Человек не пропал без вести

ПИСЬМО ИЗ ПОЛЬШИ

Итак, последняя запись в кратком послужном списке Анатолия Панфилова очень скупа: 6 ноября 1941 года не вернулся с боевого задания.　

Пропал без вести…　

Неужели все случившееся после того, как летчик выпрыгнул из самолета, так и останется тайной?　

Как-то позвонили из редакции центральной военной газеты и предложили попытаться установить фамилию одного неизвестного летчика. С этой просьбой в редакцию обратился офицер Войска Польского М. Жешотко, который еще юношей вместе с семьей проживал на советской территории, временно оккупированной гитлеровцами.　

Вот это письмо:　

«6 ноября 1941 года утром немцами был сбит над поселком Красный Бор Тосненского района Ленинградской области советский самолет. Машина сгорела, летчик спасся на парашюте. Видя, что к нему бегут фашисты, он укрылся в крайнем доме на углу Ленинградской улицы. Фашисты окружили дом и предложили летчику сдаться. Он не ответил. Во время попытки врага проникнуть в дом летчик убил одного, затем другого фашистского офицера. Гитлеровцы начали бросать в дом гранаты, изрешетили его из пулемета, затем подожгли. Но и после этого летчик двумя выстрелами убил еще одного гитлеровца. Из объятого огнем дома летчик стрелял по переводчику, который, спрятавшись в канаве, махал ему платком и кричал: «Русс, сдавайся!» Через несколько минут крыша обрушилась и дом сгорел.　

Я наблюдал все с расстояния около 150 метров. Это могут также подтвердить жители поселка Красный Бор.　

На следующий день, раскапывая пепел, мы с товарищем (который жил в этом доме) нашли обгоревшие кости, пряжки и пистолет. Пистолет немцы отобрали.　

Геройски погиб советский летчик. Его верность Родине и мужество стоят в одном ряду с подвигом Матросова и других героев. Если до сих пор его фамилия не установлена и сообщение о его героической смерти не опубликовано, считаю, что это необходимо сделать».　

Утром 6 ноября 1941 года…　

Может быть, это совпадение? Красный Бор ведь совсем в стороне от Сиверской. Но, возвращаясь с боевого задания, группа могла взять курс на Колпино. От линии фронта через Колпино до аэродрома было ближе всего. К тому же летчики никогда не возвращались тем же путем, которым шли на цель.　

Все может быть. Но предположения еще не дают права утверждать. Где же затерян ключ от этой тайны? Ясно ответ могут дать только документы.　

Найти такой документ помогли работники управления кадров Военно-Воздушных Сил Советской Армии, принявшие живейшее участие в этих поисках. К письму очевидца прибавилась официальная справка:　

«По архивным материалам бывшего Ленинградского фронта и донесениям авиационной дивизии, действовавшей на этом фронте, установлено, что 6 ноября 1941 года не вернулся с боевого задания из района Красный Бор летчик штурмового авиационного полка младший лейтенант Панфилов Анатолий Яковлевич, 1923 года рождения, уроженец города Москвы. Исключен из списков личного состава, как пропавший без вести».　

Некоторое время спустя, уже в другом архиве, в давно лежащей без движения картотеке учета летчиков Ленинградского фронта, удалось обнаружить еще одну важную запись. На небольшом плотном листе, после сведений о служебных перемещениях Анатолия Яковлевича Панфилова, значилось: «6 ноября 1941 года сбит истребителями противника в районе Красный Бор — Колпино при возвращении с боевого задания с аэродрома Сиверская».　

При возвращении с боевого задания! Теперь уже сомнений быть не может.　

Так вот кто оказался неизвестным летчиком, так мужественно погибшим в Красном Бору!　

По весенней распутице несколько километров, которые нужно пройти от станции Поповка до места прежнего расположения поселка Красный Бор, кажутся длинными. Снег уже почти совсем сошел, и только кое-где в блюдечках воронок он белеет ноздреватым осадком.　

В этих местах много еще незарубцевавшихся шрамов, оставленных войной. Она не прокатилась здесь, а бушевала, лишь временами притихая, чтобы затем разгореться с новой силой. Рядом проходила линия фронта. Враг не раз пытался продвинуть ее вперед, чтобы захватить　Колпино и еще туже затянуть петлю вокруг Ленинграда. Наши войска, наоборот, старались выиграть каждую пядь земли, чтобы отодвинуть передний край от Ижорского гиганта. Вот почему на этой земле так много следов войны.　

