Конфедерат: Бросок на Балканы

Глава 7

Глава 7

Май 1867 г., Адриатическое море, близ порта Котор, флагманский броненосец османского флота

Погоня! Она всегда будоражит кровь, вызывает у мужчин прилив особенных сил, ни с чем не сравнимого желания. Особенно если эта охота не на обычного зверя, а на того, который передвигается на задних лапах и имеет лишенную меха шкуру. Капитан флота Ее Величества Джон Арбэтнот Фишер знал об охоте куда больше того, что полагалось обычному британскому джентльмену. И разумеется, отличал довольно пресную охоту на лису или там оленя с охотой на самую хитрую, опасную и желанную в некоторых случаях дичь — человека.

Фишер решил посвятить свою жизнь морю если и не с самого детства, то в очень юном возрасте. Иначе не стал бы сын офицера, цейлонского плантатора, адъютанта цейлонского губернатора, кадетом флота, не успев достигнуть и тринадцати лет. Может кто-то и мог пожаловаться на сложности обучения искусству хождения по морям и океанам, но конкретный юный джентльмен оправдывал свое желание находиться на морской службе еще и отлично изучаемыми практическими навыками, которые впитывал в себя так, словно пустынный песок легкий утренний дождь. Само море, навигация, умение не только разбираться в пушках и парусах, строении корабля и командовании людьми, но и стремление постичь нечто иное, нечто непредставимо большее.

Новизна! Вот то, что манило юного тогда еще лишь кадета, как богатство нищего и нежное девичье тело похотливого сластолюбца. Не зря Джон Арбэтнот Фишер, едва только лично увидел первые корабли с паровыми машинами, осознал — именно это есть будущее любого сильного флота. Да, паруса были непредставимо красивы, придавая кораблям вид. подобный огромный птицам с белоснежными крыльями. Красота, но не такая большая сила, как та, что до поры таилась в куда менее привлекающих внешне, идущих под разведенными парами кораблях, немилосердно дымящих из кажущихся нелепыми труб, бьющих воду сперва плицами гребных колес, а затем и лопастями винта. И отвратительный запах сгорающего в топках угля, напоминающий Джону о смоге, что заполнял крупные британские города как в метрополии, так и в колониях.

Меньше красоты и больше силы или первозданная красота «белоснежных птиц»? Фишер с грустью, но с полным осознанием, окончательно и бесповоротно отдавал не сердце, но разум первому из возможных выборов. А если принимаешь одну деталь из сложнейшего механизма прогресса, то не обойтись и без других. Никак. Нигде.

И начался его не простой, а настоящий боевой путь на службе Ее Величеству королеве Виктории. С Восточной войны, в которой он участвовал, пусть и нельзя сказать, что находился в гуще сражений. «Калькутта», довольно старый уже к моменту начала Восточной войны литейный корабль, участвовала в блокаде русских портов на Балтике. То есть сражений, собственно, не было, но вот их угроза постоянно реяла над палубами большого парусника.

Не просто нахождение на корабле, не только строгая дисциплина — офицерами и кадетами ощутимая не так сильно, но от которой простые матросы были готовы чуть ли не выть на луну — но именно готовность к бою и возможной смерти. Такой он и запомнил Восточную войну. Зато по окончании Фишер получил не только звание мичмана, тем самым став из кадетов полноценным офицером флота, но и свою первую награду — «Балтийскую медаль».

От войны, которая «где-то рядом» и сражений «вот-вот готовых начаться» к войне и битвам уже настоящим, что постоянно не только рядом, но и «внутри», способных проникать в самую душу человеческую. Война с Китаем, так называемая Вторая опиумная. Уже не на паруснике, а на паровом фрегате, что дало Джону так чаемый им опыт службы на действительно современном боевом корабле. Четыре года… Наградой за пусть прерываюеиеся увольнениями на берег и отпусками время колониальной войны мичману Джону Фишеру стали звание лейтенанта, три новые награды в дополнение к уже имеющейся медали и, что было куда боле важным, опыт, готовность находиться рядом со смертью и самому ее нести. И, разумеется, связи как с ему подобными морскими офицерами, как и колониальной элитой. Личные, а не только семейные. Хотя в Британии то, из какой семьи офицер происходит, означало если и не все, то большую часть того, как к тебе станут относиться. Ему повезло, семья была в достаточной степени уважаемой, к тому же Цейлон был не так далеко от Китая, а это также имело определенное значение.

Заканчивается война — появляется возможность сделать очередной шаг по ведущей к столь желанному адмиральскому званию лестнице. Да, он стал лейтенантом после своей уже второй по счету войны, но теперь перед Фишером открывались сразу несколько путей. Хотя бы относительно того, где именно ему, лейтенанту, успевшему повоевать, можно продолжать службу.

