Конфедерат: Бросок на Балканы

Глава 11

Глава 11

Май 1867 г., Черногория, Цетинье.

Стэнли О’Галлахан привык общаться с самыми разными людьми. Сперва, до своего неожиданного взлёта, это были ганфайтеры и совсем уж криминальные личности, затем они сменились на особенную, но всё же элиту Конфедерации, ставшую в очень короткий срок империей. Нью-йоркская история, где наряду с пулями свистели острые слова и действия высокой политики. Южноафриканская «одиссея», где он оказался замешан чуть ли не с самого начала, а закончил своё пребывание в этом жарком и сложном краю лишь тогда, когда все дела с Трансваалем и добычей там золота с алмазами были не то что закончены, скорее перестали нуждаться в совсем уж пристальном и постоянном наблюдении. И вот, спустя не такой долгий период отдыха, новое назначение. Теперь уже на Балканы, в княжество Черногория. Полностью официальное, послом Американской империи. Не советником посла, не каким-то атташе по сложно-мутно-смутным делам — именно послом. Пусть Стэнли уже не первый год состоял по государственному секретариату, то есть министерству иностранных дел, в переводе с американского бюрократического на общеевропейский, но всё равно…

Хотя со стороны подобное назначение не смотрелось чем-то из ряда вон выходящим. В служебном формуляре О’Галлахана чин по чину были указаны такие действительно важные дипломатические миссии как «Установление контактов с мэром восставшего против произвола федеральных властей США города Нью-Йорк», «Заключение торговых договоров с республикой Трансвааль», «Соглашение о совместном решении зулусской проблемы с последующим заключением раздела недр на завоеванных территориях». Зная подоплёку происходящего хотя бы в минимальной мере, назначение человека с подобной биографией особенного, но дипломата послом — никаких вопросов насчёт профессиональной пригодности возникнуть просто не могло. Чин статского советника также соответствовал, равно как наличие на парадном мундире немалого числа орденов.

Разве что определённый стиль, не слишком соответствующий рафинированным в большинстве своём европейским дипломатам… Однако тут в пользу О’Галлахана работала общая репутация свежепровозглашённой Американской империи, прикрывшей свою юность находящимся на престоле представителем одного из не самых древних, но зато самых могучих правящих Домов. Романовы и этим всё сказано.

Прибыв в Цетинье, столицу княжества, несколько месяцев тому назад, бывший ганфайтер не был чем-то удивлён. Обычная глухая провинция, пусть и с особенным балканским колоритом. Простой, пусть и несколько суровый народ, отсутствие не просто придворного блеска, но и княжеского двора как такового. И дворца, да. Не считать же полноценным дворцом простой по меркам не то что Санкт-Петербурга или там Парижа с Лондоном, но даже Ричмонда двухэтажный дом с террасой, построенный с элементами неоклассицизма. Про последнее сам О’Галлахан даже не думал, это ему потом специалисты сказали.

Двухэтажный дом с террасой как дворец. Такое и представить себе было сложно, ведь даже в ещё существующих малых германских государствах, а также в существовавших немногим ранее малых же итальянских у правителей, насколько бы незначительными они ни были, имелись полноценные дворцы или замки. А тут…

Каков «дворец», таковы и придворные, таково и светское общество. Что уж тут говорить, особенно если вспомнить, каким вообще было население Черногории. Сто двадцать, максимум сто тридцать тысяч человек… Площадь всего четыре с небольшим тысячи квадратных километров. В сравнении с Черногорией те же Ганновер или там Саксония казались настоящими гигантами что по площади, что по населению. Ну а сравнивать какое-никакое, а княжество с давней историей и ухитряющееся оставаться независимым от Османской империи и даже воевать с ней с такими европейскими карликами как те же Люксембург или Монако… даже как-то неприлично.

Маленькое размерами и невеликое численностью населения, княжество, тем не менее, играло очень важную роль в планах империи в целом и Виктора Станича в частности. А Стэнли О’Галлахан был верен прежде всего именно Станичу, как человеку, давшего ему богатство, цель в жизни и множество не способных забыться приключений, в сравнении с которым все его ганфайтерские похождения казались такими… незначительными. Если раньше он выслеживал одного или двух людей, стремясь всадить в них пулю до того, как они возьмут на мушку его самого, то теперь он охотился на совершенно иную добычу. Не один человек, а целые государства оказывались «на мушке» пусть не у него лично, но у того, на кого он работал. И оплата за успешную «ликвидацию цели» была уже не в каком-то числе серебряных долларов, а славой, почестями, ощущением собственной значимости и причастности к делам, способным изменить мир вокруг него. Ради этого стоило жить и рисковать.

Прибыв же сюда, в Черногорию, Стэнли, как ему и было приказано, стал устанавливать рабочие отношения с князем Николой Петровичем-Негошем. А поскольку через трансатлантический телеграфный кабель шли, хоть и несколько кружным путём, шифровки из Ричмонда — оторванным от метрополии он себя не ощущал. Никакого сравнения с Трансваалем, когда вокруг, за стенами посольства, исключительно диковатые буры, а инструкции из Ричмонда поступают настолько редко, что почти всё приходится делать самостоятельно. Принимать решения особенно. Потому просто никакого сравнения с прежней точкой приложения сил.