В обширной низине, раскинувшейся между шоссе и железной дорогой, пустынно. Когда-то здесь был большой, весь в зелени поселок. Но после войны его решили не возрождать на старом, болотистом месте. Новые осанистые домики, будто выбравшись погреться на солнышке, длинной улицей вытянулись по бугру. А в низине видно лишь с полдесятка изб. Едва отгремели бои, несколько старожилов, не подозревая, что планировка уничтоженного врагом поселка изменится, вновь обосновались на прежних местах: благо бревен было достаточно, — разбирай немецкие блиндажи и стройся.　

В поселковом совете подсказали, что искать людей, которые могут знать что-нибудь о подвиге летчика, нужно именно на старых местах.　

Из приземистого домика навстречу мне вышла сухощавая женщина. Давно ли она здесь живет? Да, давно. И бои ее здесь застали, не успела уйти. Куда побежишь с двумя малыми детьми и больным мужем? Только потом, в середине ноября фашисты выгнали жителей отсюда, — в каждом они видели партизана.　

Женщина отвечает на вопросы, и лицо ее все больше оживляется догадкой. Не вытерпев, она спрашивает:　

— А вы не об летчике интересуетесь?　

И вот уже мы сидим с хозяйкой дома, Ираидой Ивановной Даниловой, в небольшой комнате. Повернувшись к окошку, она показывает рукой на пустырь:　

— Вот там стоял большой желтый дом Орловых. В него и вбежал этот летчик.　

Из кухни к нашему разговору прислушивается только что вошедший с улицы плечистый юноша. Войдя в комнату, он здоровается и, поборов смущение, спрашивает:　

— Это не про нашего ли летчика?　

Хозяйка с улыбкой смотрит на сына.　

— Да ты ведь не помнишь, четвертый годок тебе только шел тогда.　

— Помнить не помню, а знать знаю, — солидно отвечает парень.　

— Это он прав, — соглашается мать. — У нас все этого летчика помнят. Любого спросите. Вот только имени не знаем, называем просто: наш летчик.　

Услышав имя и фамилию летчика, она в раздумье говорит— Анатолий… Хорошее имя. И человек он хороший, большей силы человек.　

Молча мы идем к тому месту, где стоял дом Орловых. Давно заросший травой фундамент похож на старый окопный бруствер, каких здесь немало. Ираида Ивановна с минуту осматривается, потом показывает, где было крыльцо дома, куда выходили окна.　

— Час, не меньше шла здесь пальба и слышались крики немцев. Видать, очень им хотелось взять летчика живым.　

Зябко кутаясь в платок, женщина передает хорошо запомнившийся ей рассказ мужа — Сергея Елисеевича Данилова, которого немцы хотели заставить оттаскивать от дома солдат и офицеров, убитых и раненных советским летчиком.　

Данилов едва двигался с палочкой, и немцам пришлось освободить его. Но, побывав возле горящего дома, он стал свидетелем неравной схватки летчика с врагами.　

Вспоминая рассказы мужа о неравном бое летчика, женщина со вздохом говорит;　

— Так и не вышел из огня. Сгорел не побежденный…　

К сожалению, все старожилы, которых удалось разыскать в Красном Бору, так же, как Ираида Ивановна, видели все издали или знали о подвиге летчика по рассказам других. Не раз, когда заходил разговор о подробностях неравного боя, старожилы повторяли:　

— Вот если бы разыскать кого-нибудь из Орловых — Женю или Галю. Они жили в этом доме. Женя пистолет летчика в золе нашел.　

Шестнадцатилетний Женя Орлов остался в то тяжелое время главой семейства. Умерли отец, мать и　бабушка. Мальчугану выпала нелегкая доля заботиться не только о себе, но и о двух младших сестрах.　

И вот как раз в дом Орловых вбежал спустившийся на парашюте летчик.　

Конечно, Женя или его сестра Галя могли рассказать подробности, которых другие не знали. Но как найти Орловых? Одни говорили, что несколько лет назад Женю будто бы видели в Колпино. Другие считали, что он и сестра в Ленинграде, так как до войны у них там жила тетка.　

Однако ни в Ленинграде, ни в Колпино разыскать их не удалось. Надежда на то, что Женя или Галя сами откликнутся, прочитав газету, в которой я коротко описал знакомый им подвиг, тоже не оправдалась. Газета не попала им в руки.　

Только много времени спустя мои красноборские друзья сообщили, что Женя Орлов живет в пятнадцати километрах от города Колпино, в Ульяновке. Этого было достаточно, чтобы найти его. С помощью Орлова удалось связаться и с его сестрами — Галей и Верой, которые живут теперь в Эстонии, близ Вильянди.　

Впрочем, и сам Евгений Орлов не так давно разыскал сестер, которых не видел с 1941 года. Но это особая, по-своему примечательная история: история юноши, которому пришлось расстаться с сестрами и уйти в лес, чтобы избежать фашистского рабства; история девочки, которая в тяжелые годы оккупации с помощью добрых советских людей спасла, выходила свою тяжело больную младшую сестренку.　