Признанный в Портсмутской школе — известной как, по мнению многих, лучшим военно-морском колледже Британской империи — в числе лидеров по знанию навигации и артиллерийского дела, награжденный престижной премией, Джон Арбэтнот Фишер снова и снова убеждается в том, что бог на стороне не больших батальонов, а тех, кто «лучше стреляет». «Лучше и из лучшего стреляет», — вот что тут стоило добавить к известному изречению великого Вольтера.

«Варриор» — броненосный паровой и, что важно, цельножелезный фрегат, один из мощнейших кораблей флота Ее Величества королевы Виктории к 1863 году. Именно там Фишер и оказался, заняв место лейтенанта-артиллериста. Как раз то, что требовалось Джону. Что именно? Оказаться рядом с квинтэссенцией мощи современного британского флота. Изучить корабль «от киля до клотика», но особенно обратить внимание на паровые машины и винты, на системы управления и артиллерию. Последняя, кстати, была на «Варриоре» двух видов: казнозарядные пушки Армстронга и дульнозарядные Уитворта.

Где орудия, там и учебные стрельбы. А участие и статистика результатов учебных стрельб «Варриора» сравнивались Фишером с теми данными, которые поступалис полей сражений гражданской войны между двумя частями Америки, Севером и Югом. Там данные, здесь информация. Вот и получалось сделать однозначный вывод — дульнозарядному оружию место если где и оставалось, то исключительно на страницах истории. Цепляющиеся же за пусть славное, но прошлое, не желающие идти как в ногу со временем, так и опережать его естественный ход были обречены остаться в той самой истории далеко не в лучших красках и строках.

Он такой участи для себя не хотел, желая чего-то совершенно иного, но обязательно и несомненно яркого, запоминающегося, весомо-значимого. Потому вновь и вновь изучал артиллерию, механизмы, систему управления, присматривался к самым странным и безумным проектам изобретателей, признанных и освистанных. Присматривался и начинал понемногу осознавать, что даже в самых на первых взгляд безумных проектах порой проскальзывает нечто особенное, та самая «искра божья», из которой истинный творец способен раздуть яркое пламя. Если, конечно, окружающие его обычные люди своим скептицизмом и насмешками, а то и с полным осознанием не погубят способный разгореться язычок пламени, что нет-нет а озаряет людей вокруг.

Впечатление, которое не то истинное, не то ложное? Сперва да. Зато потом нет. Уверенность. Особенно после наблюдения за происходящим там, то ту сторону Атлантики, в столице Конфедерации, что как-то неожиданно для всех стала одним из мировых центров прогресса. Не во всех областях, конечно, но сразу по нескольким важным направлениям. Особенно что касалось армии, флота, вообще всего, что относилось к военным делам. А кто впереди других в создании и производстве по настоящему мощного оружия, тот способен вооружить свои «лучшие батальоны» правильно.

Год. Этого промежутка времени Джону Арбэтноту хватило с избытком для того, чтобы полностью изучить всё интересующее на борту «Варриора». И как только им там для себя запланированное подошло к концу, обратился к командиру с просьбой о смене места службы. Поскольку репутация у него, боевого офицера и хорошего мастера-артиллериста, к тому моменту была уже приближена к безупречности, да и имеющиеся связи не позволяли отмахнуться, прошение было удовлетворено. Фишера отпустили, пускай не без сожалений. Куда? В Портсмутский Королевский колледж, где он собирался не просто представить на суд научного сообщества сразу несколько своих исследовательских работ относительно применения в морских и сухопутных боях современных артиллерийских систем, но и — не сразу, а спустя некоторое время — продвинуться с лейтенантского уровня на ступеньку повыше. А может, если совсем повезет, таких ступеней могло оказаться две.

На что рассчитывал, то и случилось. И получилось. Пусть его выступления, статьи, вызывали одобрение одних и недовольное ворчание других, но равнодушными никого не оставили. Время было такое, требующее если не срочных шагов к совершенствованию артиллерии и иныхвидов оружия, но глубоких и осознанных размышлений, в какую именно сторону необходимо двигаться. Фишер считал и на деле пытался доказать, что разбирается во всем подобном. Потому после первых же показанных и доказанных выводов он получил звание коммандера, тем самым сделав шаг вверх от лейтенантской позиции.

Должность инструктора по артиллерии в Портсмутском Королевском колледже, кстати, прилагалась к званию коммандера. Оказывается, даже в предельно заполненной традициями и консервативной Британии случалось всякое. Например ситуация, когдабалансирующий на четвертьвековом рубеже коммандер оказывается не только инструктором артиллерии в Портсмуте, но еще успешно читает лекции как обучающимся в колледже, так и немалому числу иных желающих приобщиться к новейшим шагам прогресса в сфере артиллерии и не только.

