Человек не пропал без вести

НЕУДАВШАЯСЯ ЭКСКУРСИЯ

Перелистывая альбом истории полка, я невольно задержался на фотографии улыбающегося человека в лихо надетой набекрень пилотке. Вспомнился этот человек в жизни — простой, жизнерадостный. Он лишь недавно был назначен командиром полка, но летчики сразу полюбили его. То ли новый командир пришелся им по нраву, то ли причиной были рассказы об исключительной храбрости, проявленной еще в Испании.　

Вспомнился разговор с ним осенним вечером 1941 года. Уже стемнело. Временами горизонт озарялся короткими вспышками. Вслед за ними, гулко перекатываясь, грохотали артиллерийские залпы. Мой собеседник капитан Сергей Николаевич Поляков оказался хорошим рассказчиком. Правда, вопреки просьбе, он говорил не о себе, не об истории своих боевых орденов, полученных задолго до Великой Отечественной войны, и не о том, как с истребителя пересел на штурмовик.　

Он рассказывал о своих подчиненных. И по тому, как говорил о них, было ясно, за что летчики любят нового командира: не только за личную храбрость, не только за бодрость, сохраняемую в любых обстоятельствах, но и за то, что он по-настоящему дорожил людьми. В полку он был еще новичком, а рассказывал о летчиках столько, будто с каждым из них успел уже съесть по пуду соли.　

Но не только это вспоминалось, когда я глядел на фотографию Героя Советского Союза — Сергея Николаевича Полякова. Ведь я тогда не просто слушал его, а делал записи в блокноте. Нет ли там чего-нибудь о Панфилове?　

Возвратясь домой, я начал перелистывать свои старенькие, изрядно потертые фронтовые блокноты. И действительно, в одном из них нашлась запись, которая помогла восстановить характерный эпизод из фронтовой жизни Анатолия Панфилова. Запись эта сделана настолько поспешно и с такими сокращениями, что я вынужден пересказать ее.　

Однажды, осмотрев подбитый в бою самолет Панфилова, командир покачал головой и шутливо спросил:　

— Ну что мне делать с вами, Панфилов? Благодарностей у вас и так хватает. В другое время можно было бы отпуском наградить, но теперь он вам ни к чему; представлю вас к ордену. А пока все-таки объявляю благодарность. Молодец, Панфилов! Молодец, что хорошо штурмовал; молодец, что привел подбитый самолет!　

Летчик смущенно посмотрел на командира.　

— Какой там молодец! Вот Брагин — тот действительно молодец. У него в самолете было триста пробоин! Два ранения — в руку и в голову, а он прилетел!　

Командир улыбнулся.　

— Ладно, агитатор, идите лучше отдыхать.　

Но Панфилов потупясь, несмело спросил:　

— А может, все-таки в отпуск можно?　

Командир рассмеялся.　

— Да вы, оказывается, деловой, в долг не верите.　

— Не потому, — обиделся Панфилов. — Мне бы только в Ленинград съездить. На денек, на два. Воюю за него, а какой он, — толком не знаю.　

Получив командировочное предписание и сухой паек на двое суток, Панфилов уехал на попутной машине в Ленинград. Но вечером того же дня он спустился в штабную землянку и доложил командиру, что прибыл из отпуска. На расспросы нехотя ответил:　

— Обстрел был.　

— Выходит, на земле обстрел страшней, чем в воздухе? — иронически спросил командир.　

— Страшней, — мрачно ответил Панфилов. — При мне девочку на тротуаре убило. Какой тут отпуск! Завтра полечу на штурмовку.　

Долго в ту ночь ворочался Анатолий на скрипучей койке. Вспоминались прямые притихшие улицы, заложенные кирпичом угловые окна, темные щелки амбразур, стороживших перекрестки, и лежащая на тротуаре девочка в синем пальтишке: бледное, без кровинки лицо и медленно расплывшееся по асфальту густое темное пятно крови.　

До этого Анатолий никогда не видел мертвых. Он видел, как погибали летчики, но то было совсем другое. Тяжело смотреть на падающий самолет. Тяжело вдвойне потому, что ты не можешь помочь товарищу. Не можешь подхватить его на руки и вынести из боя, как это делают пехотинцы. Не можешь взять падающий самолет на буксир, как это делают танкисты, вытаскивая из опасного места подбитую машину товарища. Глядя, как гибнет боевой друг, летчик может только до боли в челюстях стиснуть зубы.　

Смерть незнакомой девочки потрясла Анатолия больше, чем гибель друзей. В его памяти они оставались живыми. Он вспомнил, как с нарастающей скоростью приближался к земле подбитый самолет Александра Поппе.　