Когда пришли советские войска, Женя вступил в армию, дошел до самой Вены, а затем вернулся в родные места. Выстроил новый дом, работает шофером, стал отцом семейства. И, конечно, теперь более уместно называть его не Женей, а Евгением Алексеевичем. Да и сестру его уже не назовешь иначе, как Галиной Алексеевной.　

Прошло много лет, но Евгений и Галина хорошо запомнили подвиг советского летчика. В тот момент, когда горящий самолет появился над поселком, Евгений был на огороде, метрах в ста от дома. Тягучий свистящий вой и огненный след за хвостом сделали самолет похожим на огромную ракету. Стараясь дотянуть до линии фронта, до которой оставалось всего лишь несколько километров, летчик не жалел мотора. Но расстояние до земли сокращалось с каждой секундой. Вдруг от падающего самолета отделился черный комок и закувыркался в воздухе. В следующее мгновение распустился парашют. Сдержав падение человека, тугой белый купол тут же обмяк и расстелился по земле. Отцепив еще пенившийся от ветра парашют, летчик бросился к дому.　

Четырнадцатилетняя Галя, на которой лежали все обязанности по дому, была на кухне. Она услышала стрельбу и невероятно резкий, надрывный свист. К свисту снарядов она уже привыкла. Но это было что-то другое. Схватив четырехлетнюю сестренку за руку, девочка бросилась к выходу, чтобы спрятаться в вырытом во дворе окопе. Но, очутившись на крыльце, Галя замерла. К их дому бежал человек в шлеме с большими очками, поднятыми на лоб. Обгорелый черный комбинезон местами дымился.　

Когда человек подбежал к крыльцу, на опаленном его лице сверкнули белые зубы. Задыхаясь, он бросил остолбеневшим девочкам:　

— Что вы смотрите? Уходите! Скорей уходите! Сейчас будут стрелять…　

Девочки сбежали с крыльца. Галя потянула сестренку в окопчик, вырытый недалеко от дома. Летчик бросился в дом.　

Подбежали запыхавшиеся немцы. Опасливо поглядывая на дверь, один из них позвал:　

— Русс!　

Ответа не последовало.　

Привели переводчика. Стоя за углом дома, он кричал:　

— Выходи! Скорей выходи!　

Но в доме по-прежнему было тихо. Тогда плотный офицер взошел по ступенькам и, держа пистолет перед собой, заглянул в дверь.　

Раздался выстрел. Грузно осев, офицер растянулся на крыльце.　

Воцарилась тишина, но недолгая. Затарахтели автоматы. Солдаты стреляли в окна, в двери, палили по стенам.　

На соседнем огороде, который был хорошо виден Жене Орлову, сгрудилась кучка немцев, видимо обсуждавших, как лучше выгнать летчика из дома. Неожиданно один из них скрючился, схватился за живот и упал. Почти тут же другой широко раскинул руки и повалился навзничь. Остальные рассыпались в стороны, точно стая перепуганных воробьев, и залегли в огородные борозды. Появился пулемет на растопыренной треноге.　

Но в исклеванном пулями доме было тихо. Немцы стали швырять гранаты, притащили небольшой миномет и дали несколько выстрелов.　

Потом снова наступила тишина. Только переводчик, лежавший теперь в канаве, хрипло вопил:　

— Сдавайся!　

Галя выглянула из окопа и увидела, что немцы вошли в пристроенный к дому сарай. Не иначе, они хотели проникнуть внутрь через заднюю дверь, ведущую из сарая в кухню. А может, они собираются поджечь дом? В сарае, где когда-то находилась корова, лежали остатки соломы. Брось спичку — сразу все вспыхнет.　

Глухо хлопнул выстрел. Через несколько минут из сарая вынесли безжизненное тело одного из только что вошедших туда фашистов.　

Проникнуть в дом через сарай им тоже не удалось. Тогда подожгли его. Огонь быстро растекался по высохшим за много лег бревнам.　

Переводчик поднялся из канавы и махнул рукой:　

— Капут…　

В окне мелькнула тень, и переводчик снова растянулся на дне канавы. Стоявший у яблони немец вскинул автомат, но тут же выронил его и схватился за грудь. Двое солдат успели подхватить падающего и оттащили к колодцу.　

