Билет на скорый

13. КОНЦЕРТ ПО ЗАЯВКАМ

Пока Степан Петрович шел к дому, его раз пять, наверное, остановили и сказали новость: сын Дмитрий в гости приехал! Была нарисована полная картина явления Дмитрия в родительский дом. И с какой стороны вошел он в деревню, и какой у него большой и красивый чемодан и даже что привез он в этом чемодане.

— Ну и ладно, раз приехал… Давно сулился, — отвечал Степан Петрович. Опаленное летним жаром густоморщинистое лицо пастуха не показывало видимого оживления или радости, только глаза — кусочки полуденного неба сделались еще ярче и засверкали.

Шага Степан Петрович не ускорил. Доволен был, что из окон и из-за плетней смотрит народ на Степку Филимошкина — на брезентовый пастушечий плащ, на длинный кнут, что волочится по земле и поднимает легкое облачко пыли, на большую фуражку, когда-то белую, а теперь неопределенного цвета. Смотрит народ на Филимошкина и говорит про сына Митьку. Невесть откуда взялся у парня чудный голос, и стал Митька не пастухом, как велось в роду Филимошкиных, а артистом эстрады…

А Дмитрий в это время сидел на старой щербатой скамейке у дома и озирался по сторонам. С каждым приездом он все больше убеждался, что деревня стала ему совсем чужая.

Заметив отца, Дмитрий пошел навстречу. Обнял его, ткнулся губами в горячую и колючую щеку. По старой привычке заглянул в отцову брезентовую сумку. Нашел там гостинец — тугой пучок клубники.

— Это мне? — спросил Дмитрий, отрывая крупные спелые ягоды.

— Выходит, тебе, — засмеялся отец.

Они пошли рядом — высокий Дмитрий, одетый как на выставку, и не вышедший ростом Степан Петрович — в белесых от пыли и росы сапогах, в мятом пиджаке и такой же рубахе.

— Что долго не ехал-то? — спросил Дмитрия отец.

— Я же кочевник, — ответил Дмитрий. — Нынче здесь, а завтра — уже за тридевять земель. А летом на юг хочется. Море все ж…

— Знамо дело, — согласился отец. — У нас вот морей нету. В лесу живем. Однако же…

Что бы значило это «однако же», Степан Петрович не сказал или не успел, потому как наскочил на них бригадир Харитон Замятин, Митькин ровесник и дружок в детстве. Харитон спрыгнул с мотоцикла и пошел на Митьку, широко раскинув руки и успев в единый миг выпалить множество восклицательных междометий.

Когда-то на школьных вечерах они любили разыгрывать сцену встречи Тараса Бульбы с сыновьями. Потому для Дмитрия не было неожиданностью, когда Харитон вдруг стал кричать на всю улицу, вольно обращаясь с первоисточником:

— А ну поворотись, сын мой! Экий ты смешной! Штаны-то какие у тебя! А грива! У моего коня нет такой гривы!

— Не смейся, батька, поколочу, — ответил ему Дмитрий, но без задора: кругом были люди и мало кто понимал, с чего это Харитон заговорил такими словами. Харитон тоже спохватился, смутился на миг и уже закричал Филимошкину-старшему, что с него причитается.

— Знамо дело…

«Причиталось» в этот вечер многим, так что столы, когда гости собрались, пришлось вынести во двор. Было удивительно не то, с какой дружной оперативностью собрались колхозники Подборного отметить приезд артиста эстрады, а в том, как сумела Мария Федотовна, мать Дмитрия, за такое короткое время приготовить уйму закусок.

Сперва гулянка шла по известному сценарию, предусматривающему уговаривание гостей выпить — и почтительный отказ. Но вскоре Степан Петрович из диспетчера превратился в рядового участника застолья. На одной стороне стола разговор был о сенокосе, близкой жатве и другом колхозном деле. На другом конце застолья уже пели. Пока рябина размышляла о том, как бы ей, сиротине, к дубу перебраться, Дмитрий поднялся и пошел, качаясь тоже, как рябина, проулком к озеру. Там было тихо и покойно, а вода казалась не водой, а полированным металлом — так тяжел был ее глянцево-серый цвет. В близких камышах что-то глухо булькало и вздыхало, и этот протяжный вздох долго стоял над водой, потом растекался и постепенно глох.

— Вот он где! — загремел за спиной Харитон. — Скрылся, сбежал, утек… Скучно с нами?

— Да нет, на озеро захотел глянуть…

Харитон сел рядом на прохладную траву, тяжело хлопнул Дмитрия по плечу.

