Человек не пропал без вести

ПУТЬ К ЦЕЛИ

Только один раз учительница напомнила о его исчезновении из школы.　

Разговор этот произошел, когда мальчик уже был в восьмом классе. Они едва не столкнулись у дверей школьной канцелярии. Толя вышел оттуда, читая какую-то бумажку.　

— Простите, засмотрелся. — И он взглядом указал на бумажку.　

— Должно быть, что-то очень интересное, — улыбнулась учительница.　

— Дело одно затеял…　

Сдерживая улыбку, Вера Ивановна спросила:　

— Не может ли учительница, научившая тебя читать и писать, приобщиться к этой тайне?

— Тайны никакой нет, — смущенно ответил Анатолий и протянул учительнице справку.　

Вера Ивановна прочла: «Дана ученику Панфилову в том, что он действительно учится в 8-м классе 280-й школы, Ростокинского района Москвы. Имеет отличную дисциплину, успеваемость приближается к отличной».　

— Зачем? — спросила учительница, возвращая справку. — Неужели опять бежишь из школы? Чем теперь прикажешь объяснить классу твое исчезновение? Опять болезнью?　

Толя смутился.　

— Простите, из-за меня вам тогда пришлось сказать классу неправду.　

Учительница положила ему руку на плечо.　

— Ты действительно болел тогда. Не совсем обычной болезнью, но все-таки болел.　

Она сняла руку с его плеча и немного отступила назад, чтобы лучше разглядеть Толю.　

— Ты уже совсем большой! — И тут же поправилась: — Большой, но не настолько, чтобы бросать учиться.　

— А я не бросаю. Я из школы в школу. В летную только.　

— Обязательно в летную?　

— Обязательно, — твердо ответил Анатолий.　

— Но ведь это же страшно: шутка сказать, летать высоко над землей, да еще, чего доброго, вниз головой.　

Она боязливо сжалась.　

— Нет, Вера Ивановна, не страшно.　

В этих словах, в тоне, каким они были сказаны, учительница уловила что-то новое. И поняла: ее ученик уже чувствовал превосходство над ней. Со смешанным чувством гордости и грусти она сказала:　

— Закончил бы десять классов. Учеба ведь не в тягость тебе?　

— Хочу выиграть три года. Когда мои одноклассники закончат школу, я уже буду летчиком.　

— А с семилеткой принимают? — поинтересовалась Вера Ивановна.　

— Пока принимают.　

— Ну, хорошо, допустим, ты решил поскорее стать самостоятельным человеком. Это похвально. Но почему ты все-таки выбрал профессию летчика, а не токаря или, скажем, музыканта?　

— Летать хочется, — сказал Толя. — А почему, — сразу и не ответишь. Чувствую, что мне обязательно летать надо. Я только практически летать не умею. Теоретически уже давно знаю все правила пилотирования самолета.　

— Когда же ты успел? — удивилась учительница.　

Анатолий улыбнулся.　

— Успел…　

Не мог же он здесь, в школьном коридоре, за несколько минут до звонка, рассказать, как поразили его смелые полеты Чкалова, как, забывая обо всем на свете, читал и перечитывал записки летчика Байдукова.　

Вера Ивановна, наверное, и не догадывалась, что среди школьных учебников он всегда носил книгу со странным названием: «То, что следует знать о пилотаже и аэронавигации». Не знала, конечно, что книг по авиации у него куда больше, чем школьных учебников. Эти книги ему дороги потому, что каждая из них открыла ему много нового.　

Дороги они еще и потому, что он сам купил их. Откровенно говоря, даже немножко приятно вспоминать сейчас о том, как они были куплены. Но что же поделаешь, если мать не могла дать ему денег на эти книги. Спасибо и за то, что она приносила кое-что из институтской библиотеки.　

Правда, в библиотеке железнодорожного института любознательному сынишке уборщицы Панфиловой могли предложить очень немного книг о полетах.　

