Человек не пропал без вести

НАКАНУНЕ ПРАЗДНИКА

Событие, случившееся в ночь с 4 на 5 ноября 1941 года, занимало многих ленинградцев. Газеты еще ничего не успели сообщить, но весть о ночном происшествии. разнеслась быстро. Встречаясь, люди спрашивали друг друга:　

— Слышали?　

Находились такие, которые отвечали многозначительно:　

— Не слышали, а видели.　

Очевидцев окружали плотным кольцом. Слушая рассказ о том, что произошло над городом, даже привыкшие к подвигам ленинградцы ахали.　

— Прямо так и врезался?　

— Прямо, — подтверждает женщина с изможденным лицом. — Я как раз на крыше дежурила. Аж сердце захолонуло.　

— Царство ему небесное! — крестится старуха в черном, стянутом у подбородка платке.　

— Кому?　

— Летчику нашему.　

— Да живой он, — шикают на старуху. — Говорят, сел за Невской заставой.　

— И немец сел, — подсказывает кто-то. — Женщины схватили его.　

Позже стало известно имя летчика, таранившего ночью немецкий бомбардировщик. Это был младший лейтенант Алексей Севастьянов. Еще накануне его знали только однополчане, теперь о нем говорили всюду. Даже бывалые воздушные бойцы из других полков и дивизий с почтением произносили имя героя.　

Анатолий Панфилов, любивший послушать старых летчиков, стоял молча.　

Говорил широкоплечий, по-монгольски скуластый капитан Шалимов:　

— Молодец парень. Я бы такому при жизни поставил памятник.　

Анатолию было приятно, что немолодой уже летчик, всегда считавший полеты простой, будничной работой, восхищается подвигом незнакомого ему младшего лейтенанта. Выходит, Анатолий крепко ошибся, когда обвинил капитана в недоверии к молодым. Все случилось из-за того, что Шалимов отказался взять его на боевое задание.　

Конечно, Анатолий был тогда неправ. Он понял это еще во время выступления капитана на партийном собрании. Правда, когда Шалимов попросил слово, Анатолий посмотрел на него с тревогой. Он знал, что Шалимов редко хвалит. А тут еще эта стычка между ними.　

И действительно, капитан начал с этого случая. Анатолий низко опустил голову.　

— Младший лейтенант Панфилов беспокойный человек, — сказал капитан на собрании. — С ним даже ругаться приходится. Не может он сидеть на аэродроме: все бы ему летать да летать. Поэтому я считаю, что хотя он и самый молодой среди нас, хотя по анкете, которую здесь читал секретарь, мы видим, что он только недавно стал совершеннолетним, — принять его в партию надо. Нашей партии нужны люди с горячими сердцами. А у Панфилова сердце горячее.　

Вспомнив об этом, Анатолий, как и тогда, на собрании, покраснел.　

Но, оправившись от неожиданно нахлынувшего смущения, он мечтательно сказал:　

— Повидать бы этого храбреца.　

В ту минуту он еще не знал, что ему предстоит участвовать в операции, как бы продолжающей подвиг Алексея Севастьянова.　

Коротко стриженный человек с бесцветными, точно выгоревшими ресницами, долго не мог прийти в себя. Он, немецкий пилот, летавший над всей Европой, никогда не считал себя трусом. Двадцать раз он бомбил Лондон, а это что-нибудь да значит! И вдруг сегодня его сбил какой-то юнец. Обер-лейтенант думал, что это дело рук не иначе как знаменитого русского аса, но в комнату, где шел допрос, вошел молодой летчик. Обер-лейтенант не мог понять, как этот молокосос решился на такой поступок.　

Хорошо еще, что удалось раскрыть парашют. Но на земле тоже произошло что-то невообразимое. Если коммунисты не убьют его, он всю жизнь будет помнить лица этих русских женщин.　

Немец поежился. Страшная страна. Здесь все делается не так, как всюду. Летчик, оставшись без боеприпасов, врезается в бомбардировщик, а боевого немецкого офицера хватают в плен женщины.　

После пережитого страха обер-лейтенант выглядит обмякшим. Будет ли он отвечать на вопросы? Конечно, будет. Что ему еще остается? Фюрер, заваривший эту кашу, далеко, а русские рядом. С ними не поиграешь в прятки.　