Если как следует поразмыслить, отличие Цетинье от Претории, столицы Трансвааля, было не так велико. Патриархальный, суровый, привыкший к окружающей угрозе и привычный всегда носить с собой оружие народ. Разве что тут, в Черногории, сельское хозяйство было иным, да такой жуткой, удушающей жары не наблюдалось.

Зато окружение что Черногории, что Трансвааля — как раз то, что лучше всего отдать врагам. Там, в Африке — зулусы, гриква и иные черномазые. Здесь, рядом с Черногорией — османы, любящие зверствовать так, что от негров по дикарству своему почти не отличались. Только османов было… не то чтобы больше. Скорее уж они являлись гораздо более опасными. Зулусы были просто в огромном числе. Османы, те, кроме числа, обладали большим количеством современного оружия, а ещё, как ни странно, поддерживались элитами Франции, Британии и нескольких иных европейских игроков, менее значимыми.

Почему так случилось? На этот вопрос О’Галлахан хоть и старался найти для себя ответ, но сделать этого так и не мог. До конца не мог, поскольку и читать умные книжки за последние годы приучился, и с понимающими людьми не раз и даже не десяток раз на эту и близкие темы вёл разговоры. Однако стоило принимать именно ту реальность, которая была вокруг. Вот Стэнли и принимал, строя общую линию исходя из того, что Британия и Франция почти в любой ситуации будут поддерживать вовсе не черногорцев, а османов, несмотря на все те бесчинства, которые эти случайные на землях бывшей Византии создания творили, творят и творить будут. А его задачей было сделать период «творить будут» как можно более коротким.

В одиночку? Исключительно мирно-дипломатическими средствами? Вовсе нет! Иначе не оказались бы в княжестве экспедиционный корпус генерала Барксдейла, а в арендованном у Австрии на длительное время Которе — броненосная эскадра адмирала Сэммса. Дипломатия, корпус, броненосная эскадра — именно этот триумвират должен был устроить Черногории взлёт, ну а Османской империи, соответственно, падение в грязную лужу, поближе к противно хрюкающей свиноте.

События в Подгорице, а именно рейд туда двух усиленных чет, сожжение тюрьмы Юсовача, казнь замаравшихся в разной грязи османских чиновников, уничтожение гарнизона и разгром административных и военных зданий — это стало началом действительно серьёзных событий. Сперва были попытки дипломатического давления, но от функционеров невысокого ранга. Почему невысокого? Так Османскаая империя официально не собиралась признавать Черногорию, считая княжество мятежной территорией, и в обычных случаях с дипломатическими миссиями в княжестве появлялись паши из Шкодерского санджака, а теперь вилайета.

Но то обычные и почти обычные случаи, а сейчас, когда на землях княжества оказался полноценный корпус с современным оружием и личным составом из прошедших войну либо войны ветеранов… Османский великий визирь понял, что абы кого не послать. Вот и отправил чрезвычайным посланником печально знакомого черногорцам Омера Люфти-пашу. Того самого, который вообще то совсем не Омер, а Михаил Латас, серб из Австрии. По крови серб, но на деле — предатель крови и вообще всего, что должно было быть близко даже не славянину, а просто европейцу. Предатель, добровольно выбравший стать османским прислужником. И, как многие ему подобные регенаты, многого добившийся, используя разум и хитрость, беспринципность и понимание того, как мыслят европейцы. Насчёт мыслить же, как известно, у османов по крови всегда были очень большие сложности, что они раз за разом доказывали в войнах и мирной жизни.

Сначала теперь уже Омер-паша — ислам принял легко и непринуждённо — делал карьеру, подавляя различные восстания. Сирия и Албанпя, Курдистан и мусульманская Босния. Там, признаться, ни одну из сторон жалко не было. Грызутся холуи султана между собой и дьявол с ними. Как говорит министр Станич: «Чем больше трупов такой породы набросают — тем воздух вокруг чище окажется!» Но потом этого зарекомендовавшего себя карателя перекинули в другое место. Сюда, в Черногорию. Однако сначала у него разгуляться не получилось. В начале пятидесятых России достаточно было грозно цыкнуть и османы, поджав хвост и печально обосравшись, улепетнули обратно в свои пашалыки.

А затем была Крымская, она же Восточная, война. Там этот самый Омер-паша командовал Дунайской армией и, хоть получал от русских войск чувствительных пинков,в сравнении с другими османскими генералами, показал себя заметно лучше. Оттого и получил звание сардарекрема, то есть османского аналога фельдмаршала. Воевать против русской армии, которая как бы с самого начала и без каких-либо перерывов сражалась в том числе за интересы балканских славян? Ренегата это совершенно не беспокоило.