Но Анатолий мог представить себе Александра Поппе только таким, каким привык его видеть всегда, — веселым, задиристым.　

Только таким…　

Анатолий хорошо помнил, как вспыхнул подбитый зениткой самолет командира полка майора Богачева. В донесении об этом было написано четыре слова: самолет сгорел, летчик погиб. Но и майора Богачева Анатолий помнил живым. Даже после того, как в полк прибыл новый командир, Анатолию казалось, что вот-вот, как всегда чем-то озабоченный, появится на аэродроме майор Богачев.　

А девочка в синем пальтишке, такая маленькая и беззащитная, была мертва. Это он видел собственными глазами.　

Утром Панфилов пришел на аэродром. Командир звена посмотрел на него с лукавым прищуром.　

— Что, отпускник, уже нагулялся?　

Анатолий попросил включить его в группу, улетающую на боевое задание.　

— Быстро соскучился. Отдохни.　

Анатолий подошел ближе.　

— Сейчас не время для экскурсий…　

Лейтенант любил летать с Панфиловым. Ему нравилась горячность молодого летчика. Но таким возбужденным он никогда его не видел.　

— Доложу командиру, — сказал лейтенант. — Он дал отпуск, он пусть и отменяет. — И неторопливо зашагал к командному пункту.　

Командир ответил не сразу. Он долго мял в пальцах папиросу. Лишь закурив, сказал:　

— Пусть летит. Раз душа горит, — пусть воюет… А вместо кого полетит?　

Командир звена нахмурился. Вместо кого? Это действительно задача.　

— Может, Уткина оставить? — И сам себе ответил — Обидится. Сычева? Тоже обидится. Попробую младшего лейтенанта Иванова оставить. Он степенный.　

Но «степенный» Иванов, узнав, что вместо него в группу включен Панфилов, разозлился.　

— Я тоже прибыл на фронт воевать.　

Анатолий подошел к Иванову.　

— Не шуми, Николаша, в другой раз я уступлю тебе.　

Иванов махнул рукой и обиженно отошел.　

Полет до линии фронта измерялся минутами. Едва синеватой сталью промелькнет Нева, сразу начинается земля, в которую вгрызся враг. Внизу искорками мигают вспышки выстрелов, и сразу же в небе появляются белые клубочки разрывов. Один из них вспыхнул совсем близко, рядом с правым крылом. Накренив самолет, Панфилов бросил его влево. Но теперь снаряды немецких зениток рвутся слева.　

Самолет ведущего резко разворачивается. Все следуют его примеру. А он, круто повернув, устремляется в обратную сторону. Неужели домой? Но тут вспоминается предупреждение командира: «Если попадем под сильный огонь, быстренько проскочим пекло, сделаем вид, что уходим, а сами ударим с другой стороны».　

Так оно и есть! Зайдя с тыла, самолет ведущего начинает терять высоту. Анатолий тоже отводит от себя ручку управления. Узкими ломаными линиями впереди темнеют окопы. В нескольких местах над ними уже взметнулись маленькие черные фонтанчики. Это ведущий сбросил бомбы. Панфилов еще больше отводит ручку вперед, и самолет, клюнув носом, круто пикирует.　

У самого нижнего среза прицела мелькнула полоска окопов. Еще ручку чуть от себя. Теперь как раз…　

Самолет вздрагивает: бомбы внизу. Панфилов с силой тянет ручку управления на себя. Самолет натужно ползет вверх. И туг же, по-птичьи накренив широко распластанные крылья, снова разворачивается на цель.　

Опять в прицеле проползает черная змейка окопов. Нетерпеливая дрожь спрятанных в крыльях пулеметов передается самолету. Выхватив машину чуть ли не у самой земли, Анатолий делает полукруг и, поймав в прицел четкую, словно начерченную рейсфедером линию траншей, вихрем проносится вдоль нее.　

Только когда обрывается мелкая дрожь и пулеметы, точно захлебнувшись, умолкают, Анатолий, обеими руками клонит к себе отяжелевший штурвал. Мотор надрывно воет, и самолет, задрав острый нос, тянется вверх. Лишь сейчас летчик заметил, что небо, будто вскипев, забрызгано пеной разрывов.　

С полудня небо заволокло низкими серыми облаками. Пошел дождь. Аэродром опустел. Зато в землянке, где летчики обычно коротали время между вылетами, стало тесно. Кому не хватило места за столом, взлезал на нары.　

Положив под голову шлем, лейтенант Киреев зевнул:　

— Уж раз зарядил ленинградский дождик, можно и всхрапнуть.　