Он боязливо оглядывается и, спрятав зрачки за белесыми ресницами, тихо говорит:　

— Седьмого ноября, в самый большой ваш праздник, будет самый большой налет на Ленинград.　

Пленный бросает короткий взгляд на переводчика, словно хочет проверить, какое впечатление произвели на него эти слова. Затем снова опускает глаза и продолжает;　

— Нам говорили, что ваш город называют колыбелью революции, и фюрер будто сказал: седьмого ноября надо хорошенько качнуть эту колыбель.　

Человек, допрашивающий пленного, задает короткие вопросы. Ответов он требует прямых. Коверкая непривычные русские названия, немец говорит, что он стартовал с аэродрома, расположенного близ города Дно. Но он не скрывал, что в эти дни немецкая авиация придвинулась еще ближе к Ленинграду. 250 километров от Дно до Ленинграда казались теперь гитлеровцам слишком большим расстоянием. Куда удобнее летать с Гатчины и Сиверской. Сколько лишних вылетов можно сделать на Ленинград, сократив маршрут!　

Особенно много самолетов в Сиверской…　

Сказав это, пленный бросает взгляд на русского офицера, словно хочет спросить: ну, теперь вы меня не расстреляете? Но тот не замечает безмолвного вопроса пленного. Человек, ведущий допрос, озабоченно смотрит на лежащую рядом карту. Ему не надо измерять расстояние до этих аэродромов. Даже спросонья он скажет, что по прямой до Гатчины нет и сорока километров, а до Сиверской — шестьдесят. Лететь оттуда до линии фронта сущий пустяк. А от линии фронта до центра Ленинграда и того меньше: полторы — две минуты.　

Он озабоченно смотрит на часы. Даже до позднего осеннего рассвета времени осталось не так уж много. Надо торопиться, чтобы застигнуть немцев врасплох.　

Сборы у летчиков-штурмовиков недолгие. Они привыкли быть всегда наготове. Когда стало известно, кто включен в группу, все поняли: вылет необычный. Уж раз летит сам командир полка Поляков, а с ним такие мастера штурмовых атак, как Шалимов и Смышляев, — значит, дело не простое.　

Вылет был действительно не обычный предстояло штурмовать самолеты, стянутые немцами на сиверском аэродроме для удара по Ленинграду. Анатолий не скрывал своей гордости. Шутка ли, идти с такими летчиками и на такое дело!　

Небо над вражеским аэродромом рябило от зенитных разрывов. Анатолий старался не смотреть на эти расползающиеся клубочки. Лучше смотреть на землю, на аэродром, над которым медленно, нехотя плывет дымок. В нескольких местах сквозь этот сизый дымок прорывается пламя. Значит, бомбы попали в цель. Но на противоположной стороне аэродрома все так же чинно стоят самолеты. Их много. По широко распластанным крыльям сразу видно бомбардировщики. Отсюда они должны лететь на Ленинград…　

Анатолий ловит в прицел эту стайку и, круто пикируя, не отпускает гашетку.　

В голове одна мысль; побольше разбить и сжечь самолетов. Побольше, чтобы ни один из них не смог взлететь.　

Он прижимает гашетку, но выглядывающие из крыльев тупые рыльца стволов уже не мигают багровыми вспышками. Как жаль, что кончились боеприпасы! Надо бы сделать еще несколько заходов.　

Выскочив из атаки крутой горкой, Анатолий сильно кренит машину. Так лучше виден аэродром. Справа пылают четыре бомбардировщика, рядом — еще два. Вблизи летной полосы целых пять костров. Дальше тоже горят самолеты…　

Догоняя ведущего, Анатолий бросает короткий взгляд на аэродром. Ему вдруг становится весело. Глаза сверкают озорством. Во весь голос он затягивает:　

Но тут же перестает петь. Отвлекаться опасно, надо следить за приборами и смотреть в оба вокруг себя, чтобы не прозевать вражеских истребителей. Однако песня не выходит из головы. Последнее время он много играл ее, аккомпанируя лейтенанту Кирееву. Да, не забыть бы напомнить ему, что заканчивать эту песню лучше с подъемом, торжественно.　