Толя подолгу разглядывал витрину магазина военной книги. Приглядывался к голубому переплету «Тактики авиации». Рядом книга с коротким, не совсем понятным названием «Аэронавигация». Надо бы купить и ее. Раз в названии есть слово «Аэро» — значит, обязательно о полетах.　

Но где взять деньги?　

Этот вопрос долго мучил Толю. Однако разрешился он неожиданно просто. Школьная буфетчица, оставшись в самый разгар завтрака без чистой посуды, попросила стоявшего поблизости Толю помочь ей. Услужливый мальчик быстро собрал со столиков стаканы и тарелочки.　

— Может, помыть? — кивнул Толя на горку посуды. — Я умею.　

Суетливая буфетчица мельком взглянула на мальчика.　

— Если хочешь, — помоги, милок.　

Долго потом буфетчица хвалила своего помощника. А когда он протянул деньги за завтрак, она запротестовала:　

— Оставь себе на конфеты.　

— Я конфеты не люблю, — ответил мальчик.　

— А что же ты любишь? — поинтересовалась буфетчица.　

— Книги. — И тут его осенила мысль. Краснея от смущения, Толя попросил:　

— Можно, я буду помогать вам?　

С тех пор он помогал буфетчице, а деньги, которые мать давала на завтраки, копил. На них-то и куплены все книги по авиации.　

— Значит, твердо решил стать летчиком?　

Вопрос Веры Ивановны вернул Анатолия к действительности.　

— Твердо, — сказал он.　

— Когда же будем прощаться?　

— Не скоро. Надо еще аэроклуб закончить.　

— А как же с музыкой? Мне казалось, что ты обязательно будешь музыкантом.　

— Музыку я не брошу, — успокоил учительницу Анатолий. — Ведь и летчик может любить музыку.　

Но музыку все же пришлось забросить. В тот год Анатолий почти не прикасался к своей двухрядке. Даже в те вечера, когда не надо было торопиться в аэроклуб, находилось много дела. Больше всего он просиживал над занимательно написанной книгой — «То, что следует знать о пилотаже и аэронавигации». Он не просто читал эту книгу. К иной странице возвращался по нескольку раз. Толстая тетрадь в клеенчатом переплете каждый день пополнялась новыми записями.　

Благодаря этому в аэроклубе Толя сразу почувствовал себя уверенно. Инструктор Женя Иванов даже спросил у него:　

— Признайся, Панфилов, ты уже где-нибудь учился летать?　

Анатолий удивленно посмотрел на инструктора.　

— Нет, не учился.　

— Ну, тогда у тебя, наверное, отец летчик?　

Мальчику не хотелось отвечать на это. Но инструктор мог неправильно истолковать молчание. Пусть же знает, что отец не был летчиком и не мог им быть. Он был слепым, совершенно слепым и его нужно было водить за руку.　

Толя вспомнил, что командир отряда тоже интересовался, сколько ему лет. Не хотят ли его, Толю, отчислить из аэроклуба? По пути домой он спросил инструктора:　

— Почему вы меня расспрашивали?　

— О чем? — резко повернулся к Толе Иванов.　

— Где я учился, кто мой отец. — И, искоса глянув на инструктора, с волнением спросил: — Меня хотят отчислить?　

Инструктор удивленно пожал плечами.　

— За что?　

— Не знаю. По расспросам сужу.　

— Что ты, Панфилов! — рассмеялся инструктор. — Спрашивал я потому, что удивляюсь, откуда ты все так хорошо знаешь. Не летал еще, а знаешь все, будто летчик.　

— А летать скоро начнем? — не утерпел ободренный Анатолий.　

— Всему свое время, — уклончиво ответил инструктор. Придет день — полетишь.　

И этот день наступил.　

Майским вечером Екатерина Васильевна сидела у раскрытого окна и нетерпеливо поглядывала, не идет ли Толя. Рано утром, завернув в газету ломоть хлеба, он уже на ходу крикнул:　

— Я на аэродром. Ты, мама, не волнуйся, если задержусь.　