Известность. Его заметили. Его оценили. К нему начали присматриваться на уровне самого Адмиралтейства. Тогда бывший Первым лордом Адмиралтейства Эдуард Сент-Мор, герцог Сомерсет и баронет Сеймур, заметивший перспективного молодого офицера и ученого, принял не самое обычное для Адмиралтейства решение.

Поддержка. Среди множества офицеров появился некто, ярко выделяющийся? Оградить от наверняка подбирающихся завистников и любителей устранять с политической доски возможных опасных игроков еще до того, как у них расцветает само желание начать заниматься политикой. Оградить и, совмещая безопасное с полезным, отправить из Портсмута, где юный для своего звания коммандер — не принадлежащий с полутора-двум десяткам таких родов, которым в Британии позволено почти все и особенно молниеносный взлет по карьерной лестнице — смотрелся как раздражающий элемент для немалого числа завистников, в места, где есть на что посмотреть, чему поучиться. Даже если учить там никто не будет. Умному человеку достаточно иногда просто смотреть, слушать и понимать.

Один из наблюдателей флота Ее Величества при австрийском флоте. Не где-то и когда-то, а так, что удалось лично оказаться на борту одного из австрийских броненосцев при сражении у Лиссы, где был даже не разбит, а показательно разгромлен флот итальянский, несмотря на превосходство того в численности и классе кораблей. Фишер видел, запомнил, осознал и, как надеялся, сделал для себя правильные выводы. Те самые выводы, которые следовало окончательно подтвердить, но уже в другом месте. Потому и последовавшая к Первому лорду просьба об откомандировании его по ту сторону Атлантики, сперва в США, а затем в Американскую империю.

Почему сперва США? Зачем вообще в США, которые проиграли тогда ещё Конфедерации? Резоны у Джона Арбэтнота имелись, причём однозначно весомые. Учатся не только у победителей, но и у проигравших. Если первые способны показать умному человеку, как делать нужно, то вторые демонстрируют, как делать не стоит. А если человек не просто умный, а еще в достаточной мере умудренный жизнью? Тогда он попробует вычленить из действий проигравших еще и то, что могло привести к победе, но по каким-либо причинам не привело. Только тут требовалась особенная осторожность, чтобы разделить действия на разные группы и ни в коем случае не перепутать при том самом разделении.

Вернувшись в Британию, Фишер теперь не задержался в Портсмуте, посетив тот лишь ненадолго. Его ждал Лондон, его хотели видеть в Адмиралтействе. Эдуард Сент-Мор, герцог Сомерсет и баронет Сеймур, готовился переместиться из кресла Первого лорда в другое, министра внутренних дел. Вместе с тем на его место собирались назначить не кого-то со стороны, а человека, намеревавшегося продолжить курс предшественника. Сэр Уильям Генри Смит, протеже Дизраэли-Биконсфилда, который, как всем было понятно, собирался перенять положение премьер-министра Британии, как только старый лорд Пальмерстон либо умрет, либо просто не сможет больше использовать свой несомненно острый ум во благо королевы Виктории.

И больше не было открытых выступлений для всех, кто умеет и любит читать умные строки статей об артиллерии, тактических маневрах и общей направлении развития современного флота. Теперь знания Фишера, получившего в награду за старания немалую сумму, инструктированный золотом и драгоценными камнями револьвер и звание капитана флота, должны были стать куда более закрытыми, не предназначенными для широкого круга и особенно для разных там газетчиков. Не достигший и тридцатилетия капитан оказался пока лишь малой, но фигурой на той доске, на которой хозяева мировых держав вот уже долгие годы вели настоящую Игру. Большую Игру, она же Война Теней.

Что же такого важного принёс Джон Арбэтнот Фишер из своих метаний из США в Американскую империю, что выудил из солёных морских вод близ Лиссы, щедро приправленных металлом и кровью, осевшим на воду угольным дымом и жалобным стоном уходящих на дно броненосных кораблей?

Стратегию! Ту самую, касающуюся развития флота Ее Величества королевы Виктории. Доказательства необходимости бежать вперед, подхватывая на лету все, что может предоставить флоту, армии, самой Британии наконец тот самый технический прогресс, от которого немалое число военно-морской элиты, элиты просто военной и членов обеих палат парламента частенько просто отмахивались, словно от назойливых и в то же время безвредных мух. Только это были не мухи, а научившиеся летать змеи! Те самые змеи, которым не подарили, а дали под очень особенные проценты «механические крылья» сперва просто из Ричмонда, а потом еще и Петербург стал играть не просто союзную Американской империи, но чересчур осознанную роль. И это требовалось… Исправлять уже не получалось, но вот принимать правильные меры следовало уже на прошлой неделе, если не раньше.