Зарулив на стоянку, Анатолий быстро выбрался из кабины.　

Еще издали Анатолий увидел стоявших на краю аэродрома людей в штатском. Лиц разглядеть нельзя было, но он догадался, что это делегаты, приехавшие в полк из Ленинграда на октябрьские праздники. С пожилым сухоньким рабочим он еще не был знаком, а с двумя девушками в лыжных костюмах уже разговаривал. Они согласились участвовать в праздничном концерте самодеятельности.　

Толя, которому поручили готовить и вести этот концерт, был рад новому номеру в программе. У светловолосой девушки, которую Коля Иванов назвал сестренкой на том основании, что она тоже Иванова, хороший голосок.　

Выбравшись из кабин, все только что вернувшиеся на аэродром летчики собрались у машины командира полка. Глаза его искрились молодым задором. Опросив всех летчиков, он сказал подошедшему начальнику штаба:　

— Докладывай в дивизию, что на аэродроме Сиверская уничтожено и повреждено двадцать пять вражеских самолетов.　

— Больше, — вставил лейтенант Смышляев.　

— Ничего, Федор Андреевич, уничтожить больше, а доложить меньше — не велик грех.　

Начальник штаба заторопился в штабную землянку, чтобы передать донесение. Командир оглядел летчиков:　

— Ну что, орлики, рады?　

— А кто же не радуется удачной работе? — за всех ответил Шалимов.　

Командир хитровато подмигнул:　

— Эти двадцать пять уже не полетят на Ленинград.　

— Надо бы обрадовать делегатов, — сказал Панфилов. — Вон они стоят, дожидаются.　

— Пожалуй, сынок прав, — поддержал командир. — Ну-ка сбегай за ними.　

Анатолий вернулся с гостями к самолету. Командир шагнул навстречу шедшему впереди худому пожилому рабочему.　

— Можем доложить, товарищи ленинградцы, что из самолетов, которые приготовлены для налетов на Ленинград, немцы недосчитали десятка два с половиной.　

Затем, обернувшись к лейтенанту Смышляеву, распорядился:　

— Покажите гостям нашу технику. Расскажите что к чему, а я пойду, — дела есть.　

Когда знакомство со штурмовиком было закончено, все вместе отправились в столовую.　

Толя сел поодаль. Подозвав официантку, он сказал ей вполголоса:　

— Отдай, Машенька, мою порцию вот тому дяденьке, — показал он в сторону пожилого рабочего.　

Официантка всплеснула руками и, едва сдерживая голос, запричитала:　

— Горе мне с вами. Сговорились что ли? У всех сразу аппетит пропал.　

Анатолий делал ей гримасы, но она не унималась:　

— Неужели боитесь, что мы о гостях не позаботимся? Даже обидно такое слушать. Накормим.　

Сконфуженный летчик молча доел свой обед и, бросив недовольный взгляд на официантку, вышел из столовой.　

Сзади себя он услышал легкие шаги, но не оглянулся. Уже на улице его окликнул девичий голос:　

— Ну как, режиссер, концерт не отменяется?　

Обернувшись, Анатолий увидел светловолосую девушку в сдвинутой набок ушанке.

— Что вы! Обязательно состоится. Это ведь праздничный, в честь Октября. Да не забудьте, что начинаем с вас: гостям почет.　

Утро в канун праздника было хмурым. Протерев ладонью запотевшее окно, Анатолий увидел застывшее мутной накипью небо. С аэродрома доносился рокот.　

Выглянув из-под одеяла, младший лейтенант Иванов уставился на Анатолия заспанными глазами.　

— Прогревают моторы, — значит, полетим, — сказал Анатолий и начал торопливо одеваться.　

Как только стало известно, что группу поведет Федор Смышляев, Анатолий смекнул: опять предстоит штурмовка аэродрома. Так уж повелось, что Смышляев почти всегда водил штурмовать вражеские аэродромы. Даже если, как вчера, летел кто-нибудь званием постарше, лидировать группу все равно поручали лейтенанту Смышляеву. Летчики шутили, что у него особый нюх на вражеские аэродромы.　