«Хорошо ему говорить „не волнуйся“ — думала мать. — Кто его знает, что он там делает на аэродроме. Может быть, летает?»　

При этой мысли Екатерине Васильевне стало не по себе. Но ведь Толя говорил, что пока их учат на земле. И все же тревога снова охватывает ее. Поехать, что ли, за ним? Да вот беда, — она даже не знает, с какого вокзала идут поезда к этому аэродрому. Да и где его там искать?　

Как раз в это время слышатся торопливые шаги сына. Екатерина Васильевна не оборачивается. Сейчас она задаст ему. Виданное ли это дело: он где-то разгуливает, а тут переживай. И вообще надо прекратить эту забаву, пока не поздно. Она так и скажет ему: бросай свои самолетики и берись за ум.　

Дернув дверь, Анатолий широко распахивает ее. Мать поворачивает к нему строгое лицо. Но сын не замечает этого. Глаза его горят. Порывисто шагнув к матери, он обнимает ее и начинает кружить по комнате.　

— Никак выпил? — отбивается мать и с опаской заглядывает ему в глаза.　

Толя перестает кружиться.　

— Поздравь меня, мама!　

— С чем? — все еще хмурясь, спрашивает Екатерина Васильевна.　

Толя подошел к стене, где висел календарь, аккуратно оторвал листок.　

— Надо сохранить его. Запомни, мама: двенадцатого мая тысяча девятьсот тридцать девятого года твой сын первый раз поднялся в воздух. Хочешь, расскажу?　

И, не дождавшись ответа, Толя усаживает мать на кушетку.　

— Сначала немножко не по себе. Это, когда чувствуешь, что самолет уже не бежит по аэродрому. Но потом становится легко. Даже дышать свободней. И чувствуешь себя сильным и смелым.　

Екатерина Васильевна совсем забыла о намерении поругать сына. Тревоги, томившей ее весь вечер, как не бывало. Вместо нее в груди растет теплое чувство гордости. Но она не хочет показывать этого сыну и все еще холодно говорит:　

— Я уже думала, что ты потерялся.　

Анатолий рассмеялся.　

— Что ты, мама! Разве может у нас потеряться человек!　

Уже остыл налитый ему чай, а он все рассказывает, точно его первый полет вокруг аэродрома продолжался не пять минут, а по крайней мере несколько часов.　

Даже в кровати он долго не может угомониться.　

— Немного полетаю с инструктором, потом самостоятельно. — Толя приподнимается на локте. — Понимаешь, мама, один полечу!　

Сон уже обволакивает Толю глухой, непроницаемой толщей, наваливается на него невесомой тяжестью. С трудом оттолкнув от себя эту тяжесть, юноша говорит, растягивая слова:　

— А ты, мама, не верила, что я стану летчиком.　

— Спи, летчик, — ворчливо отвечает мать и, счастливая, улыбается. — Спи…　

Но Толя уже ничего не слышит. Усталость берет верх.　

С этого дня жизнь Толи Панфилова наполнилась ощущением чего-то нового. Все, чем он прежде увлекался, — музыка, плавание, фотография, — все отодвинулось назад.　

— А ведь музыка тоже возвышает человека, — сказал как-то Толе дядя Владимир Васильевич. Его огорчало, что племянник забросил музыку. — Когда ты в пять лет взялся за двухрядку, а потом к пианино пристрастился, — я думал, быть тебе музыкантом. Выходит, ошибся. Вместо музыки ты в небо. А я тебе еще раз скажу: музыка может поднять человека выше всякого самолета.　

Толя нахмурился.　

— Играть я не брошу. Но теперь я все равно как альпинист, который взбирается на крутую гору. А какой же альпинист навьючит на себя сразу все имущество? Он возьмет с собой только самое необходимое, а груз, без которого во время подъема можно обойтись, оставит внизу. Так и мне приходится делать: ради полетов надо пока кое-чем поступиться, в том числе и музыкой.　

