Человек не пропал без вести

ПОБЕДИТЕЛЬ ВИНОВЕН

Это казалось невероятным! Среди множества отличных оценок, блестящих аттестаций и благодарностей, записанных в личном деле Анатолия Панфилова, вдруг взыскание — пять суток домашнего ареста.　

Первое желание, которое возникает, когда читаешь эту запись, — отложить карточку взысканий и поощрений и забыть о ней. Тем более, что на оборотной ее стороне полно благодарностей. Хорошее все равно перевешивает.　

Но неужели Анатолий Панфилов, отлично закончивший аэроклуб и училище, начавший службу в полку с благодарностей, не знал, что нельзя отрываться от земли, не приподняв хвоста самолета? Здесь что-то другое.　

Впрочем, теперь, когда найдены письма, документы, — многое расшифровывается проще.　

Это произошло 20 марта 1941 года в обычный летный день. Лобастые, как головастики, самолеты с ревом кувыркались в небе. Закончив воздушный «бой», шли на посадку, а вместо «отвоевавшейся» пары взлетала новая.　

Дошла очередь и до младшего лейтенанта Панфилова. Глянув вслед своему взлетевшему первым «противнику», Анатолий, не закончив разбега, оторвал самолет от земли. На аэродроме все ахнули. Побледнев, командир эскадрильи рванулся вперед, да так и застыл.　

Все замерли, глядя, с какой натугой самолет лезет вверх. Его тянуло к земле, но твердая рука летчика, какие-то неуловимые движения рулями поддерживали истребитель в воздухе. И когда мотор, как будто отдышавшись, заработал легче, люди на аэродроме вздохнули.　

Панфилов круто вырвался вверх и, опередив своего «противника», встретил его в зоне «боя» неожиданной атакой. В это мгновение его самолет уже не походил на безобидного головастика. Что-то хищное было в этой стремительной машине, то падающей, то резко взмывающей в небо.　

Превосходство было явно на стороне Панфилова. Но командир эскадрильи не поздравил его с победой. Выслушав рапорт летчика, всегда спокойный капитан не сдержался.　

— И вы еще докладываете, что задание выполнено! А кто вам давал такое задание? Я спрашиваю: кто вам давал задание раньше времени оторвать самолет от земли?　

Анатолий молчал. Капитан выждал и, уже успокоившись, сказал:

— Видимо, надо дать вам возможность хорошенько продумать случившееся. Надеюсь, что пять суток домашнего ареста помогут вам в этом, товарищ младший лейтенант. Хотя и говорят, что победителей не судят, но ваша победа вины не снимает.　

После полетов Анатолия вызвали к командиру полка. Летчик шел мрачный и мысленно ругал себя. Нечего сказать, самостоятельную службу в полку начал с ареста. Правда, у него уже три благодарности. Не кто иной, как сам командир полка неделю назад объявил ему благодарность за успехи в учебе. На занятиях по аэродинамике он с нескрываемым удивлением слушал ответы Панфилова. Ответы выходили за рамки вопроса, но командир не перебивал молодого летчика. И лишь когда Панфилов вывел последнюю формулу, командир спросил:　

— Откуда вы так хорошо знаете аэродинамику?　

Смахивая мел с кончиков пальцев, Анатолий ответил:　

— Интересуюсь…　

Командир — не молодой уже человек — смотрел на летчика с отеческой теплотой.　

— Это похвальная черта. Советую и впредь идти навстречу знаниям, дерзать.　

Именно так он и сказал: дерзать. Анатолий хорошо запомнил это слово. Но сейчас, когда он вошел в кабинет командира полка, тот посмотрел на него так, будто никогда прежде не видел Панфилова.　

— Почему нарушаете инструкцию? — сухо спросил командир.　

Анатолий переступил с ноги на ногу.　

— Мне хотелось…　

Но командир перебил его:　

— Меня не интересует, что вам хотелось. Гораздо важнее вам знать, что хочется мне. А мне хочется, чтобы вы не отступали от требований уставов, наставлений и инструкций. Скажу точнее, я не только хочу этого, я требую.　

Командир плашмя положил на стол широкую короткопалую ладонь. Может быть, он хотел показать этим, что разговор окончен? Но как раз этого-то Анатолий и опасался больше всего. Ему надо объяснить командиру, что это не ошибка, что ему хотелось проверить, можно ли укоротить разбег самолета. Вот поэтому он и взлетел, не поднимая хвоста. Ведь сам же командир советовал дерзать. Может быть, он не помнит этого разговора?　

Мысли назойливо роились в голове Анатолия. Конечно, он виноват, нельзя делать таких рискованных опытов. С этим он согласен. Ему лишь обидно, что все видят в его поступке недисциплинированность, лихачество. А о том, какие чувства испытывал он, взметнув самолет раньше времени, никто, наверно, и не подумал. Знает ли командир, что Анатолий представил себе, будто взлетает навстречу приближающемуся врагу? Вот почему он так быстро, не закончив разбега, рванул самолет вверх. Ведь в училище ему не раз говорили о том, что в воздушном бою успех могут решить секунды.　