Потом, после завершения Крымской войны, снова участие в карательных операциях, только теперь в Мессопотамии. Ещё сильнее упрочившаяся репутация одного из самых жестоких карателей во всей Оттоманской Порте, который к тому же сочетал жестокость с умением воевать и побеждать. И опять переброска из одного «горящего» региона империи в другой. Опять к Черногории, где началась война маленького княжества против огромной Османской империи. Сложная война, по итогам которой Черногория едва смогла сохранить независимость и даже территорию — исключительно из-за дипломатического вмешательства Российской империи с угрозами открыть военные действия против Оттоманской Порты — но получив турецкие крепости на границе, открыв чрез свою территорию пропуск османам в Герцеговину и пойдя на очень болезненные экономические уступки.

И опять где в Османской империи загоралось, туда отправляли Омер-пашу. На Крит. Тот самый остров, где заполыхало очередное восстание. Только он начал действовать в привычной для себя манере, заливая мятеж кровью и погружая обычное население в круговерть безумных кошмаров, как… Отзыв с острова. Формально его отозвал сам султан, ну а на самом деле великий визирь. Цель? Вернуться туда. где он успел показать себя целых два раза, а последний ещё и с большим успехом — в Черногорию. Только теперь не во главе армии, а с дипломатической миссией. С угрожающей дипломатической миссией. Что до армии османов, так она концентрировалась к приграничных с княжеством вилайетах, но до поры до времени не трогалась с мест первоначальной дислокации. Демонстрация силы, но было видно — османы очень не хотели связываться не просто с Черногорией, а с американским экспедиционным корпусом на её землях.

Репутация! Когда страна с самого дня своего основания воюет то в серьёзных, то в локальных конфликтах — небольшие перерывы между ними на то и перерывы, что не воспринимаются как естественное положение дел — причём войны неизменно завершаются яркими победами… Это поневоле наводит на конкретные мысли и побуждает вести себя с осторожностью. Особенно Османскую империю, которая за долгие десятилетия и даже век с хвостиком самостоятельно не была способна выиграть ни единой войны против европейской державы. Исключение — когда османским правителям удавалось всеми правдами и неправдами приклеиться к коалиции других европейских держав. Вот тогда да, просматривались определённые варианты, Крымская война тому ярчайший пример.

Появившись в Цетинье, защищённый дипломатическим статусом, Омер Люфти-паша начал очень осторожно, но пробовать угрожать. Не прямо Американской империи в лице её представителей в Черногории, а непосредственно князю Николе. Упор был на то, что экспедиционный корпус пока есть, но его могут и отозвать. Тогда же случится с княжеством то, что и должно случиться, когда ему противостоит большая и могучая империя. Это, конечно, по словам самого Омер-паши. Никола Петрович-Негош слушал султанского посланника, но желательных для Оттоманской Порты выводов делать не собирался. И выполнять требования о выдаче или, по меньшей мере, изгнания с территории княжества причастных к рейду на Подгорицу также не был намерен. Зато без особой вежливости, но с заметной настойчивостью говорил, что Черногория считает себя вправе делать что угодно на тех землях, которые являются оккупированными с давних пор Османской империей, но в скором времени обязательно вернутся под его, князя Николы, руку. А если османский посол с чем-то не согласен — может подать очередную ноту протеста или, что будет куда разумнее, побеседовать с союзником Черногорского княжества в лице дипломатического или военного представителя Американской империи.

Для Стэнли О’Галлахана и генерала Барксдейла предназначались несколько иные слова. Омер-паша вкрадчиво так напоминал, что несмотря на всеми признанную мощь Американской империи, её интересы не могут распространяться на весь мир. Что Балканы — это место, где основное влияние в силу как исторических событий, так и последней большой войны осуществляется Оттоманской Портой при участии Британии и Франции. Что великим державам нет резона ссориться из-за такого малозначимого государства как Черногория, которое, ко всему прочему, Османской империей даже не признано как самостоятельное и вообще считается взбунтовавшимся вассальным княжеством. Таким же, как Валахия и Сербия.

Барксдейл на все эти словоизлияния только зевнуть соизволил, да стряхнуть пепел с кубинской сигары аккурат на пол. Манеры у отпрыска захудалого южного плантатора были так себе и никакие звания, титул, ордена выправить это категорически не могли.Что до О’Галлахана, то у хитрого ирландца с привитием себе манер всё обстояло гораздо лучше. За прошедшее с событий в Нью-Йорке время он научился и выглядеть почти неотличимо от аристократа, пусть захудалого, и разговаривать правильно, и мимикрировать под ту или иную ситуацию, если в том возникала необходимость. Школа не просто Дикой Стаи, но именно Базы и именно особых её отделов, она если один раз дошла до ядра личности, то потом её оттуда и взрывом динамита не выбить.

Омер-паша и так старался, и этак, и со всех сторон «заходить» пробовал. Только ничего у него не получалось, ни с кем из тех с кем пробовал говорить. Однако попытки продолжались, а возвращаться обратно на условно османские территории этот сардарекрем не желал. Похоже. имел конкретный приказ, которому неуклонно следовал.