Кто-то расстелил газету на большой неструганый стол и с шумом выплеснул из коробки костяшки домино. Все оживились. Желающих играть оказалось слишком много. Почти никто не. успел захватить нужного количества костяшек. Панфилову досталось пять, сидящему с ним рядом Иванову — только две. Шумный спор о том, кому играть, решило чье-то благоразумное предложение: играть тем, у кою больше костяшек.　

Младший лейтенант Иванов покорно подвинул две костяшки Панфилову. Но Анатолий положил перед ним свои пять.　

— Играй, Коля, вместо меня.　

Иванов иронически посмотрел на друга.　

— Нечего сказать, хорошее распределение труда: ты будешь вместо меня летать, а я буду вместо тебя играть в домино.　

Панфилов ничего не ответил. Он забрался на дощатые нары и растянулся рядом с Киреевым.　

— Правильное решение, — не открывая глаз, сказал лейтенант. — На войне надо отдыхать про запас. Есть возможность — спи, заряжайся сном, как аккумулятор электричеством. Кто знает, удастся ли потом отдохнуть вдосталь…　

Однако последовать совету лейтенанта Панфилову не удалось. Стук костяшек, голоса игравших не давали уснуть. Но было приятно лежать, закрыв глаза, ни о чем не думая. Даже усталость, легкой истомой разливающаяся по телу, казалась приятной.　

Неожиданно Анатолий услышал свою фамилию.　

— Младший лейтенант Панфилов спит, — ответил кто-то.　

— Я пришел доложить, что машина готова.　

Панфилов узнал голос механика и крикнул:　

— Слышу, слышу. Спасибо!　

Механик пробрался к нарам.　

— Все в порядке, товарищ командир.　

Летчик благодарно кивнул головой.　

— По такой погоде можно было и не торопиться. Полетов не предвидится.　

— Наше дело маленькое, — пожал плечами механик. — Машина готова, а летать или не летать — дело начальства. Я, товарищ командир, на стоянке. Под плоскостью, как под зонтиком.　

Механик ушел. Киреев грузно повернулся на спину, так что заскрипели нары. Оказывается, он тоже не спал.　

— Хороший тебе механик достался. Старательный, но хочет уйти.　

— Знаю, — ответил Панфилов, — воевать хочет, на передовые рвется.　

Анатолий слез с нар и вышел из землянки. Над аэродромом висела тяжелая туча. Сеял мелкий осенний дождь. Мокрая, пожухлая трава приникла к земле желтыми клочьями.　

Унылый вид аэродрома, сразу превратившегося в пустырь, навевал тоску. Летчик вернулся в землянку и подсел к играющим.　

Он уже было увлекся азартом игры, когда неожиданно у входа в землянку фыркнул автомобильный мотор. Все прислушались. Хлопнула дверца машины, и, пригнувшись, в помещение спустился человек. Когда он выпрямился, разом звякнули брошенные на стол костяшки. Все встали.　

— Садитесь. — Командир полка сам тоже подсел к столу. — Отдыхаете?　

Летчики молчали. Было похоже, что им неловко за то, что в самый разгар дня, когда можно еще не раз слетать в бой, они стучат по столу костяшками домино. Но во взгляде командира не было укора. Лицо его выглядело озабоченным, и лишь где-то глубоко в глазах пряталась добрая усмешка.　

Он взял в ладони костяшки. Игроки тоже потянулись к только что брошенному домино. Командир поправил вытянувшуюся на столе дорожку из черных прямоугольничков и подставил один из своих.　

— У нас так не играют, товарищ командир, — сдержанно улыбнулся младший лейтенант Иванов. — Туз к тройке не идет.　

Но командир, как ни в чем ни бывало, продолжал выкладывать на стол костяшки. Лишь после того, как ладонь опустела, он сказал:　

— Я к вам не играть. Дело есть.　

Он поправил длинный ряд костяшек и, попросив у сидящего рядом летчика карту, показал пальцем в сплетение красных и черных линий.　

— Вот здесь какая-то возня.　

Все потянулись к карте.　

— Скорее всего, что со стороны Мги немцы подогнали поближе к линии фронта эшелон и, рассчитывая, что мы в дождь не прилетим, начали разгрузку.　

— Так надо слетать туда! — крикнул с нар лейтенант Киреев и слез на пол.　

— А дождь? — спросил командир. — По наставлению погода не летная.　

— Не сахарные, не растаем, — возразил Киреев.　

Командир обвел летчиков внимательным взглядом. В его глазах уже не было усмешки.　