Все это и привело капитана Фишера теперь, в мае месяце 1867 года, сперва просто в Османскую империю, а затем и в боевую рубку броненосца «Люфти Джелиль», флагмана османского флота под командованием адмирала Дамад Мехмед Али-паши. Фишер уже видел, что из себя представляет американский имперский флот в гаванях и вышедший в море, впитал и переработал рассказы о его сражениях в прошлом. Жаль, этого было… не мало, но и не достаточно для полной, без изъянов, оценки. Ему не хватало нескольких частей мозаики, которые требовалось расставить по их законным местам. Тогда, только тогда общая картина сложится воедино и перестанет вызывать такое иногда беспокоящее ощущение незавершенности.

Фишер еще на этапе подготовки османского флота, как допущенный ко многим. пусть и не всем, знаниям со стороны британских не сказать что союзников, скорее «временных, но полезных попутчиков» в делах балканских, понял — планируемая Дамад Мехмед Али-пашой и задуманная самим великим визирем Османской империи карательная операция, направленная против Черногории, может и не пройти настолько легко, как надеялись в Стамбуле. Да и как может быть легко, если в Которе вот уже довольно давно устроилась американская броненосная эскадра. И сам до поры никому особенно не нужный австрийский порт, полученный американцами в «аренду» на десяток лет с правом последующего продления, он становился все более укрепленным.

Наблюдатель! Капитан флота Ее Величества умел принимать решения как быстро, так и те, которые шли на пользу как короне, так и ему лично. Вот что было действительно важно.

Что входило в его обязанности, зачем он был послан сюда, к османам, нынешним Первым лордом Адмиралтейства? Наблюдать за стремительно меняющимися особенностями морских сражений. Смотреть, делать верные выводы, после чего делиться всеми полученными знаниями с начальством. Именно это ему приказали. Так он и решил поступать, поскольку выход за заранее отведенные ему границы мог немного но изменить «чистоту эксперимента». Хотят османские адмиралы, капитаны и прочие, теперь уже сухопутные их начальники в очередной раз показать свою не силу, а ее отсутствие? Он не станет им мешать.

Да и чем он мог помешать, что готов был сказать из числа не смутных интуитивных предчувствий, а обоснованного наблюдениями, подтвержденного фактами? Именно и исключительно фактами, потому что опыт общения с неевропейцами еще с раннего детства на Цейлоне, затем в той же Османской империи, в Китае, иных местах — он был правильно понят и полностью усвоен. Где работает разум и логика, совмещенные с интуицией и эмоциональными оттенками, так это исключительно в местах, в которых находятся европейцы. И только с самими европейцами. А эти… Тут взгляд Джона Арбэтнота скользнул по находящимся в боевой рубке флагманского броненосца адмиралу, капитану корабля Реджипу Мухаммад Фарук-бею, большому числу офицеров…

Флотоводцы! М-морские волки! Это были не комплименты, так и не ставшие словами, скорее наоборот, ядовитые плевки, так и не вырывающиеся наружу. Несмотря на большое, очень большое желание. Фишеру и так приходилось делать заметные для себя –хотя совершенно незримые для собеседников — усилия, чтобы не выдать то, что он в действительности о них обо всех думает. То, что он уже успел отразить и еще не раз напишет и скажет в своих посланиях в Адмиралтейство и при личных докладах — гибнуть от «неизбежных на море случайностей» капитан не собирался, имея много планов и насчет своей жизни, и на то, что должно было измениться вокруг.

Но османы. Но их адмирал, которого следовало бы разжаловать до даже не капитана, может и не коммандера. Прямиком в лейтенанты, да в самую глухую дыру! Под начало итальянцев, которые хоть и проиграли сражение при Лиссе, потеряв большую часть броненосных и не только кораблей, но все равно были гораздо умнее вот этих вот, считающих себя даже умнее и талантливее европейцев, хотя… Сжав зубы. Фишер вспоминал, как этот самый адмирал вместе с офицерами своего штаба с апломбом рассуждал о том, что броненосная эскадра адмирала Сэммса находится в малопригодном к бою состоянии.

