Человек не пропал без вести

ПРОЩАЙ, МОСКВА!

В конце ноября 1939 года Анатолий попросил мать собрать ему кое-что в дорогу.　

— Поедешь? — с грустью спросила она.　

— Поеду, — ответил Толя, сочувственно посмотрев на мать.　

Он понимал, что ей тяжело, жалел ее, но отказаться от поездки не мог. Оправдываясь, сказал:　

— Вот выучусь на летчика, тебе станет легче, сможешь отдохнуть.　

Через несколько дней Анатолий уехал в Борисоглебск. Почти весь вагон был заполнен аэроклубовцами. Рядом с Толей сидел Женя Иванов. Теперь он уже не был инструктором: Женя тоже ехал поступать в летное училище.　

Вначале ехали весело, шумно. Но, чем ближе подъезжали к Борисоглебску, тем тише становилось в вагоне. Реже запевали песни. Каждый думал о своем.　

Толя молча глядел в окно. Однообразные, запорошенные первым снегом поля медленно уплывали назад. И только часто мелькавшие телеграфные столбы да дробное постукивание колес на стыках напоминали о быстроте движения. Толя думал: «На самолете это расстояние уже давно пролетел бы». И тут же возник вопрос; «Придется ли еще летать?»　

Он повернулся к Иванову:

— Ну как, инструктор, примут меня? — спросил Толя.　

Иванов посмотрел на Толю, но не ответил.　

— Сомневаешься? — допытывался Толя.　

— Нет, почему же; должны принять, по всем статьям подходишь. Не подвело бы только твое малолетство.　

В училище все началось не так, как ожидал Толя. К начальнику его сразу не вызывали, и доказывать ему ничего не пришлось. Вместе с остальными кандидатами он прежде всего попал в баню, а затем в карантин. Собственно, карантин ничем не отличался от обычного общежития. Только выходить отсюда не разрешалось. На недоуменные вопросы аэроклубовцев начальник карантина ответил коротко:　

— Таков порядок. Потерпите.　

Но терпения не хватало даже у самых спокойных. Шутка ли, приехать в летное училище и сидеть в каком-то карантине. Ни шахматы, ни домино, ни даже бесконечные разговоры о полетах не отвлекали от мыслей об экзаменах.　

Наконец экзамены начались. Анатолия они не пугали. Он немножко струхнул лишь на медицинской комиссии. Уж очень долго врач выслушивал его. Потом врач слегка шлепнул Толю ладонью по голой спине и безразлично сказал:　

— Все. Можете одеваться.　

Анатолий уставился на врача.　

— Одевайтесь, — повторил тот.　

Анатолий медлил.　

Врач понимающе улыбнулся:　

— Ну, конечно, годен!　

Толя ушел обрадованный, напевая слово, казавшееся ему теперь самым чудесным: «Годен… годен… годен…»　

И все же радость была неполной. Она прошла, едва Толя вспомнил, что ему предстоит еще побывать на мандатной комиссии. «Годен», — сказал пока лишь один врач. А вот что скажет начальник училища, возглавляющий мандатную комиссию? Вдруг скажет: «Не годен»? Но почему? Все экзамены сданы отлично. Медики признали здоровым. Почему же его не примут? Молод? Нет, домой он не поедет. Пусть оставляют здесь чистить самолеты, топить печи, подметать, ну в общем пусть оставляют кем угодно, но отсюда он никуда не поедет. Если нет должности, он будет работать бесплатно, лишь бы кормили и учили.

В комнату, где находилась мандатная комиссия, Анатолий вошел настороженно. Он оглядел военных, сидящих за столом, покрытым красной скатертью, и остановился поодаль.　

— Ближе, ближе, — сказал сидевший в центре немолодой полковник. От уголков его улыбающихся глаз к седеющим вискам лучами расходились маленькие морщинки.　

Добрый взгляд полковника подбодрил Толю. Он почувствовал себя смелее.　

— Ближе, — повторил полковник, — так мы вас и не разглядим.　

Но вместо того, чтобы разглядывать шагнувшего вперед Анатолия, полковник опустил голову и принялся читать лежавшие перед ним бумаги. Потом спросил:　

— Панфилов?　

— Так точно, — по-военному отрубил Анатолий. — Курсант первого звена первого отряда Дзержинского аэроклуба города Москвы.　

Однако полковник уже не слушал его. Откинувшись немного назад, он дальнозорким взглядом рассматривал лежавший перед ним листок. Затем, не поднимая головы, а только вздернув брови, посмотрел на юношу.　

— Сколько вам лет?　

Толя обмер. Полковник продолжал смотреть ему прямо в глаза.　

— Уже шестнадцать, — чуть слышно сказал Анатолий.　

Глаза полковника перестали улыбаться. Взгляд не казался добрым.　

— Не годен, — сухо сказал полковник, — молод.　

Анатолий не двигался. Члены комиссии глядели на него сочувственно.　

Полковник закрыл лежавшую перед ним папку и взял другую. Но Толя не уходил. Полковник развел руками:　

— Обидно, конечно, но ничего не поделаешь. Мы не имеем права выпускать из училища несовершеннолетних летчиков. Вам нельзя будет доверить боевую машину.　

— Можно, — с неожиданной решительностью возразил Толя. — Посмотрите мои отметки.　

— Дело не в отметках, — сказал полковник, — достаточно того, что я посмотрел год вашего рождения.　

Однако папку с документами Панфилова все же опять подвинул к себе. Раскрыв продолговатую аэроклубовскую книжку, полковник задержал взгляд на маленькой фотографии, приклеенной в правом углу первой страницы. С фотографии смотрели удивленные глаза. Широко открытые, они больше всего выделялись на лице, по-детски округлом и нежном.　