Дядя Володя улыбнулся:　

— Ну что ж, карабкайся. Только держись покрепче. А главное, карабкайся до самой вершины. Остановишься на полпути — скатишься вниз.　

Летние каникулы Толя провел на подмосковном аэродроме. И хотя нередко приходилось вставать до рассвета и не всегда хватало времени, чтобы сбегать на реку, — чувствовал он себя превосходно.　

Шагая на рассвете по аэродрому, он глубоко вдыхал прохладный аромат травы, унизанной бусинками росы. Роса дымится холодным светом жемчуга. Но вот по земле скользнули первые лучи солнца, и мириады капель, только что походивших на льдинки, вдруг ожили, загорелись, точно каждая из них вобрала в себя кусочек солнца.　

Толе жаль гасить эти искорки. Вздрагивая, они падают, расплываются, обильно смачивая ботинки. Хочется даже ступать осторожнее. Но нельзя: собьешься с ноги, нарушишь равнение в строю.　

Утренний воздух напоминает Толе вкус ключевой воды, которую в прошлом году во время пионерского похода он пил из студеного источника. Так и сейчас, как ключевую воду, ненасытно глотает он воздух, еще пахнущий ночной прохладой. Вместе с этой прохладой в тело вливается бодрящая свежесть.　

В центре аэродрома, неподалеку от разложенного в виде буквы «Т» парусинового полотнища, уже стоит самолет. Он напоминает огромную темно-зеленую стрекозу. Такие же распластанные и сдвоенные крылья, такой же длинный хвост.　

Остановив строй не доходя до старта, инструктор Женя Иванов по-военному размеренным шагом подходит к руководителю полетов и докладывает:　

— Курсанты первого звена первого отряда прибыли для производства полетов.　

Затем, пройдясь перед строем, инструктор останавливается напротив Толи.　

— Курсант Панфилов, выйти из строя!　

Анатолий делает три шага вперед.　

— Начнем с вас, Панфилов, — продолжает инструктор и почему-то хмурит лоб, наполовину закрытый летным шлемом. Не иначе, как он делает это для того, чтобы казаться старше, строже. Но Толя и без этого уважает своего инструктора. Ведь Женя уже два года летает! И не просто летает, а учит летать других.　

Вытянув руки по швам, Толя смотрит на инструктора немигающими глазами. А тот, сдвинув к переносице брови, ставит ему задачу:　

— Взлет. На высоте шестьсот метров два левых виража по сорок пять градусов, два правых виража по сорок пять градусов. Заход на посадку обычным порядком. Ясно?　

— Ясно! Разрешите действовать?　

— Разрешаю. Не забывайте, Панфилов, что я выпускаю вас первым для примера. Ясно?　

Гулко чмыхнул мотор. Пропеллер нерешительно качнулся, потом стремительно завертелся, сразу превратившись в прозрачный диск. Мотор затараторил ровной скороговоркой. Из кабины поднялась рука. Это условный сигнал: «Прошу разрешения на взлет». Стартер, стоящий у большого полотняного «Т», взмахнул флажком: «Взлет разрешен». Скороговорка мотора слилась в сплошной гул. Самолет дернулся с места и побежал по аэродрому. В кабине мелькнула голова, затянутая в кожаный шлем. В этом шлеме, а главное — в больших овальных очках, закрывающих почти пол-лица, Толю Панфилова не узнать. Лишь по устремленной вперед голове видно, что он сосредоточен.　

Сколько бы человеку ни приходилось бывать на аэродроме, каждый раз, когда взлетает или садится самолет, он обязательно обернется к стремительно мчащейся машине. Даже летчик, сотни раз взлетавший и садившийся, обязательно остановится в такую минуту, а то и «подскажет» или даже рукой покажет, что надо делать в этот момент. И никому в голову не придет смеяться над аэродромными болельщиками.　