Откуда такие сведения? От шпионов. Тех, которые «опирались на доклады от черногорских 'друзей», а также купленных офицеров экспедиционного американского корпуса «проигравшихся в карты и кости или нуждавшихся в средствах на продолжение кутежей». Карты и кости. Кутежи с «дамами полусвета»! Это в американской то армии, причем не обычных полках, а прошедших через одну действительно страшную войну и несколько войн либо малых, либо так и не объявленных. С их сочетанием вольности и драконовской дисциплины. С присутствием в числе находящихся в Которе войск небольших, но подразделений их гвардейских частей, их Дикой Стаи. Поверить в такое… Да, настолько не понимать простую, но действенную игру противника могли либо разные туземцы вроде османов, либо те европейцы, которые слишком много с ними общались, делая это не как полагается достойным джентльменам, а допуская недостойное и вредное сближение с теми, кто этого не был достоин.

Выросший в семье плантатора. С детства видевший различия между британцами и… прочими, Джон Арбэтнот Фишер разрывался внутри себя между желанием от души похохотать и закрыть глаза, чтобы не видеть этого бесконечного стыда, происходящего вокруг.

Таранная тактика, которую только и могли принять как основу османские адмиралы с капитанами. Это зная о том, что американцы и следующие за ними «в кильватере» русские в новейших своих кораблях, только заложенных, отказывались от таранного элемента конструкции. Больше того, на достраиваемых вносили спешные переделки, снова загоняя суда в доки. Тут и избавление от таранов, и иные переделки. Некоторая потеря времени и ресурсов, но получение в итоге повышенного качества. А качество — это и пробивная способность выпускаемых снарядов, и дистанция стрельбы, и прицеливание. Отсутствие поломок и разрывов наконец!

Но решал тут не он. Да и не собирался, даже имей такую возможность. Корона нуждалась в чистоте наблюдения, в масштабном эксперименте, когда флот из устаревших, устаревающих и вроде бы новых броненосных и не только кораблей столкнется с противником, уже успевшим себя показать, то и дело меняющим казалось бы новые технические и тактические решения ради новейших. В Европе и за её пределами, в колониях, наступало то, что в Америке необычно, но веско назвали «время передела». И делить заново собирались кто-то колонии, а кто-то и земли метрополий. Франция с Пруссией, приближение которых к войне было понятно каждому. Эта проклятая «пороховая бочка» Европы под названием Балканы, где стамбульские простаки не замечали, что стреляют вокруг себя из пистолетов, будучи окруженными теми самыми пороховыми бочонками и жестянками с керосином. Одна искра, одна случайная «пуля» и… все заполыхает. Уже заполыхало, просто начавшийся «пожар» пока не был виден издалека, особенно если вспомнить о политической близорукости немалого числа правителей и их приближенных.

— Мы скоро настигнем этих глупых американцев, Фишер-эффенди, — с заметным довольством в голосе и несколько свысока обратился к Джону капитан Фарук-бей. — Два их корабля уже отстают, один из них и вовсе большой броненосец. А тот, над которым вымпел адмирала, вырвался вперёд. Он хочет уйти?

— Вряд ли, — покачал головой Фишер, уже составив примерное впечатление о том. что тут уже происходит и, возможно, будет происходить. — Один ваш фрегат вот-вот утонет, если не успеет выброситься на берег. Линкор и броненосец повреждены, теряют ход. И мне кажется, что очередной попавший во «Хюдавендигар» снаряд вызвал цепь детонаций. Ваши моряки слишком небрежно обращаются со взрывчаткой, держа иногда много зарядов рядом с орудиями. Это неправильно.

«Капитан 'Люфти Джелиль» недовольно поморщился, перед этим схватившись за бинокль и выцеливая взглядом упомянутый фрегат. На нём как раз пошли очередные детонации. Сильные такие, после которых и пожар разгореться должен был… если только не окажется залитым потоками воды из проломленного днища и борта близ, а то и под ватерлинией. Тогда вообще будет не до пожаров, поскольку прохладная морская водичка оставляет в стороне все остальное. А до берега не так уж и близко, надежда для спасающихся только на оставшиеся не поврежденными шлюпки да на то, что уцелевших, но не успевших и не сумевших оказаться в лодках подберут к какого-то из других кораблей.

— Мы их скоро нагоним. Линкоры и старые фрегаты будут стрелять, новые корабли — корветы, фрегаты и броненосцы — пойдут на таран. Эти американские шакалы получат свою «лиссу»!

— Они выбивают вас из ордера одного за другим, Фарук-бей, — позволил себе немного эмоций Джон Арбэтнот. — Их артиллеристы стреляют метко, их орудия бьют дальше, на эскадре Сэммса новые системы управления огнем. Будьте осторожнее, ведь все мы хотим оказаться после сражения на устойчивой и крепкой палубе броненосца, а не в ином месте.

