку опять поздравляли — шумно, крикливо. А за стол сели и стихли.

— Чего это вы? — спросила Варька. — Как на собрании каком… Нынче веселья не будет, а завтра и подавно.

Но скоро скованность прошла, и уже трудно было понять, кто держит разговор. Сразу захотелось выяснить, будет ли урожайным новое лето, и почему молодежь плохо слушается, как солить капусту, чтоб до весны вкус не потеряла, и откуда у девок пошла такая мода на брюки…

Потом настал момент, когда всем захотелось песен. Начали сразу две. Одна тотчас заглохла, остался один молодой казак, что гуляет себе по Дону, а дева-то плачет над быстрой рекой. О чем дева плачешь, о чем слезы льешь? Цыганка гадала, за ручку брала. Цыганка гадала…

Варька смотрит на гостей и радуется: вина почти не пито, а всем весело и ей хорошо. А сын сейчас, поди-ка, границу караулит. В горах и днем страшно, а тут ночь, темень… Надо у председателя спросить, как мы с Турцией живем. Завтра же спрошу… Меньше года уже осталось… А Кланя девчонка хорошая, согласна бы…

— Варя! Варя! — шумят ей. — Нам наказывала, чтоб без слез, а у самой ручьем бегут.

— Я так… Лук у меня больно горький, — оправдывается она.

— Мужа бы тебе хорошего, Варька, — говорит кто-то и внезапно в избе сделалось тихо, все уставились на нее в ожидании ответа, всем хочется, чтобы Варька высказала вслух тайную или явную мечту всякой вдовой женщины иметь в доме мужика. Пусть не самого лучшего и не самого работящего, пусть не совсем ласкового, но в какой-то миг могущего сказать одно такое слово, ради которого стоит жить и ждать… Что же ты молчишь, Варька, чего глаза твои опять затуманились? Скажи людям, подругам своим, облегчи душу. Но Варька молчит, и руки ее делают что-то на столе, передвигают тарелки и чашки, хотя надобности в этом нет.

— Да где его взять, хорошего-то? — вопросом отвечает Варька, и никто не стал уточнять, где они водятся, хорошие мужики, за которыми можно как за каменной стеной…

«Что же это я? Собрала людей и расквасилась», — подумала Варька, через силу засмеялась, сбила застольный разговор в другую сторону — как бы дотянуть с кормами, пока коров на луг не вытолкнешь.

Потом все гости разом решили, что пора честь знать, время позднее, а на работу вставать рано. Поднялись из-за стола, заторопились сказать имениннице все, что не успели или забыли.

— Уж не обижайтесь, если что не так, — говорила Варька. — Наскоро все.

Она тоже оделась и вышла с гостями. На улице чуть приморозило, а сверху падал мокрый снег, наверное, последний в эту зиму. Варька стояла у ворот до тех пор, пока не стих возбужденный говор женщин. Все кругом ей опять показалось сказкой: ни ветра, ни звука, ни шороха, только снег и снег.

Варька зачерпнула из сугроба полные пригоршни и потерла горячее лицо. Она не заметила, как подошел к ней Колесников. Он негромко кашлянул.

— Кто тут? — испуганно отшатнулась она.

— Я… Кому больше…

— Иван Семенович, уйди. Боюсь я, — зашептала Варька. — Уйди.

— Не зверь же я.

— Себя боюсь, — опять шепотом заговорила Варька и почувствовала, что краснеет, и это видно Ивану. — Ты не смотри на меня так, — попросила она. — Зачем в душу заглядываешь?

— Ладно, не буду, — ответил Колесников. Он стал закуривать, но спички ломались. — Зря ты, Варя… Я по-хорошему. Серьезно.

Она не ответила. Она сама не знает, что сказать ей сейчас. Она боится, что может сказать совсем не то, что думает.

— Подарок хоть возьми, — попросил Иван и подал Варьке сверток.

Он повернулся, чтобы уйти, и уже пошел, но медленно-медленно. Он ждал, что Варька окликнет его.