Никто из курсантов, сгрудившихся сейчас возле инструктора, даже не улыбнулся, когда Женя Иванов, вытянув правую руку вперед, двигал ею так, словно не Толя Панфилов, а он сам управлял самолетом.　

— Хвост подними, — говорил он вполголоса. — Так, молодец. Отрывайся… Так, молодец, Толя!　

При этих словах инструктор смущенно посмотрел на курсантов. Увлеченные взлетом товарища, они, пожалуй, ничего не слышали. Но инструктор на всякий случай повторил:　

— Молодец, Панфилов!　

Когда, выполнив задание, Панфилов совершил посадку, инструктор восхищенно воскликнул:　

— Молодец, Толя!　

Выбравшись из самолета, Анатолий быстрыми шагами подошел к инструктору.　

— Курсант первого звена первого отряда Панфилов задание выполнил.　

Выслушав рапорт, Иванов обернулся к курсантам:　

— Полет курсанта Панфилова ставлю всем в пример. Так и надо летать.　

Толя снял шлем и пригладил мокрые от пота волосы. Свежий утренний ветерок приятно холодил разгоряченное лицо.　

Лето прошло незаметно. Наступила осень. От инея трава по утрам казалась седой, точно ковыль. На аэродроме проводились выпускные полеты.　

Вернувшись в один из таких дней домой, Анатолий сказал матери:　

— Сегодняшний календарный листок тоже можно сохранить на память. Сегодня курсант Панфилов закончил обучение в аэроклубе. — И, улыбнувшись, добавил: — А ты боялась…　

Мать вздохнула.　

— Люди на тротуарах расшибаются, а ты в небо забираешься. Как же мне не бояться? Поди, и сам не раз страху натерпелся.　

— И нисколечко! — запальчиво ответил он. — Страх можно отогнать. Мне инструктор правильно сказал: страх — все равно что злая собака. Убежать от него нельзя, а прогнать можно. И вообще я теперь понял, что человек все может сделать, стоит только захотеть. По правде говоря, раньше не верил в это, а теперь верю.　

Сдерживая волнение, мать спросила:　

— Ну, а теперь что будешь делать?　

— Как что? — удивился Анатолий. — Поеду в авиационную школу!　

Припоминая подробности этого разговора, Екатерина Васильевна сказала:　

— И поехал. А было ему тогда только шестнадцать лет. В пятнадцать поступил в аэроклуб, а в шестнадцать — в летную школу.　

Возможно ли это? Но Екатерина Васильевна решительно подтвердила, что в пятнадцать лет Толя начал летать в аэроклубе, а в шестнадцать был уже курсантом военного училища.　

И все же не верилось. Времени прошло много, память могла подвести. Если ищешь факты, пожалуй, только документы могут быть достоверным источником.　

В московском городском комитете Добровольного Общества Содействия Армии, Авиации и Флоту развели руками: аэроклуба, в котором, как предполагалось, учился Анатолий Панфилов, теперь не существует. Никаких документов того времени в городском комитете нет. Если и сохранилось что-нибудь, то только в Центральном архиве ДОСААФ.　

Надо ехать в Тушино.　

Едва начальник архива товарищ Шумских взглянула на заявку, как тут же отрицательно покачала головой:　

— Не может этого быть. Мальчик 1923 года рождения не мог в 1939 году закончить аэроклуб. Его бы не приняли туда.　

Никакие доводы не поколебали убежденности начальника архива. И все же она согласилась проделать, по ее мнению, совершенно бесполезную работу. Из хранилищ был извлечен список выпускников Дзержинского аэроклуба города Москвы за 1939 год. Но фамилии Панфилова в нем действительно не оказалось.　

А что, если он учился не в этом, а в каком-то другом аэроклубе Москвы?　

Начальник архива снисходительно улыбается. Смысл этой улыбки нетрудно разгадать: хорошо, для вашего успокоения просмотрим другие списки.　

Но и в них фамилии Панфилова не было.　