Шутка была недалека от истины. С неделю назад Анатолий сам убедился в этом. Он не мог тогда понять, как Смышляеву удалось провести группу к аэродрому. Небо полыхало разрывами, а он лавировал в этом пекле, будто знал свой особый, безопасный путь.　

Когда потом Анатолий сказал об этом Смышляеву, тот удивился:　

— Почему «будто»? Я действительно знаю, где у них спрятаны зенитки, вот и обхожу их.　

— А о том, что немцы собирались вылетать, — тоже знали? — допытывался Анатолий.　

— Тоже, — не смутясь ответил Смышляев. — Изучил их распорядок.　

Получилось тогда действительно удачно: немецкие бомбардировщики выруливали на старт. Один уже пошел на взлет. И как раз в это время появились штурмовики.　

Панфилову, летевшему недалеко от Смышляева, показалось даже, что лейтенант пикирует с какой-то лихостью, словно подтрунивая над фашистами, мечущимися по аэродрому.　

«Хорошо, что и сегодня он поведет», — подумал Анатолий.

Вернувшийся с командного пункта Смышляев вынул из планшета карту и без всяких вступлений объявил:　

— Летим опять на Сиверскую. Вы уже знаете, — немцы сосредоточили там авиацию, которую завтра собираются бросить на Ленинград. Вчера мы уже сделали им «сокращение штатов». Сегодня продолжим работу. Пойдем туда через Финский залив, затем стороной обойдем места, где много зениток. На аэродром выскочим сбоку.　

Скользивший по карте указательный палец лейтенанта остановился возле обведенного синим карандашом кружочка, величиной с копейку.　

Он сунул сложенную гармошкой карту в планшет.　

— В одиннадцать сорок над сиверским аэродромом появится следующая группа наших самолетов. Опаздывать не имеем права. Чем больше уничтожим фашистских самолетов сегодня, тем спокойнее будет Ленинграду завтра.　

Резко вскинув и без того крутые брови, Смышляев посмотрел на летчиков.　

— Ясно? Тогда — по самолетам!　

И он быстро зашагал к стоянке. Остальные пятеро летчиков пошли за ним, постепенно расходясь каждый к своей машине.　

Анатолий, шагавший рядом с лейтенантом Киреевым, вспомнил, что сегодня вечером они выступают в праздничном концерте самодеятельности.　

— Нам надо успеть сегодня еще разок прорепетировать, — сказал Анатолий лейтенанту. — Не ударить бы лицом а грязь перед гостями.　

Киреев ответил кивком головы, и они разошлись.　

Долго на аэродроме прислушивались, не раздастся ли вдали гул мотора шестого самолета. И хотя ждать было нечего — летчики видели, как подбитый самолет загорелся, — все же ждали. Ждали, хотя знали, что все сроки прошли.　

Шестой штурмовик не вернулся. Постепенно люди расходились и молча принимались за свои дела. Только механик самолета № 1863917 не уходил с опустевшей стоянки. А в штаб дивизии и оттуда в штаб фронта уже ушло короткое донесение: «Атака аэродрома Сиверская. Задание выполнено. Уничтожено одиннадцать и повреждено десять самолетов противника. Замечены большие взрывы. Не вернулся с боевого задания летчик младший лейтенант Панфилов».　

Новые группы улетели на задание. К вечеру воздушный разведчик сфотографировал сиверский аэродром. Дешифровщики насчитали на снимке тридцать девять уничтоженных и поврежденных машин. Удачными оказались удары и по другим аэродромам, с которых вражеская авиация готовилась стартовать на Ленинград.　

Подготовленный фашистами массированный налет на Ленинград 7 ноября не состоялся.　

Ну, а что же случилось с Анатолием Панфиловым?　

Думая об этом, невольно вспоминаешь строчки из дивизионной газеты: «Пулеметные ленты пусты. Так всегда. Панфилов максимально использует огневые средства своей машины. Ни одной цели не упустит он, не «обработав» ее пулями и бомбами».　

Так, конечно, было и в предпраздничное утро 6 ноября. Но на этот раз стремление израсходовать все боеприпасы по наземным целям оказалось роковым; не осталось патронов, чтобы отбить атаку истребителей. Машина молодого летчика была подбита и загорелась.　

Единственное, что заметил ведущий, — это отделившийся от горящей машины черный комок.