О’Галлахан, будучи посвящённым если не во все, то почти во все планы империи относительно Черногории, знал и то, каких угроз следовало ожидать. И среди них нападение с суши или с моря было чуть ли не предрешённым. Туманным оставалось лишь то, хватит ли у османов ума и наглости нанести удар одновременно или используют что-то одно прямо, а другим попробуют угрожать? Вероятнее было последнее. Причина? Слишком высокое мнение стамбульских заправил о собственных возможностях. Увы, но Крымская война с её предельно удачной расстановкой сил для антирусской коалиции дала османам ни разу не подкреплённое реальностью, завышенное впечатление о собственной мощи.

Впрочем, сейчас это было полезно. Очень полезно для них, представителей Американской империи и её обширных интересов тут, на Балканах. А ещё было забавно ярить Омер-пашу и предчувствовать то, что совсем скоро его ярость сменится недоумением и частично страхом. Может и мрачным принятием реальности. ведь не осман, а серб, пусть даже и ренегат, предавший всё то, что должно было быть важным для человека с его кровью и духом.

Как ожидалось, так и произошло. Стоило только османской эскадре приблизиться к Котору, а кораблям адмирала Сэммса, соответственно, выйти им навстречу, как ситуация вокруг Черногории вошла в иную, совсем уж приближенную к полноценной войне стадию. Умеющим думать людям было очевидно — результаты столкновения броненосных кораблей на море повлияют и на то, что будет говориться, делаться тут, на суше. А ещё войска экспедиционного корпуса и местные черногорские части были не просто «поставлены под ружьё», но и большей частью отправлены по тем местам, где они должны были отражать нападение османов. Тех самых, части которых тоже не дремали, потихоньку потягиваясь к границам княжества со направлений Приштины. Тираны и Сараево. Оттуда, потому как действительно крупные гарнизоны находились вблизи этих городов. Ну а места, откуда планировались непосредственные удары, разумеется, были другими. Та же Подгорица с западного направления, да Никшич с северного. Хорошие места, правильные… если, конечно, не допускать ошибок ни на этапе планирования, ни при исполнении. Вот с этим у османских войск уже имелись огромные проблемы!

Никогда не следует строить все планы на слабостях противника. особенно если эти самые слабости известны тебе исключительно со слов шпионов, использующих как основное средство обычный подкуп, Дезинформация, провокация, ситуация цейтнота — вот те «три кита», на которых посланцы Американской империи выстраивали разыгрываемую ими антиосманскую партию.

И вот пришли не известия о сражении даже, а вполне себе победоносные корабли адмирала Сэммса, из которых ни один не отправился на дно, значительно повреждены оказались всего два. Вернулись не просто с известиями о полном разгроме османского флота, но ещё и с трофейными кораблями. Парочка из больших могла быть использована как зародыш будущего флота Черногории, равно как и разнокалиберная мелочь, ну а остальные, сильно устаревшие, разумнее казалось отправить на слом. Предварительно сняв всё ценное.

Огромная радость для черногорцев, которые всегда ждали чего-то такого, предельно наглядно-унизительного для Оттоманской Порты. Ощутимые волны ненависти, смешанной с абсолютной растерянностью от свиты Омер-паши. Хитро-злобные взгляды от самого османского карателя-военачальника. Он явно оценил полученную его хозяевами чувствительную оплеуху, но опять-таки не засобирался обратно. Могло показаться, что просто тянет время, выдерживает паузу, чтобы не показаться убегающей после ленивого окрика дворовой шавкой. Но нет, ситуация была гораздо сложнее. Вместо быстрого и ожидаемого многими отступления, османский посланник попробовал очередной тур переговоров. Теперь, конечно, с учётом новых реалий.

В чём отличия? Потеряв большую часть флота и понимая, что почти не пострадавшие корабли американской эскадры способны устроить настоящий террор сперва в Адриатике, а потом и в немалой части контролируемого османами Средиземноморья, Омер-паша уже даже не помышлял о требованиях, касающихся выдачи или высылки участвовавших в рейде на Подгорицу. Быстро сменил риторику, теперь упирая на то, что если «почтенные посланцы императора Владимира» хотят использовать порт Котор и укрепиться на Адриатике, то им следует задуматься о «тишине и спокойствии», которых невозможно достичь без благожелательного отношения султана Абдул-Азиза.

Намёк и ни разу не тонкий на тему того, что только при благоприятствовании Османской империи можно чувствовать себя на Адриатике и особенно в Средиземноморье с должной степенью комфорта. Так считали в Стамбуле. Почему, учитывая тот факт, что от их флота мало что оставалось?

Сухопутная армия, большая по численности, доводимая до огромной в кратчайший срок и, что тоже было важным фактором, вооружённая относительно современным оружием, англо-французским. Отсутствие какого-либо желания ссориться с султаном у итальянского короля и австрийского императора. Невозможность напрямую попасть в Средиземноморье у сил Российской империи и крайняя занятость испанского флота в заокеанских колониях и тех местах, которые они хотели вновь сделать таковыми. Плюс, разумеется, заинтересованность Британии и Франции в том, чтобы их вскармливаемого не годами, не десятилетиями даже, а веками клиента серьёзно ущемляли. Ведь если ущемляют клиента, то и его патрон — в данном случае патроны, числом двое — станут испытывать серьёзные неудобства. И надо ли здесь и сейчас Американской империи серьёзно ссориться даже не с султаном Абдул-Азизом, а с королевой Викторией и Императором Наполеоном III?