— Аллах нам поможет, Фишер-эффенди, — возмущенно фыркнул капитан броненосца. После чего демонстративно отвернулся, показывая отсутствие приязни к британскому наблюдателю.

Был ли этот самый наблюдатель оскорблен или даже раздосадован? Нисколько. Посланник короны получал именно то, на что и рассчитывал, наблюдая «с лучшего места» то самое сражение броненосных эскадр, уже второе по счёту полноценное сражение, со множеством современных кораблей. И наблюдаемое тут, близ Котора, разительно отличалось от австрийско-итальянского противостояния при Лиссе.

Ведь что было там, при Лиссе? Австрийский адмирал — и адмирал талантливый, Фишер это признавал — использовал новое для того времени, считавшееся рискованным и недостаточно проверенным клиновидное построение и его прикрытие идущими позади канлодками и просто слабыми, лишенными хоть какой-то брони кораблями. Даже не один клин, а три бронированных клина, острием которых являлись броненосцы, задачей которых было пробить итальянское классическое эскадренное построение — сперва пеленг, потом кильватер… А ведь кильватерное построение было эффективным лишь для парусных кораблей, зато для паровых являлось стремительно устаревающим. Более того, не давало кораблям нового типа проявить себя в полное мере. Зато клинья австрийского адмирала подразумевали — в той ситуации, конечно — открытие огня с близкой дистанции и использование тех самых таранов.

Решение австрийца итальянский флотоводец, Карло Пеллион ди Пирсано, мог бы правильно парировать. Если решил использовать кильватерное построение, так примени стрельбу в движении, опираясь на превосходство в числе орудий, ведь качество пушек у обеих сторон было почти одинаковым. И скорость итальянского флота позволяла держаться наравне с австрийским, а то и немного, но превосходить.

Это могло быть, но этого не случилось. Адмирал ди Персано не посчитал необходимым стрелять на скорости, полагаясь на стрельбу на малом ходу. да, это давало его артиллеристам преимущество в прицеливании, но одно дело стрелять по такой же кильватерной колонне или колоннам и совсем другое — пытаться разрушить надвигающиеся на него три броненосных «клина», в которых бронированные’лбы' броненосцев неплохо принимали выстрелы итальянских морских орудий.

А где в основе боя лежит одна большая стратегическая ошибка, там начинают проявляться, а затем и накапливаться ошибки малые. Возникают, множатся, цепляются одна за другую, после чего следует «переход количества в качество». Ошибка в том, какой именно из «клиньев» будет основным. Недооценка мощности паровых машин на австрийских броненосцах, которые прибавили ход не сразу, а уже будучи довольно близко от итальянского флота. Умелое парирования командующего отрядом австрийских канонерок попытки итальянского отряда, включающего в себя и пару наиболее быстроходных броненосцев, обойти и ударить по слабозащищенной части флота австрийского адмирала. И все прочее, и все этому подобное.

Затем два из бронированных клиньев ударили по уязвимым местам кильватерного построения. Относительно уязвимым, ведь автрийский флотоводец ставил первоочередной задаче таранить не какие-то корабли, а непременно броненосные, будучи готовым даже пожертвовать своими не основными, не бронированными кораблями, лишь бы лишить итальянцев ядра их флота. Руководствовался той самой битвой на Портсмутском рейде, где Конфедерация и США с обеих сторон наглядно показали несомненное и непоколебимое превосходство защищенных металлической броней кораблей над всеми остальными.

Итог Лиссы был известен всем. Апологеты старой тактики ведения бояпроиграли тем, кто был готов перенимать новое, рисковать и использовать новые приемы, новое оружие, не отбрасывая в сторону ничего из способного дать преимущество. Лисса оказалась уроком для тех, кто раздумывал, стоит ли повторять за заокеанскими флотами или же еще немного подождать… непонятно только, чего именно.

И вот теперь Котор. Тут в сражение вступили не флоты, которые могли и должны были перенимать чужой опыт, а тот самый флот новаторов от морских сражений и флот, который во все времена — или не во все, но вот уже далеко не первый век — не создавал ничего своего, лишь брал у других, при этом делая это… Плохо делая, перенимая не лучшее, а скорее худшее. Ведь османские адмиралы, получая пускай не новейшие, но достаточно современные корабли, использовали те со всеми присущими их империи особенностями, в числе которых творческого усовершенствования, инициативы, гибкого копирования как не было, так и не появлялось. Зато напыщенности, уверенности в собственном превосходстве и неготовности видеть потенциальные угрозы хватало. Как сейчас.