Анатолий посмотрел на командира.　

— Это не ошибка, инструкцию я знаю.　

— Вот именно потому, что вы знаете инструкцию и разбираетесь в аэродинамике, я разделяю мнение командира эскадрильи о том, что вас надо строго наказать за самовольство. А что вам хотелось, можете не объяснять: хотелось выиграть несколько секунд. Но проиграть вы могли больше. Вам удалось справиться с самолетом благодаря отличной технике пилотирования. А другой, последовав вашему дурному примеру, со всего маху шлепнется на землю.　

Командир приподнял ладонь и опять тяжело опустил ее на стол.　

— Запомните раз и навсегда: дерзать — это не значит нарушать порядок. Никогда не смешивайте лихость с лихачеством, дерзание с дерзостью. Слова схожие, а смысл разный.　

Когда Анатолий вышел от командира полка, ему больше всего хотелось, чтобы никто не заметил его. Но, как назло, навстречу попался секретарь комсомольского бюро.　

Увидев Анатолия, он поджал губы, словно проглотил что-то горькое.　

— Ай, Панфилов, Панфилов, не ожидал от тебя!　

Анатолий с раздражением посмотрел на секретаря.　

— Отложим этот разговор до официальной проработки на комсомольском собрании.

— Ты, оказывается, ершистый, — ответил секретарь. — Или не любишь, когда против шерсти гладят? А в общем ты, пожалуй, прав; разговор этот следует отложить. Завтра у нас бюро. Собирались пригласить и тебя. Вот и приходи.　

Опасения Анатолия не сбылись. Никакого персонального дела на бюро не разбиралось. О его проступке просто поговорили. А решение, которым закончили этот разговор, было коротким: учитывая, что за свой проступок комсомолец Панфилов строго наказан командиром, ограничиться вызовом на заседание комсомольского бюро.　

Но, когда Анатолий встал, чтобы уйти, секретарь жестом усадил его обратно.　

— Не торопись, Панфилов. Разговор с тобой еще не закончен.　

Анатолий тревожно огляделся.　

— Теперь давай поговорим о деле, ради которого мы раньше собирались пригласить тебя на бюро. Речь идет о помощи отстающим. Знания у тебя хорошие, возьмись за это дело.　

— Кто же теперь согласится на мою помощь? — удивился Анатолий.　

— Согласятся, — успокоил его секретарь комсомольской организации.　

Анатолий развел руками.　

— Но мне надо сначала искупить свою вину.　

— Вот и искупай ее делом, — возразил один из членов бюро.　

Анатолий ушел с заседания бюро, испытывая облегчение. Даже вступавшее в силу наказание не тяготило его. Но, придя домой, он снова почувствовал какую-то неприятную тяжесть. В комнате, где он жил с несколькими летчиками, было шумно. Товарищи собирались в клуб. Едва увидев его, все притихли. Друзьям было неприятно, что в этот субботний вечер Анатолию придется сидеть одному. Кто-то даже предложил остаться с ним, поиграть в шахматы.　

Панфилов покачал головой.　

Когда летчики ушли, он устало опустился на стул. Ему представился ярко освещенный клуб, летчики, танцующие с девушками. Сейчас и он бы танцевал. Впрочем, это удается ему редко. Сунут в руки баян и заставят играть. А все-таки хорошо бы накинуть сейчас на плечо тугой ремень баяна и сыграть. Пусть даже не на баяне, а на доставшейся от отца старенькой двухрядке. Но она осталась дома.　

Не раздеваясь, даже не снимая сапог, он растянулся на койке. Лежать, свесив ноги на пол, было неудобно. Но и вставать не хотелось.　

Анатолий криво усмехнулся. Вспомнилось общежитие летного училища, ровные ряды аккуратно заправленных коек. С непривычки, бывало, не сразу узнаешь свою. Такое же, как и на других кроватях, темно-серое одеяло, с боков окаймленное загнутой наверх белоснежной простыней.　

Там даже присесть на краешек койки считалось проступком. А вот так лечь в одежде никто бы и не подумал: верный наряд от старшины.　

Горькая улыбка снова искривила губы Анатолия. «Получается, что рано ты вышел из-под опеки старшины», — мысленно упрекнул он себя. И тут же решительно встал с койки, одернул одеяло, расправил складки. Упрек, брошенный самому себе, не выходил из головы. Хочешь или не хочешь, но действительно получается, — рано почувствовал себя самостоятельным. А что, если бы во время полета сорвался вниз? На разбитом истребителе врага не встретишь.　

Он вернулся к койке, разобрал постель и разделся. Но спать не хотелось. Он думал, думал…　

Скоро лето, пора самых интенсивных полетов. Доверят ли ему теперь самолет? Конечно, доверят. Он еще полетает. Потом, осенью, ему дадут отпуск. Он снова поедет в Москву. Обязательно в Москву! Ведь там его ждут…