Омер-паша не понимал. Точнее сказать, просто забыл, давным-давно отказавшись от истинного себя, того, кем мог бы стать. Он не понимал, прочие из числа османов не осознавали тем более. Зато статский советник Стэнли О’Галлахан, генерал-майор Уильям Барксдейл, другие имперцы — они как раз понимали. У них и была задача, помимо нанесения прямого и однозначного вреда Османской империи вызвать приступы злобы, а то и бешенства у британских и французских элит. Зачем? Да чтобы разорвать в клочья всю ту систему, которую веками выстраивали в Средиземноморье и особенно на Балканах. Подорвать то, что уже начали называть «пороховым погребом Европы». Ведь Балканы должны были стать только началом действительно большой игры. Да и просто договариваться с османами претило тому чувству прекрасного и ощущению собствненого достоинства, о котором многие в Европе как-то позабыли. Зато в Конфедерации, ещё не ставшей тогда империей, об этом как-то разом вспомнили. Война на выживание идеалов с теми, кто эти идеалы всеми силами пытался разрушить — она сильно способствовала оживлению памяти даже у тех, кто об этом до поры слабо задумывался. «Джентльмены с Юга». Из них кто-то всегда и хорошо помнил, кто-то стал оживлять память свою и предков лишь во время войны Севера и Юга и особенно ближе к окончанию. И результат… Результатом стала Империя. И те идеалы, которые стали распространяться не только внутри, но и за её пределами. Вот они и были основой понимания. Того самого, некоторыми забытого, а для иных просто недоступного.

Иными словами, и это его… предложение «жить дружно» не вызвало никакого воодушевления. Хотя нет, воодушевление в целом, оно присутствовало. О’Галлахан, пользуясь тем, что эскадра адмирала Али-паши, как ни крути, а первая проявила агрессию и сделала первые же выстрелы в сторону американских кораблей, уже в свою очередь объявил отнюдь не ноту протеста — это было дело посла в Стамбуле — а выкатил, словно бочку с динамитом, настоящий ультиматум Османской империи в лице её представителя.

Ультиматумы какими должны быть в той ситуации, когда первоочередная цель не просто что-то получить, но ещё и предельно жёстко, показательно уничтожить оппонента в глазах собственного населения и сопредельных и не только стран? Верно, прежде всего наглыми, согласиться с которыми значило бы примерно то же. что раздеться, пробежать голым перед публикой и в конце пробежки с головой нырнуть в чан с помоями. А то и вовсе свежим дерьмом. Исторические прецеденты имелись и далеко не единичные. Особенно в тех случаях, когда их выдвигали представители различных восточных стран. Культурные, так сказать, особенности.

Какой мерой меряете, такой и отмерится вам. Именно эта цитата пришла на ум Стэнли О’Галлахану, когда он требовал в качестве компенсации от Омер-паши передать великому визирю и лично султану требование очистить «исконно черногорские земли» вплоть до Подгорицы на западном направлении, Никшича на северном и Бара на южном. Это было не всё то, что планировали отобрать у Оттоманской Порты, но на начальном этапе эти самые пожелания, к тому же высказанные грубо и без какого-либо дипломатического пиетета, если б османы на такое согласились…Да, такое для начала удовлетворило бы желания не столько князя Черногории — он и на меньшее бы согласился, понимая несравнимость собственных сил и сил Османской империи — сколько Американской империи. Ведь если закончится один повод, прямо связанный с Черногорией, которая де-юре и получала выгоды от договора с османами, то всегда можно найти другой. Какой? Связанный уже с Сербией или там Болгарией. Опять таки, чем плоха та же Герцеговина и иные земли южных славян, также страдающие под османским игом? То-то и оно, что хорош будет любой повод.

Сопровождающие Омер-пашу османы начали вести себя… ожидаемо, но ренегат сербского происхождения заткнул их, словно они пиво, устремившееся за законно отведённые ему пределы бочки. Тем самым в очередной раз показал, что он как раз и умеет думать, в то время как у остальных с этим процессом большие сложности.Сказал, что обязательно передаст это предложение как великому визирю Фуад-паше, так и самому султану. Если, конечно. великий визирь сочтёт необходимым беспокоить солнцеликого. И на этом официальная миссия Омер Люфти-паши закончилась. Ожидаемо ли? Смотря с какой стороны оценить. О’Галлахан не сомневался — османский фельдмаршал-каратель предусмотрел подобный исход, а потому должен знать, что именно отправить в Стамбул в качестве доклада. И дальнейшие действия… Он или начнёт их незамедлительно, или чуть погодя, но будучи к ним заранее подготовленным.

Ну а сам Стэнли сейчас был занят важным делом — разговором с князем Николой Петровичем-Негошем, прогуливаясь по тому, что с некоторыми допущениями всё-таки можно было назвать дворцовым парком. Совсем недавно разбитый, он оставлял не самое обычное впечатление. Величественности и монументальности там, конечно, не было, но вот некоторое очарование глубокой провинциальности и желания создать уютную обстановку там имелось.