Оба они, адмирал Али-паша и капитан Фарук-бей, один раз что-то для себя решив — и сделав это не из оценки действительной обстановки, а только из собственных и сильно искаженных о ней представлений — упорно следовали начальному плану сражения. Тому, который целиком был построен на предполагаемых слабостях противника. Того противника, который успел за прошедшие годы прославиться не только военной силой и искусством армейских и флотских командиров, но и умением интриговать, обманывать, выставлять несуществующее за реальность, а реальность скрывать за дымовой завесой.

Вот и сейчас эскадра адмирала Рафаэля Сэммса, прославившегося еще при битве на Портсмутском рейде, успела разделаться с двумя османскими фрегатами и чувствительно повредить два других корабля, старый перестроенный линкор и современный броненосец. При этом среди кораблей Сэммса и повреждений то заметно не было! Османские снаряды если куда и попадали, то лишь поблизости от американских кораблей, бессильно вспенивая воду. И все это не вызывало у адмирала Али-паши никаких подозрений, никакого желания подумать и перестроить выбранную для этого сражения тактику.

А тактику перестраивать следовало немедленно. Если раньше Фишер сомневался насчет проблем с паровыми машинами у эскадры Сэммса, то сейчас он почти убедился — все у них с машинами хорошо. Просто ловушка — заранее подготавливаемая и скоро готовая захлопнуться. Потому и к отстающим двум американским кораблям добавился еще один броненосец. Потому к вырвавшемуся вперед их флагману добавились и стали смещаться несколько в сторону еще два корабля нового типа, который в Америке назвали крейсером. Не бегство, не отставание — подготовка к тому. чтобы отступающие в кажущемся беспорядке суда их эскадры перестроились в сроком времени в нечто иное. предназначенное сперва для отражения атаки, а потом и для иных действий. И на это ему очень хотелось посмотреть.

Хотелось, но было еще и понимание всё возрастающей угрозы. Нахождение на флагманском корабле имеет как весомые преимущества, так и один серьезный недостаток.Опытные адмиралы знают, как хорошо вывести из боя флагман противника. И пускай командующий адмирал может задолго до этого покинуть оказавшийся поврежденным и особенно тонущий корабль, перейти на другой, чтобы не лишаться возможности управлять битвой. Но потопление и даже серьезное, видимое повреждение флагмана — это удар по боевому духу остальных капитанов и адмиралов. А если вспомнить особенности османов с их склонностью поддаваться унынию, а часто и самой настоящей панике даже когда до поражения далеко, просто не все пошло по их желанию, что противник не дрогнул и не побежал от первого же удара… Так было на суше, так дела обстояли и на морских просторах.

— Было шестнадцать больших кораблей, пригодных для боя в линии. Теперь осталось двенадцать, — прошептал, обращаясь к самому себе, Джон Арбэтнот. — «Фетие» без мачты сбавил ход, «Ассави Тефвик» продолжает гореть, а тушить пожары османы так и не научились на новых кораблях. Плохо научились. Есть еще корветы, из них шесть многоорудийных, пригодных для стрельбы и даже тарана. К ним полтора десятка малых, еще канонерские лодки. Много и мало. Они не понимают. Не хотят понимать.

— Вы говорите со мной, Фишер-эффенди?

Приближающегося адмирала Али Пашу Джон Арбэтнот видел, но вот рассчитывать на то, что Али-паша, уже успевший показать свое неприятно-снисходительное отношение к британскому наблюдателю, заговорит с ним просто так. да еще во время боя — этого не ожидал. Но «не ожидать» и «не быть готовым» — это разное.

— Оцениваю ситуацию, в которой находится ваш флот, адмирал. Слова — это просто помощь собственному разуму. Сейчас нужна любая помощь.

— Зря беспокоитесь, — адмирал словно бы повторял слова командира броненосца. Разные люди, у каждого вроде собственные голова, звание… разное все, но содержание сказанного если отличалось, то несущественно. — Благословение всемилостевейшего и всемилосердного, чью волю донес до нас пророк Магомет, да святится имя его, не оставит помощью и теперь. Полтора десятка лет назад мы потеряли много кораблей, но русский император проиграл. Мы получили обратно власть над валахами и другими, избавились от плохих договоров с русскими. Вы, англичане, тоже получили свое. И французы. Сейчас будет то же самое. И легче. Сейчас нет русских, есть только эти обезумевшие от своего вина, американского золота и пьяной храбрости разбойники с Черной Горы. И те, кто посчитал их такими сильными, чтобы они могли поднять голов против Повелителя Солнца и Луны, да пребудет он в здравии долгие десятки лет!