— Я понимаю, — задумчиво проговорил он. — В свою деревню надо или часто приезжать, или просто забыть про нее.

— Почему? — не понял Дмитрий.

— Потому… В детстве она самая хорошая, самая большая, самая красивая. А потом посмотрит человек, как в других местах живут, и начинается у него противоречие. Обижается на свою деревню, будто обманула она его. По себе знаю.

— Наверное, так, — с неохотой ответил Дмитрий.

— Я ведь помотался по белу свету, — продолжал Харитон. — После армии до Сахалина успел добраться, но…

— Что «но»?

— А вот это самое. Чего-то манит и манит. Как вон та звезда — и далекая и близкая. Иногда кажется — протяни руку и возьми ее, а потом она скроется в такую глубину, что подумаешь: как ты мал рядом со звездами, галактиками.

— Ты, оказывается, философ? Раньше не замечал.

— Когда много ходишь по земле, поневоле такие мысли в голову придут.

— Значит…

— А ничего это не значит. Впрочем, как думать. Один превращает себя в песчинку, другой же…

— Да, — согласился Дмитрий. — Есть люди большие, даже огромные. Они берут эту самую галактику и раскручивают, как велосипедное колесо. А я обыкновенное колесо не могу крутнуть.

— Не надо так, — остановил его Харитон. — Нельзя плохо о себе думать. Неприлично… Да, завтра у нас субботник на лугу. Не желаешь встряхнуться?

— Это можно! — даже обрадовался Дмитрий, сразу представив шумный луг, где соберется вся деревня, где будет весело.

— Вот и договорились. А вечером твой концерт, понял? — сказал Харитон как уже о решенном деле. — Должны мы посмотреть, на что способен Митька Филимошкин.

— Скорый ты больно. Мне подготовиться надо.

— Не юли, — смеялся Харитон. — Без подготовки сойдет.

Они вернулись во двор, где гулянка вступила уже в завершающую стадию. Кто был пьян, вели бестолковый разговор, трудно понятный даже самим, другие тоже сникли, утомленные весельем. Харитон распорядился кончать гульбу, поскольку завтра надо убрать сено, пока погода. Когда он объявил, что после субботника будет концерт и не просто концерт, а по заявкам, встречено это было восторженно. Хорошо заулыбался отец, а мать почему-то испугалась.

Утром, едва проглянуло солнце, пошли на луг. В этом выходе было что-то торжественное, и сами люди казались уже другими в этом мерном шествии через деревню. Кто нес вилы — длинные, деревянные, с тремя острыми рожками, отполированные руками не одного поколения, у других были обыкновенные железные тройчатки или грабли с частыми деревянными зубьями. Впереди, разметав седую бороду, вышагивал старик Евлампий, донельзя гордый тем, что во времена сеноподборщиков, стогометов и тракторных граблей с многометровым захватом остается нужным его мастерство вершить стога. Всякий сельский житель понимает, что дело, которое знает Евлампий, есть искусство, столь же древнее, как сам деревенский мир. Потому что хорошо поставленный стог не боится последних летних ливней и осенних обложных дождей…

Дмитрий присоединился к этому шествию и вскоре тоже был настроен на торжественный лад.

Из толпы вывернулся Харитон, возбужденный организационными хлопотами.

— Ты смотри, смотри, как идут! — восхищенно зашептал он. — Это хорошо, что есть такая работа — общая. Она как лекарство. Я после субботника как из бани — свежий и чистый.

Сказав это, Харитон опять пропал, а Дмитрий вздрогнул и сбился с размеренного шага, увидев подле себя Зойку, свою не так давнюю, но быстро остывшую любовь.

— Здравствуйте, Дмитрий Степанович, — сказала она просто и обыденно. — С приездом.

— Спасибо, Зоя, — ответил Дмитрий. — У нас гуляли вчера, что не пришла?

— Некогда было, — чуточку сердито ответила Зоя. Не станет же она рассказывать, как шла за ним в темноте к озеру, но не решилась подойти, а таилась в стороне.

Обида на Дмитрия у нее была с тех пор, как приезжал он в последний раз, прожил целых четыре дня, а с нею не встретился. Письма тоже перестал писать.

«А ведь красивая она!» — думает Дмитрий, разглядывая Зойку и удивляясь перемене в ней: была девчонка, теперь барышня — хоть куда!

— Как живешь, Зоя? — спросил он.

— Вашими молитвами, — засмеялась она.

— Мы еще увидимся, — начал он и покраснел.