— У османских войск, даже если они ударят с нескольких направлений, нет никаких шансов, князь, — идущий рядом с Николой по засыпанной гравием дорожке О’Галлахан заложил руки за спину, чтобы не вышло так, что одна из них совершенно непроизвольно ложилась на рукоять висящего на поясе револьвера. А без револьвера или там пистолета он, как ганфайтер по сути своей, чувствовал себя хуже, чем без штанов. — Бар, Подгорица, Никщич. Там Омер-паша, вновь ставший из дипломата военачальником, концентрирует подходящие из гарнизонов окрестных вилайетов войска. Много пехоты, кавалерия, достаточное, по его мнению, число батарей полевых орудий. Это хорошо для нас, а значит и для вас.

— Их уже больше шестидесяти тысяч и Омер-паша хочет довести численность до девяноста-ста, — невольно передернулся, сбиваясь с размеренного шага, Никола Петрович-Негош. — Так было пять лет назад, и теперь он хочет повторить. Снова ударить по Даниловграду и Острогу, а потом и по Цетинье. Тогда мы не смогли их остановить, нам не хватило людей, оружия. Не было почти ничего…

— Зато теперь у вас есть и оружие, и поддержка империи, — хмыкнул бывший ганфайтер, давненько приученный не бояться ни богов, ни чертей, ни даже идущих по его следам «гончих» двуногой породы. — Двух империй под властью Дома Романовых. Мы ваши друзья и сила не на стороне Стамбула. Это уже доказано на море. Теперь пришло время повторить на твёрдой земле. Удар или удары будут отбиты. И это даст повод сразу двум империям выразить Оттоманской Порте не просто протест, но совместный ультиматум. Когда султан со своим визирем не согласятся… Тогда начнётся то, что уже было проделано с таким же наглым, пускай и расположенным на далёком тёплом острове, государством. Тем, что имело наглость считать себя государством. Имело-имело, а потом в Нью-Йорк отправилось. Отправились. Те, кто там правил и делал это так, что вызвал огорчение умных и сильных людей.

Стэнли О’Галлахан с некоторых пор решил, что если у поднявшего его из простых ганфайтеров до немыслимых высот Станича так всё хорошо в жизни получается, то есть смысл учиться у него не только в дипломатии, но и просто образу жизни, взглядам на мир и том месте, которое следует там занимать. Вот и постарался стать не копией, но действительно одним из учеников. Так, как это явно проделали те же Джон Смит, Мария Станич, эта индеанка Вайнона и некоторые другие люди. Потому сейчас он разговаривал с князем Черногории, стараясь смотреть на обстановку вокруг княжества так, как с высокой вероятностью сделал бы это сам министр тайной полиции. Получалось ли? Судя по всему, да.

— Кх-х, хм-м,- закашлялся Никола Петрович-Негош, как только полностью осознал сказанное американским дипломатом. — Я не ослышался? Вы действительно хотите «пригласить» к себе в Нью-Йорк не кого-то, а самого султана Абдул-Азиза?

— Хотим. Но пока не сможем, — даже не думая смущаться или отрицать что-либо, произнёс Стэнли. — Зато отловить и, бросив в метафорический мешок, оттащить на упомянутый вами остров всех тех, кто был замешан в убийствах вроде тех, что случились в Подгорице после того, как четы отошли оттуда после совершённого ими рейда… На это хватит не только сил, но и создаваемого вокруг этой пока ещё не войны, но конфликта ажиотажа. Многие будут вновь кричать про нашу жестокость, но подтверждённые свидетелями зверства османов невозможно окажется замолчать. Их преступления против европейских народов, страдающих под гнётом дикарской оккупации родом с востока, уже описываются в прессе. А скоро эти описания станут ещё ярче. Добавятся новые, причём как недавние, так и происходящие много лет тому назад. Со старых грехов османских и не только карателей сдуют пыль, и они вновь предстанут во всём своём омерзительном безобразии. Министерство тайной полиции нашей империи умеет готовить и правильно подавать такие блюда. Его Императорское Величество Владимир I с удовольствием подтвердит, что это «блюдо» не просто так, а приготовлено с его соизволения. Больше того, при полной поддержке. Там и согласие Петербурга, Мадрида подоспеет. Может и иных мест. Не таких влиятельных, но тоже не лишних.

Молчание. Только хруст гравия под сапогами и шелест ветра в только что посаженых деревцах, которым ещё только предстояло стать большим и величественными. Собственно, как и дворцу… Перестроиться или воздвигнуться рядом с тем самым небольшим двухэтажным домом в неоклассическом стиле.

— Омер-паша умеет воевать, привык командовать.