Про «здравие» султана Абдул-Азиза Джон знал немало. Главное же знание заключалось в том, что относительно султана если и стоило говорить о здоровье, то только о телесном, потому как здоровье души… Назвать султана безумцем пока еще было нельзя, но и полностью здоровым никак не получалось. И то Оттоманской Порте повезло, что этот султан не испытывал большого желания править, охотно перебросив все действительно важные государственные дела на министров и особенно великого визиря. Кечеджизаде Мехмед Эмин Фуад-паша и был настоящим правителем Османской империи. Он, опираясь на часть османской аристократии, держал уже не первый год бразды правления. И желание показать Черногории, а значит и стоящей за спиной черногорского князя Николы Американской империи подобающее — по мнению самого визиря и его сторонников — место лишь на малую часть было стремлением самого султана.

Султан, великий визирь, министры, османские адмиралы и генералы — они не понимали того, что было ясно Фишеру. Умение оценивать собственные силы и правильное сопоставление их с возможностями противника и его союзников — вот то, без чего ввязываться в войну глупо. Любая война требует предварительного плана, а если планировать, преувеличивая свои силы и преуменьшая вражеские… Тогда случается то, что раз за разом и случалось с Османской империей, Персией, Китаем и другими азиатско-африканскими странами. А были их противниками в очередных войнах Британия либо Франция, Россия или Америка — особого значения не имелось. Результат все равно поражение с разной степенью потерь, а иногда и полных развал, распад, гибель тех, кто эту войну либо начал, либо неправильно вел ответные действия. То, чего Джон Арбэтнот Фишер сам себе поклялся избегать до последней возможности. Не сейчас, конечно, потом. Когда? По достижении достаточного веса в Британии. Раньше его просто не допустят ни до чего действительно важного и одновременно влияющего на по-настоящему государственные решения.

Разговаривая с адмиралом, Фишер пытался донести до Али-паши, что корабли идут в ловушку пока неизвестного вида, что Рафаэль Сэммс обладает не только большим опытом сражений, но и способен прямо во время боя видоизменять предварительные планы, что всё вокруг не нужно воспринимать как обязательно ведущее к победе. Всё зря!

Уже с огромным трудом подавив недостойный для капитана британского флота и джентльмена из хорошей семьи приступ ярости, Джон Арбэтнот в неожиданной для самого себя вспышке озарения, в очередной раз взглянув на открывающуюся сквозь смотровые щели рубки панорамы боя, понял главное — возможный и высоковероятный замысел адмирала Сэммса. Тот, который был прост, одновременно изящен, а еще рассчитан со знанием самой природы османских флотоводцев и простых офицеров.

Два из десяти кораблей эскадры Сэммса — те самые, как бы отстающие, с особенно сильно проявившимися «проблемами» в машинах — продолжали отставать, усиленно дымя из труб, словно из последних сил пытаясь что-то сделать, любыми способами поднять упавшую скорость. И столь же отчаянно дымящие корабли другие, показывающие, что спасаются бегством, что вся их успешная артиллерийская стрельба, уменьшившая число догоняющих их османских кораблей на целых четыре линейных, она не стоит почти ничего. Верить в такое могли… Да, могли, именно те османы, для которых и предназначалось разыгрываемое на морской глади представление.

Жертва? Отдать на растерзание малую часть, которая еще и не сдастся без боя, а основной частью эскадры обойти и атаковать отвлекшихся на уничтожение «отставших» броненосца и крейсера? Фишер мог представить такой план, но только отдельно от адмирала Сэммса. От адмирала новоамериканской имперской школы, что очень не любили и не принимали без крайней необходимости любые жертвы среди своих, ставившие в основу морских и сухопутных сражений минимальные потери за счет предельного преимущества оружия и выучки войск от генералов с адмиралами до простых солдат и моряков. Нет, жертва тут не просматривалась!

Тогда что? Разум капитана флота Ее Величества королевы Виктории продолжал работать, отбрасывая в сторону все невозможное. маловероятное, сомнительное. Оставляя только подходящее для этой ситуации, где имелось место. время, действующие лица. И вот оно, всплывающее «на поверхность» решение.

Два «отстающих корабля» — отвлечение внимания. Не на длительный срок, лишь на такой, чтобы следующих тремя кильватерными колоннами османский флот оказался поставлен в такое положение, когда оставшиеся корабли адмирала Сэммса, сменившие порядок построения на… какой-то, перейдут от притворного наступления к атаке. Но объяснить это османскому адмиралу. Капитану корабля, офицерам даже… Фишер не считал себя хитроумным Одиссеем и древнеримским оратором тоже не был. Да и ораторы, они тоже разные бывают. Одно дело объяснять что-то римским гражданам, пускай плебсу, а другое… этим. Но попробовать было надо! Тонуть с броненосцем и даже спасаться с тонущего и горящего корабля на шлюпках капитан британского флота желания не испытывал.