— Не смущайся, Митя, что было, то прошло, — ответила Зойка и опять засмеялась. От этого смеха Дмитрию стало не по себе…

А на лугу уже тарахтели колесные тракторы, сволакивая к местам будущих стогов пухлые копны, от которых шел густой ягодный дух. Разноцветная толпа быстро распалась и затерялась на огромном поле. В пятерке, куда определили Дмитрия, были старик Евлампий, Харитон и еще двое парней. Евлампий, до этого молчавший, стал распоряжаться и покрикивать тонким голоском, указывая, откуда начинать, куда свежую копну подвезти. Бесформенная груда сена все больше стала походить на стог, подниматься выше.

— Углы выкладай, углы! — командовал сверху Евлампий. — Митька, куды поперся? Здесь ложи, язви тебя! — и указывал вилами место, куда следует бросить тяжелый сенной пласт.

По лицу Дмитрия уже струился пот, за ворот рубашки набилась травяная труха и больно колола шею и спину.

— Наддай, наддай! — торопил Харитон, поглядывая на соседние стога. Поплевав на ладони и крякнув, он поднимал почти целую копну, долго, как казалось со стороны, держал ее над головой, устанавливая равновесие, потом чуть ли не бежал к стогу, и копна, взлетая, ложилась точно к ногам Евлампия. У Дмитрия так не получалось. То накалывал слишком много сена и не мог поднять, то навильник рассыпался.

— Это тебе не песни петь! — усмехнувшись, заметил Харитон.

— Сам бы взял да спел, — Дмитрий воткнул вилы в землю и предложил: — Искупаться бы. Сходим? — и указал на речку, скрытую кустами.

— Стог кончим — потом. Все пойдем.

— На меня твои приказы не распространяются.

— Вольному воля, — ответил Харитон и отвернулся. Было заметно, что он сердится — и сильно.

Дмитрий все-таки пошел.

— Митька, не ходи один, девки штаны украдут! — закричал ему Евлампий.

Дмитрий замедлил шаг и свернул в другую сторону, где стояла бочка с водой, будто не к реке он собирался, а попить. Зачерпнув ковш родниковой воды, он выплеснул его на голову и вернулся к стогу.

Дмитрий еще размышлял, какие песни включить в программу, а Харитон уже хлопотал у клуба, расставляя скамейки и налаживая эстраду в кузове грузовика.

Народу собралось много, даже из соседних деревень, прослышав о концерте, приехали.

— Ну что ж… Вполне, так сказать, — пококетничал Дмитрий. — Начнем, пожалуй…

— Погоди ты! — замахал руками Харитон. — Сейчас я представляю тебя, расскажу, кто ты такой.

Харитон поднялся в кузов машины, раскланялся перед публикой.

— Прежде чем концерту быть, — сказал он, — хочу всем принявшим участие в субботнике объявить благодарность. Сегодняшний субботник, товарищи, показал, как мы можем работать.

Харитон начал перечислять фамилии колхозников, отличившихся на лугу. Люди зашумели, но Харитон был невозмутим и довел свою речь до конца, заявив напоследок:

— А гудите вы зря. Я, может, до осени вас не соберу и случай такой упустить не могу. Нынче мы работнули ладно и заслужили песен, которые исполнит наш земляк Дмитрий Степанович Филимошкин. Должны мы, как знающие его люди, посмотреть, какие артисты получаются из сыновей таких уважаемых сельских тружеников, как Степан Петрович и супруга его Мария Федотовна.

Язык у Харитона был подвешен ладно и говорить он мог долго, но тут сам догадался, что занесло его малость, оборвал свою речь и объявил:

— А теперь концерт! Первым номером нашей программы… Что будет первым номером? — вполголоса спросил он Дмитрия. — Впрочем, артист объявит сам.

Дмитрию вдруг сделалось страшно, как ни разу не было. Ни на больших концертах, ни на маленьких. Вон мать сидит на первой скамейке. Испуганная, словно сына вывели на суд. Степан Петрович виду не подает, но заметно, как он взволнован. Где-то мелькнуло лицо Зойки…

— Мить, давай, не тяни резину! — зашептал Харитон, подталкивая его в освещенный круг. Дмитрий шагнул туда, и сразу все пропало — волнение, стесненность, а лица зрителей сдвинулись в темноту и расплылись.

— Я ваш гость, вы — хозяева. Так что сами заказывайте, что петь, — сказал он и улыбнулся, как умел улыбаться на сцене — весело и чуточку лукаво.

— Товарищи, поактивнее! — вмешался Харитон, встав рядом с Дмитрием. — Кто начнет? Мария Федотовна?

— Я чего… Пускай народ, — ответила та смущенно.

— Мама! — попросил Дмитрий.