— Кем командовать? — тут О’Галлахан не сдержал короткого, лающего смешка… Презрительно сплюнул прямо на дорожку, выражая своё искреннее презрительное мнение, после чего продолжил. — Османы хорошо воюют большим числом или против тех, у кого нет оружия, кроме старых сабель или дедовских охотничьих ружей. Встретившись с профессиональным, обученным, прошедшим через закончившиеся победами сражения солдатами под командованием таких же офицеров они рассыпаются как ударившийся о броню глиняный шар. А рассыпавшееся разлетается-разбегается, как вспугнутые ярким светом тараканы на ночной кухне. Нам будет противостоять армия мышей под командованием много лет старательно враставшего в крысиную шкуру льва. Он ещё помнит, кем мог стать, но сам прогоняет от себя эти мысли. Вы видели, на что способны войска корпуса генерала Барксдейла.

Князь Никола видел. И пулемёты — как просто, так и на повозках просто и бронированных паромобилях — и вооружённые скорострельными винтовками отряды пехоты, и нарезную казнозарядную артиллерию, и показавшие свою эффективность тактические приёмы. Видел многое, поскольку там, в Ричмонде, было принято решение почти ничего не скрывать от местного и нужного империи союзника. Просто давняя, очень давняя опаска кажущегося смертельно опасным соседа успела укорениться у многих черногорцев, включая их лидеров. Именно опаска, а вовсе не страх, иначе они не продолжали бы свою борьбу, что длилась уже очень, очень долго. И для того, чтобы окончательно выбить из их душ это чувство, требовалось яркое, показательное поражение османской уже армии, а не флота. Всё же черногорцы и флот… Не так наглядно. Стэнли О’Галлахан старался понять и принять даже такие особенности, хотя и с заметным трудом. Влезать, пусть временно, в чужую шкуру — это до сих пор давалось ему с большим трудом.

— Османская империя прислала ко мне настоящего посла. Не посланника чрезвычайного, а настоящего, с верительными грамотами, — перешёл Петрович-Негош на иную, но опять же связанную с османами тему. — Мехмед Намык-паша, бывший ранее наместником багдадского пашалыка. В феврале вернулся в Стамбул и после небольшого отдыха его сюда отправили. Теперь наносит визиты тем, в ком видит слабость. Не пугает, а увещевает, что лучше мир, чем война. Напоминает о войне прошлой, когда всё было плохо. И память эта… Вы понимаете, Стэнли?

— Да, Ваша светлость, — прямо на ходу О’Галлахан ненадолго склонил голову в знак уважения, а не только почтения к статусу князя. Всё же Петрович-Негош был более чем достойным правителем, хоть и находящимся в крайней сложной позиции… до недавнего времени. — Его прислали специально. Очень важная персона, опытный дипломат, сераскер, визирь, наместник. И вдруг к вам, в, уж простите, маленькое княжество, которое Стамбулом считается мятежным то ли пашалыком, то ли вилайетом. Снова простите, никак не пойму это деление в Оттоманской Порте.

— Султан испугался.

— Великий визирь Эмин-паша, — поправил князя О’Галлахан. — Сам Абдул Азиз даже не глуп, а скорбен на голову. Упадок в Порте дошёл до того, что во главе Дома Османа стоит безумец и никого это не удивляет, не смущает, даже не беспокоит. Хотя какое вообще беспокойство в этой дикой стране, где до сих пор сотнями калечат мальчиков, делая из них евнухов. Где женщин продают на базарах как мешки с орехами собственные отцы, а знать, имея порой огромные гаремы, услаждает себя не женской красотой, а, вновь приношу извинения за грубость, пребыванием на ложе с оскоплёнными мальчиками и мальчиками, сохранившими определённые… части тела. Содом с Гоморрой не исчезли, а просто сменили место, став из всего двух городов десятками, но непременно восточными. И это даёт нам моральное право и право ненавистников уродств исправить печальные факты. Бережно, выборочно, а не уподабливаясь тому, что было в далёкой древности. Опыт есть. Успешный опыт. И у нас, и у генералов Российской империи.

Намёки на Гаити и Южную Африку с одной стороны, а также на Бухару с Кокандом с другой не остался непонятым Николой. Равно как и то, что посланник Ричмонда почти прямо говорил об уготованном в итоге как Стамбулу, так и немалому числу иных городов. Тех, которые окажутся интересны двум империям Дома Романовых. Но и его княжеству должны были достаться не только жалкие крошки с чужого стола, но ломоть от общего и большого пирога. Пирога, чья судьба быть разрезанным на части и поделенным между гурманами, не страдающими отсутствием аппетита и плохой работой желудка.

— Вы, американцы, не как другие. Желаете не отрезать от Оттоманской Порты часть земель, при этом оставив оставить её саму. Даже русские наши друзья, поддерживая нас, хотят возвращения для нас наших старых земель, а для себя Стамбул-Царьград и проливы, Босфор с Дарданеллами, но не больше. Вы же хотите другого, значительнее. И не самих земель. Разрушить то, что стоит больше трёх веков, чтобы на месте рухнувшего построить… Что хотите построить?

— Балканы — ваша земля, князь, — повернув голову и внезапно для Николы остановившись, отчеканил О’Галлахан. — Если вокруг моря Чёрного должны быть земли Российской империи, а также Болгарского и Валашского королевств, то находящееся сейчас под османами побережье Адриатики и земли, находящиеся в глубине… они должны быть подвластны некоему «королевству южных славян». Чем плохо такое слово как Югославия? Корона этих земель должна не только образоваться, но и оказаться возложенной на правильную, достойную того голову. На вашу голову, князь! Дом Романовых по обе стороны великого океана поддержит в этом династию Петровичей-Негошей. А следом за нами и Мадрид с Мехико и даже Берлин, у которого свои, зато кое в чём совпадающие с нашими интересы.