Горящие стропила с треском подламывались. Падая, они далеко рассыпали искры. Держа наготове автомат, один из фашистов шагнул к кухонному окну, уже озаренному изнутри багровым отсветом. Шагнул, тут же отпрянул и растянулся на земле…　

— Времени прошло много, но помню я все хорошо, — говорит Галина Алексеевна. — Помню и никогда не забуду. Четырех фашистов летчик убил на моих глазах, а троих убитых вынесли из-за противоположной стороны дома. Всего, значит, семеро.　

Пылал уже весь дом. Переводчик опять приподнялся и закричал:　

— Выходи, капут будет!..　

Из окна донесся высокий, срывающийся голос:　

— Вам будет капут!.. Вам отомстят… За все отомстят!..　

И снова выстрел. Переводчик притиснулся к земле. Но страх его на этот раз был напрасным. Не в него стрелял задыхавшийся в огне летчик. Это была последняя пуля в последней обойме…　

Быстро сгорел большой желтый дом, много лет стоявший на углу Ленинградской улицы. На высоком фундаменте чадила лишь груда головешек.　

Никто не знал, почему эти головешки охраняет немецкий часовой. Вероятно, и сам он не знал этого. Но всякому, кто пытался приблизиться, часовой исступленно кричал:　

— Цурюк!　

И люди глядели на пепелище издали. Скоро они должны покинуть родные места. Фашисты приказали уходить отсюда. А как уходить, когда все здесь так дорого? Даже это дымящееся пепелище родное. Черный, еще пышущий изнутри жаром квадрат похож на островок непокоренной земли. И немецкий часовой опасливо поглядывает на пепелище, словно боится, что из тлеющих углей снова раздастся выстрел.　

Только на следующий день немцы убрали часового. Тогда Женя Орлов пришел сюда, чтобы посмотреть, сохранилась ли спрятанная в подполье картошка. Ему помогал живший по соседству польский мальчик Жешотко. Раскапывая золу, они нашли возле русской печки пистолет летчика, оплывшие от огня пряжки и обгоревшие кости. Тут же на пепелище мальчики похоронили останки героя.　

Невольно вспоминается стопочка писем, крест-накрест перевязанная белой тесемкой. Неторопливо развязав тесемку, Екатерина Васильевна достала верхнее письмо.　

— Последнее…　

Вот оно, последнее письмо:　

«Здравствуй, дорогая мама!　

С приветом к тебе Толя.　

Мама, я жив и здоров. Нахожусь сейчас на Ленинградском фронте. Мама, четырнадцать девушек из Москвы прислали нам подарки: конфеты, папиросы, одеколон. Мне, как некурящему, дали коробку конфет и самый лучший флакон одеколону. Мы отблагодарим этих девушек тем, что сбросим «гостинцы» на головы врагов. А от наших «гостинцев» все разлетается в пух и прах.　

Мама, я настигаю врага врасплох и бью беспощадно…　

Я буду биться до тех пор, пока глаза мои будут способны видеть врага и пока я буду чувствовать в руках штурвал самолета.　

Толя.　

Мама, несмотря на мои молодые годы, я уже вместе со старыми летчиками водил звенья в бой.　

15 октября 1941 года».　

Значит, то, что произошло в Красном Бору 6 ноября 1941 года — через три недели после того, как было написано это письмо, — не случайный порыв. Восемнадцатилетний летчик сделал даже больше, чем обещал матери. Он сражался, уже не чувствуя штурвала самолета, сражался, когда огонь жег руки, лицо…　

После этого письма в маленькую комнату на Грохольском проезде долго не приходил почтальон. Когда же, наконец, он явился, Екатерине Васильевне сразу стало не по себе. Может быть, заметила чужой почерк на конверте, а может, таково уж материнское сердце — сразу почуяла недоброе.　

Дрожащими руками разорвала конверт и впилась глазами в мелкий четкий почерк.

«Добрый день, Екатерина Васильевна!　

Мы, однополчане Вашего сына, шлем свой боевой привет и желаем Вам многих лет здравствования на благо нашей великой Родины. Вы мать, воспитавшая храброго воина, не знавшего страха и презиравшего смерть.　

Воином, летчиком он был мужественным, твердым и прямолинейным, беспощадно разил врага».　

Женщина не видела строк. Они расплывались, прыгали. Голову сверлил вопрос: «Почему, был“?»　

Она смахнула ладонью слезы и заставила себя читать дальше.　

«Память о Толе вечно сохранится в наших сердцах».　

Больше она ничего не видела. Только потом, немного придя в себя, дочитала письмо и бумажку, напечатанную на машинке. В ней говорилось, что младший лейтенант Панфилов Анатолий Яковлевич 6 ноября 1941 года не вернулся с боевого задания.　

А в самом конце было сказано:　

«За заслуги перед Родиной младший лейтенант Панфилов награжден орденом Красного Знамени».　

Но орден он так и не успел получить.