— Ты сам, Митя, — сказала она и опустила голову. Степан Петрович что-то шепнул ей, и они тихо засмеялись.

— Тогда будет песня о матери, — объявил Дмитрий.

Голос его был чуть глуховатый, раскатистый. Он то набирал силу, то становился подобным тихому плеску речной волны. Стоило Степану Петровичу закрыть глаза, как придвинулась к нему избитая табунами степь, тихие березовые колки, пронзенные светом, и беспрерывный треск кузнечиков, словно кто-то брал всю землю, от горизонта до горизонта, и встряхивал ее, как зерно в решете.

Песня растревожила людей. Каждому сразу захотелось услышать свою, заветную.

Прошел час и кончался другой, уже на востоке стало светлеть небо и упала роса, а Дмитрий все пел, с некоторым даже озорством. Но в какой-то миг снова вышел Харитон и остановил концерт.

— Хорошего понемногу, сладкого не досыта. Пора и честь знать.

На другое утро Харитон забежал к Филимошкиным. Попал как раз к завтраку, но за стол не сел.

— Мне на ферму надо, да овсы поглядеть, да в правление заскочить.

— Тогда водочки, — предложил Дмитрий. — Пару капель.

— Ладно, — согласился Харитон. Выпил рюмку, ухватил со стола огурец и двинулся к двери. Дмитрий вышел следом, проводил до ворот.

— Слушай, — сказал он Харитону. — Поговори в правлении: нельзя ли рубликов двести за вчерашний концерт… Понимаешь, дорога, подарки, пятое, десятое… На мели я.

Харитон только что укусил огурец, поэтому ничего не сказал, а только неопределенно помотал головой.

Когда Харитон уехал, Дмитрий забеспокоился. «Наверное, зря я сказал ему», — с опозданием подумал он. Теперь он понимал, что не имел никакого права просить денег. Догадался б Харитон, что глупость он сказал.

Но Харитон не догадался, ляпнул в конторе про двести рублей, добавив, что артистом Филимошкиным были выполнены все заявки зрителей. К вечеру в Подборном уже обсуждали эту новость и никак не могли соединить в одно талант и денежный интерес.

Когда Степан Петрович пригнал стадо на дойку, ему сразу сообщили о неожиданном притязании Дмитрия на колхозную казну. Филимошкин ничего на это не ответил, но домой пошел не улицей, а за огородами, не всегдашним размеренным шагом, как привык ходить за стадом, а скоро, будто гнался кто за ним.

— Ты чего это затеял, а? — накинулся он на сына с такой яростью в голосе, что Дмитрий испугался: вот сейчас огреет кнутом. — Митька, как же так? — спросил он уже тише и с болью.

— А что, собственно, случилось? — Дмитрий был уже спокоен.

— Он еще спрашивает! — изумился Степан Петрович и швырнул наземь плащ и сумку. — Мы что — денег бы не дали, а? Спросил бы, а после на позор выставлял!

— Всякий труд оплачивается, — заметил Дмитрий и улыбнулся: больно забавен и ершист отец в минуту гнева.

— Оплату захотелось, да? — уже кричал старший Филимошкин, бегая по двору. — Я те оплачу! Так уж оплачу!

Степан Петрович скрылся в доме, побыл там некоторое время и вернулся, держа в руке ком радужных десяток.

— На тебе, бери! А это за меня и за мать, за два места! — и приложил еще трешницу. — Или дороже запросишь за первый ряд?

— Зачем ты так? — начал Дмитрий, но отец перебил.

— А как прикажешь? Ты приехал, хвостом крутнул и до свиданья. А нам тут жить, на людях… В глаза-то им как теперь смотреть? Думал ты про это?

Дмитрий про это не думал.

— Вот что, дорогой сынок, — заключил разговор Степан Петрович. — Уезжай-ка ты от позора… Людям мы скажем, что пошутил ты с Харитоном, глупость ляпнул…

Мать не вмешивалась в разговор. Она только смотрела испуганно на мужа и сына и терла концом фартука глаза…

Собрался Дмитрий быстро: побросал в чемодан вещи без всякого порядка, щелкнул крышкой и остановился в нерешительности — или уходить ему, или еще ждать, что скажет отец. Но Степан Петрович молчал и мать тоже молчала. Дмитрий потоптался у крыльца и пошел к воротам. Мать было двинулась следом, но Степан Петрович остановил ее.

— Не надо. Он сам все поймет. Должен понять.

Дмитрий прошел улицу почти из края в край, но никто, хотя людей к вечеру было много, не остановил его и не спросил: куда он идет и зачем…