— Лейтенант Киреев прав: надо слетать. И если там действительно есть эшелон, хорошо бы его сразу же… — Резкими движениями ладоней командир разорвал в нескольких местах полоску домино. — Вот так. Тогда он уже не двинется с места. А там можно тасовать вагончики как угодно.　

Он смешал костяшки и, пряча улыбку, спросил:　

— Кому по душе такая игра?　

— Всем, всем, — загомонили летчики.　

Командир поднял руку.　

— Всем лететь не нужно. Полетит четверка. Ведущий лейтенант Киреев. Остальные…　

Несколько голосов перебило командира:　

— Разрешите… Можно мне…　

Высокий голос Киреева перекрыл всех:　

— Разрешите отобрать, товарищ командир.　

— Ваше право, — согласился тот.　

Киреев оглядел присутствующих.　

— Панфилов.　

— Он уже сегодня летал вместо меня, — выпалил младший лейтенант Иванов.　

— Полетит Панфилов, — повторил командир звена. — Полетит Уткин.　

Анатолий наклонился к лейтенанту и шепнул;　

— Иванов…　

Киреев взглянул на красного от смущения младшего лейтенанта и указал на него пальцем:　

— Полетит Иванов.　

Командир полка встал. Вслед за ним поднялись летчики. Он посмотрел на часы и сказал, обращаясь к Кирееву:　

— Вылет через двадцать минут.　

Под самолетами плывут тяжелые осенние облака. Лишь изредка в промоинах между ними мелькают темные пятна земли. И снова облака, похожие на потемневшие от времени сугробы снега. Некоторые из них поднимаются так высоко, что приходится врезаться в них, как в снежные горы. И тогда невольно хочется зажмуриться, точно снежинки вот-вот запорошат глаза. Но не снег, а мельчайшие капельки брызжут в лобовое стекло. Холодная испарина обволакивает самолет так густо, что не только соседние штурмовики, но даже крылья собственной машины пропадают в молочном мареве.　

Анатолий не отрывает взгляда от приборов, от черных кругляшек циферблатов, перед которыми вздрагивают, ползут, покачиваются белые фосфорические стрелки. Теперь надежда только на них. А если подведут? Нет, надо им верить, обязательно верить, если даже кажется, что прибор ошибается.　

Но почему машина накренилась? Или это только показалось? Ведь крохотный самолетик на приборе стоит горизонтально. А он точно копирует положение машины в воздухе.　

Не врет ли компас? Так и тянет развернуться чуть вправо. Где-то совсем рядом другие самолеты. В этой мгле не успеешь даже разглядеть соседа, как врежешься в него…　

Внутренний голос спокойно убеждает: «Не торопись разворачиваться. Не веришь компасу? Но ведь он у тебя не один. Сверь все показания. Вот видишь, полный порядок».　

Левой рукой Анатолий смахивает капли пота, выкатившиеся из-под шлема. Взгляд падает на часы. Они тоже вмонтированы в приборную доску. Но почему-то часы выглядят на ней странно. Рядом с замысловатыми приборами, чутко несущими в полете свою боевую службу, обыкновенные часы, похожие на маленький будильник, кажутся не на месте. У них простой, обыденный вид. Чудится даже, что сквозь гул мотора слышно их мирное тиканье. И все же стрелки часов на какое-то мгновение поглощают все внимание летчика. Приближается время выхода на цель. Проверив, включен ли радиоприемник, Анатолий смотрит на часы. Теперь они кажутся ему важнее всех других приборов. Не сбился ли он с курса в этом облаке? Ворот гимнастерки врезался в шею. Душно. Летчик пробует расстегнуть ворот, но в это время слышится пощелкивание в наушниках шлемофона и приглушенный Хорошо знакомый говорок:　

— Я «Вьюга»… я «Вьюга»… пробиваем облачность…　

Быстро редея, белые космы облаков уносятся вверх. Будто сквозь матовое стекло, проглядывают расплывчатые очертания земли. Анатолий смотрит по сторонам, разыскивая самолеты. Разомкнувшиеся в облаке штурмовики теперь подстраиваются к ведущему. Панфилов прибавляет газ, чтобы догнать командира. В шлемофоне опять пощелкивает. И все, даже гул мотора куда-то исчезает.　

— Я «Вьюга»… я «Вьюга»… — воркует далекий голос и неожиданно выкрикивает — Атака!　

Внизу мелькнула длинная цепочка вагонов. Состав, показавшийся игрушечно маленьким, быстро увеличивается. Уже видно, что у него два паровоза. «Должно быть, тяжелый составчик; одному паровозу не под силу, — думает летчик. — А что, если в нем снаряды для обстрела Ленинграда?»　