— Вы, Стэнли, произносите это и уверены в том, что так и будет.

— Так и будет, князь… Пока князь.

Игра вокруг корон и с коронами — вот что любили и умели в Ричмонде. Создавать одни троны, помогать удерживаться на других союзникам и сбрасывать с иных своих противников. И всё это происходило по каким-то очень странным правилам, которые Никола Петрович-Негош искренне хотел понять, но сделать это до конца у него пока так и не выходило. Но он старался, понимая главное — от этого зависит и его собственный трон. То, каким именно он будет, насколько распространится его Черногория… которой, возможно, совсем скоро придётся сменить название на ту самую Юго Славию. На Югославию. Название княжества… королевства — это неважно. В отличие от того, на какие земли распространится власть короны. Власть того, на чьей голове она окажется. А Никола привык думать не только о себе, но и о своей семье. Жена, две дочери, Зорка и Милица. Было ради кого не просто сохранять, но и преумножать.

Желая немного поубавить накал ведущегося разговора, князь Черногорский завёл речь о победе американской эскадры, о кораблях, которые были приведены в Котор в качестве трофеев, а также о том, чем сейчас занята большая часть кораблей адмирала Сэммса, что вновь вышли в море и не просто так. О’Галлахан, в свою очередь, не собирался утаивать что-то действительно важное и тем более нужное для черногорского властителя. В частности, подтвердил, что захваченные броненосец и броненосный фрегат хоть и повреждены, но вполне могут и больше того, будут восстановлены в приемлемые сроки, став первыми кораблями черногорского флота. Что парочка захвачеттых обычных корветов и куда большее количество судов малых пусть и тот ещё полумусор старого образца, но и с паровыми машинами, и с артиллерией, и на воде держаться способны. А вот переделанные из парусных судов линии три османских линкора годны только на слом. Зато польза всё равно будет, а запланированная к скорому созданию черногорская верфь будет с самого начала обеспечена некоторыми материалами для постройки уже собственных боевых кораблей. Ведь будущей Югославии нужны будут не просто корабли, но ещё и те, которые королевство сможет само строить.

Где строить? Будва, Бар, Петровац. Может иное место покажется более подходящим для закладки большого морского порта. А то, что эти места пока считаются частью Оттоманской Порты — помилуйте, это такая малозначимая деталь, что только улыбку вызывает. У О’Галлахана с адмиралом Сэммсом точно.

Стэнли только-только начал рассказывать теперь уже о предполагаемом направлении развития черногорского флота с учётом начальной основы из трофейных османских кораблей как… Появление одного из офицеров экспедиционного корпуса, целеустремлённо двигавшегося в нему и князю Николе в сопровождении одного из охранников княжеской резиденции, оно не могло не привлечь внимание.

— Похоже, князь, срочные и важные вести подоспели. И касаются они новых действий нашего с вами общего знакомого. Омер Люфти-паши.

— Сам этого опасаюсь, — вздохнул черногорец, смотря на офицера с погонами капитана.

Как оказалось, опасался он не зря, поскольку после отвешенного ему поклона, капитан повернулся к О’Галлахану и чётко произнёс:

— Удар со стороны Подгорицы, Ваше высокородие. Кавалерия османов встречена на подготовленных полевых позициях, насыщенных пулемётами, обстреляна батарейным огнём и нанесён фланговый удар с бронемобилей. Противник в панике отступил. Полковник Фрайнберг воздержался от преследования, согласно имеющимся и утверждённым ранее планам.

— Хорошо, — кивнул бывший ганфайтер. — Что со стороны Бара и Никшича?

— На Барском направлении отмечаются движения кавалерии и концентрация пехоты, но и только. Со стороны Никщича противник пробует вклинения в нашу оборону силами до роты. По-видимому, ищут место для удара. Полковник Алстрем контролирует ситуацию. Ведётся артиллерийский огонь по достойным целям, а также контрвыпады нашей пехоты. В ближний бой не переходим, используя преимущества в стрелковом вооружении.

— Это всё? Тогда свободен, капитан. Возвращайся на телеграф и жди новых известий. Как только они будут — жду доклада.

Когда офицер, предварительно вытянувшись в струну, развернулся и отправился туда, откуда прибыл, О’Галлахан, сверкнув глазами и хищно улыбнувшись, произнёс, обращаясь вроде бы к князю Николе, а на деле и к себе тоже:

— Вот теперь началась война. И у османов есть возможность избежать какого-то осуждения с формальной точки зрения. Они слишком давно и громко кричали, что Черногория — всего лишь их мятежные территории. А кто хотел услышать крик, его услышал. Посмотрим, что они будут слышать после того, как все попытки османов показать свою силу окажутся демонстрацией силы вашей и нашей. Ждать совсем недолго осталось!