Начальник архива достает списки выпускников всех аэроклубов Советского Союза за 1939 год. И снова нужной фамилии нет. Просматриваем списки за 1940 год. Но и это напрасно.　

— Вот видите, — говорит начальник архива, — мальчик в шестнадцать лет не мог закончить аэроклуб, потому что в пятнадцать лет его бы не зачислили курсантом.　

Так неудачно закончилась поездка в Тушино. А кто не знает, что, усомнившись в одном, начинаешь иногда терять веру в неоспоримые факты?　

И только несколько месяцев спустя, когда надежда раскрыть эту загадку казалась потерянной, прибыло письмо из Тушино. В конверте лежала архивная справка № 15/531, составленная по документам архивного фонда Дзержинского аэроклуба Осоавиахима города Москвы. В справке было сказано:　

Разговор в Тушино происходил в июле, справка же была датирована 21 ноября. Не сразу, значит, удалось докопаться до истины. Видимо, история молодого летчика крепко врезалась в память работников архива. Четыре месяца поисков увенчались успехом.　

Это было не только подтверждением факта. Нечто большее стояло за архивной справкой № 15/531. Значит, комиссия не сразу согласилась зачислить шестнадцатилетнего паренька кандидатом в летное училище. Потому-то его фамилии и не оказалось в основных списках.　

Никаких других документов об Анатолии Панфилове, кроме решения комиссии, в тушинском архиве не оказалось.　

Оставалось обратиться к фондам Центрального архива Советской Армии. Удастся ли найти там что-нибудь о восемнадцатилетнем летчике, который прослужил в армии всего лишь около двух лет, а воевал несколько месяцев?　

Но Подольск не за горами, надо попробовать…　

Признаюсь, когда передо мной оказалась папка с надписью «Панфилов Анатолий Яковлевич», я не сразу поверил в это. Может быть, совпадение? Но когда с фотографии, приклеенной к внутренней стороне обложки личного дела, глянуло открытое лицо стриженого юноши, — сомнения исчезли. Это был Анатолий Панфилов.　

Вот написанная его торопливым почерком автобиография. Справка, выданная 280-й школой Ростокинского района города Москвы ученику 8-го класса Панфилову. Дальше запись о том, что 23 февраля 1940 года, в День Советской Армии, курсант Панфилов принял военную присягу. Затем выписка из приказа Народного комиссара Обороны о присвоении Панфилову А. Я. звания «младший лейтенант».　

А вот и книжка учета усвоения летной программы курсантом 1-го звена 1-го отряда Дзержинского аэроклуба Анатолия Панфилова.　

На первой странице продолговатой книжечки маленькая фотография. Толя, одетый в кургузый пиджачок и клетчатую рубаху, выглядит на ней совсем мальчиком. Так оно и было. Ему едва исполнилось тогда пятнадцать лет.　

Дальше записи, отметки. На страничке, озаглавленной «Оценки по программе теоретической подготовки пилотов», все тринадцать предметов — на отлично.　

Следующая страница занята таблицей: «Сведения о поломках за время прохождения летного курса». Но обе графы — «поломки», «аварии» — пусты. Пуста и графа взысканий. Зато в графе «поощрения» — благодарность от командира эскадрильи за отличную учебу и благодарность от техника за отличное сбережение материальной части.　

Есть еще страничка, которую стоит привести целиком.　

В ней три графы: элементы полета, недостатки выполнения элементов полета и оценка выполнения.　

Вот как выглядят эти оценки:

А средняя графа — «Недостатки выполнения элементов полета» — пуста. Ни одной записи!　

На предпоследней странице вопрос: «Наблюдается ли боязнь при полете?» Ответ написан крупно: «Не боится».　

На последнем листке зачетной книжки выставлены итоговые оценки успеваемости по всем циклам — специальному и общественно-политическому. Против каждого стоит: отлично.　

Так не только воспоминания людей, но и документы помогли заглянуть в прошлое…