Летчика охватила ярость. Она напрягала руку, сжимавшую штурвал, судорогой сводила палец, коснувшийся гашетки.　

Анатолий не видел ничего, кроме состава. Казалось, он растягивается, как мехи гармони. Ему уже тесно в прицеле. Палец судорожно нажимает гашетку…　

Взрыв. Второй. Самолет сильно тряхнуло. Как отдаленный гром, грохотали внизу взрывы. Это в эшелоне рвались боеприпасы.　

Правее железнодорожных путей блеснул снопик огня. Затем он начал вспыхивать часто-часто, будто кто-то быстро открывал и закрывал ярко пылавшую топку. Направив самолет на мигавший огонек, Анатолий выпустил по зенитке несколько коротких очередей. Вспышки прекратились. Теперь можно было опять заняться эшелоном.　

Сбросив последние бомбы, Анатолий развернулся вправо, к скопившимся у переезда грузовикам. Он пытался прикинуть, сколько их здесь, но успел только заметить, что машины стоят в четыре ряда. И еще заметил, что кто-то из летчиков уже поработал здесь. В двух местах над колонной клубился дым.　

Когда пикируешь, кажется, что не самолет мчится к земле, а земля стремительно поднимается вверх. Шоссе перестало казаться тоненькой черточкой. Оно превратилось в широкую полосу, на которой видны уже не. только прямоугольники грузовиков, но и бегущие люди. Видно даже, что люди эти в серо-зеленой одежде…　

Теперь, когда с эшелоном покончено, все летчики штурмуют скопище машин, приехавших за грузом. Работы хватает всем.　

Но вот самолет ведущего покачивается с крыла на крыло. Это сигнал сбора: пора домой. Развернувшись вслед за ведущим, Анатолий успевает бросить через плечо короткий взгляд на оставшийся сзади железнодорожный переезд. Прижатый дождем к земле дым расползается рваными клочьями. Местами сквозь дым проглядывает багровое пламя.　

После беспрерывного гула мотора, после глухих взрывов, похожих на тяжелые вздохи, тишина на аэродроме по-особенному приятна. Кажется, что, выключив мотор, ты сразу попал в другой мир, где нет войны, нет никаких забот, а есть лишь тишина, покой.　

Не хочется нарушать безмолвия. Так бы и сидел не двигаясь.　

Но громкий голос вдруг разрушает этот лишенный звуков мир.　

— Товарищ младший лейтенант!　

Это механик встревожен тем, что летчик не сразу выходит из машины.　

— Да, — устало отзывается Панфилов и, пересилив минутное оцепенение, поднимается с сидения.　

Видя, что летчик выбрался на крыло, механик успокаивается. Он помогает командиру отстегнуть парашют.　

— Хорошо дали, — говорит летчик. — И за вас ударили. Штук пятьдесят автомашин разнесли в щепки и половину эшелона сожгли.　

Механик опускает глаза.　

— За себя я сам должен бить. Не слабосильный.　

Помолчав, мрачно добавляет:　

— Если бы не дисциплина, бросил бы я все и айда на фронт.　

— А тут разве тыл? — спросил летчик и с укором посмотрел на механика. — Эх, Петя, Петя, на Невском проспекте и то фронт.　

Механик удивленно поднял голову. Он никогда не слышал, чтобы командир экипажа называл его по имени.　

Правда, годами командир даже младше, но, что ни говори, командир.　

Словно поняв механика, Анатолий изменил тон:　

— Без вас, товарищ сержант, я все равно что однорукий. А раз вы моя вторая рука, — значит, воюем вместе мы.　

Широкое обветренное лицо механика потеплело. Он с благодарностью посмотрел на летчика.　

— Но учиться стрелять не мешает, — продолжал Панфилов. — Поговаривают, что скоро к нам на штурмовики посадят стрелков с пулеметами. Одному летчику трудно смотреть и вперед и назад. Вот тогда я и похлопочу, чтобы вас определили ко мне стрелком. Ясно?　

— Ясно, товарищ командир, — обрадованно выпалил механик. — Вот это будет здорово!　

— Погодите радоваться, — улыбнулся Панфилов. — Собьете первого «Мессершмитта», тогда и радуйтесь.　

Анатолий заторопился на командный пункт. Но, оглянувшись. увидел, что механик с подозрительной внимательностью разглядывает правую плоскость, и остановился.　

— Опять работенка. Три дырочки, — показал механик на плоскость, — но ничего, мы это быстренько заштопаем. — И ухмыльнулся: —Выходит, летчики правду говорят, что вы, товарищ командир, штурмуете так. будто врукопашную с немцами схватиться хотите.