— Хоть на пять лет оставляйте, а я отсюда не поеду, — насупился Толя.　

Полковник машинально перевернул страницу и стал с интересом разглядывать зачетную аэроклубовскую книжку юноши. Перелистав всю, передал ее пожилому худощавому человеку, судя по звездам на рукавах гимнастерки, комиссару. Поглядев на записанные в ней отметки, комиссар велел настойчивому юноше выйти.　

— А в училище примете? — спросил Толя.　

— Идите, потом посмотрим.　

Когда за Толей закрылась дверь, комиссар улыбнулся:　

— Любопытный малый. В его аэроклубовской книжке пятерок, как в арбузе семечек.　

— Вундеркинд, — засмеялся кто-то.　

Комиссар покачал головой.　

— Нет, это не «удивительный ребенок», а самый обыкновенный нашенский парнишка. Может, только посерьезней некоторых своих одногодков. Главное же, очень хочет летать.　

Он повернул лицо к начальнику училища:　

— Думаешь, он шутит, что никуда отсюда не уедет? — И сам ответил: — Вот увидишь, не уедет. И уж лучше сразу зачислить его курсантом. Из таких мальчугашек Чкаловы получаются.　

Вечером следующего дня Толя сидел в ленинской комнате за столом, покрытым кумачом. Нетерпеливо потирая лоб, юноша думал, о чем бы еще написать матери. О том, что было на мандатной комиссии, он уже написал. О том, как в коридоре его догнал старший лейтенант из комиссии и сказал: «Не горюй, мальчик, летать будешь», — тоже написал.　

Обмакнув перо в чернила, он снова начал писать:　

«В карантине мы всего были 3, 4, 5 декабря, но я за это время похудел, хотя кормят хорошо.　

Наконец, начали читать списки непринятых. Тут же дают литера на обратную дорогу. Многие не берут. Из нашего аэроклуба человек 18 уехало обратно.　

Но вот сегодня, 6 декабря, нам зачитали приказ о зачислении в школу, и я услышал свою фамилию. Меня зачислили!»　

Толя опять задумался. Кажется, написал обо всем. Он вынул из кармана маленькое зеркальце и незаметно, чтобы не увидели другие курсанты, заглянул в него. Из зеркала смотрело незнакомое лицо стриженого юноши. Толя усмехнулся. Вот бы сейчас появиться в Грохольском проезде.　

Никто бы не узнал его в военной форме. А мальчишки стаей побежали бы следом.　

Толя еще раз глянул в зеркало. Нет, что ни говори, а форма красивая. Особенно хороши голубые петлички с блестящими крылышками. Теперь сразу видно, что служит он в авиации.　

Спрятал зеркальце в карман и опять обмакнул перо в чернила.　

«Нам выдали все новое: белье, хорошие брюки галифе — шерстяные, синие. Гимнастерку зеленую, кожаные сапоги, шинель темно-серую и шлем со звездой, как у красноармейца, варежки, ремень, три платка и байковые портянки.　

Если удастся сфотографироваться — пришлю карточку. Аля с нашего двора тоже просила прислать фотографию.　

С завтрашнего дня приступаем к занятиям. Пиши, как живешь, как в Москве, что нового в нашем Грохольском проезде?　

Привет всем знакомым и родным».　

Хотел уже поставить подпись, но, вспомнив о чем-то, улыбнулся и добавил: «Как наша кошка и котята?»　

В пачке, перевязанной белой тесемкой, у Екатерины Васильевны и поныне хранятся конверты, открытки и по-солдатски сложенные треугольнички. Скупые, нередко написанные наспех еще неустановившимся почерком, эти письма как бы дополняют автопортрет.　

17 декабря 1939 года Толя писал:　

«Здравствуй, дорогая мама!　

Привет всем родным и знакомым, а также кошке с котятами.　

Я жив и здоров. Условия в школе отличные — только учись. Встаем в 6.30, ложимся в 23 часа. Занимаемся 10 академических часов.　

Сейчас занимаемся строевой и стрелковой подготовкой. Скоро перейдем на специальные предметы. В летний период переедем в лагерь. Времени на письма остается мало, а поэтому родственникам рассказывай обо мне сама.　

Мой инструктор тоже приехал в школу, и мы с ним попали в одну летную группу.　

Мама, числа 19 получу получку. Я ее пришлю тебе…　

Ну, а пока до свидания. Учиться и летать буду на «отлично».　

В другом письме:　

«Учусь на круглые «5». Получил уже вторую благодарность от командира эскадрильи за отличную учебу.　

Еще сообщаю о своей победе в летней практике. Вылетел самостоятельно. И вылетел первым…»　

Как ни тяжела была напряженная учеба, но ни в одном письме нет намека на трудности.　

«Живу очень хорошо, все в порядке. Учусь отлично. Сдаю зачеты по теории. Погода уже установилась, сухо, тепло. Скоро получим лётное обмундирование. Аэродром подсох. Живем весело, смотрели кинокартину «Истребители». Очень понравилось, потому что через несколько месяцев сам буду таким и летать буду на таких же машинах»..　

Кажется, совсем недавно начали приходить письма из Борисоглебска. А вот уже и последнее:　

«Здравствуй, дорогая мама!　

Шлю тебе свой сердечный привет. Живем хорошо. Все зачеты сдали. Теперь: наши дела отправили в Москву Наркому на утверждение и присвоение воинских званий.　

Больше писать нечего, остальное доскажу в Москве. Привет всем родным, знакомым и товарищам. Ответа не присылай.　

До свидания.　

Толя».